Нежное море

Они впервые встретились где-то в начале двадцатого века. Рафаил тогда запомнил Вову, как мальчишку, немногим старше Мурманска, с непослушными, вечно влажными волосами и большими, по-детски чистыми глазами. Приморскому же Архангельск запомнился как высокий молодой человек с ангельской внешностью – голубые глаза и длинные белые волосы, пряди которых Верфской периодически заправлял за ухо. «Ему подходит его название» - подумал тогда Владивосток, испугавшийся подходить и говорить это вслух. После они виделись очень редко, может, всего где-то пару раз. А когда пересеклись год назад, в восприятии Рафаила многое переменилось. Да и Вова поменялся – хоть и смотрел на Архангельск с тем же детским восторгом, уже вёл себя намного увереннее. Подошёл, начал заваливать вопросами, чем вызвал у стоящего неподалёку Петербурга сначала облегчённый выдох – Владивосток наконец нашёл новую жертву, - а потом умилённую улыбку. На некоторые вопросы Приморского стоящий рядом Рома реагировал не меньшим интересом – тоже смотрел на отца взглядом «расскажи-расскажи-расскажи», - а некоторые даже дополнял и задавал наводящие и уточняющие. Как вот это всё вылилось в то, что сейчас Вова сидел рядом, кутаясь в пушистый плед и прижимаясь плотнее, Рафаил не понял. Да и понимать особо не хотел – главное, что им обоим хорошо. Верфской приобнял Владивосток сильнее, а потом и вовсе завалил на себя. Приморский лишь улыбнулся, поудобнее устраивая голову на чужой груди и блаженно прикрывая глаза. Холодный климат Архангельска и разница в часовых поясах периодически Вову просто убивали, так что он каждый раз, как приезжал, первые пару дней валялся тюленьчиком, затаскивая своего возлюбленного к себе под бок и нежась в крепких объятиях. Рафаил на это смотрел с нежной улыбкой и, конечно, каждый раз нырял под тёплое одеяло, устраиваясь поудобнее. Особенно зимой, когда из кровати вылезать вообще не хотелось. Тогда они могли целыми днями валяться, обнимая друг друга и болтая о чём-то или, наоборот, лёжа в тишине и покое. Рафаил предпочитал сам приезжать во Владивосток. Там и климат помягче, и места не такие привычные и замылившие глаз, и Вова там буквально расцветал – его несколько детская, милая Архангельску страсть к миру, к жизни возвращалась, а приправленная любовью к Верфскому и заботой о нём и вовсе заставляла Рафаила забыть о всех тяготах, обидах и даже о своём возрасте. Он снова смеялся, радовался каждому моменту, интересовался чем-то. Где-то Архангельск вычитал фразу: «тот, кто тебя по-настоящему любит, заставит тебя влюбиться в самого себя». И Вова заставлял. Как-то ненавязчиво, может, даже неосознанно, но Приморский показывал Рафаилу, насколько тот особенный, как минимум, в глазах самого Владивостока. И Верфской верил. Безоговорочно, безусловно, без доказательств. Однажды, когда Архангельск пожаловался на мешающие волосы, резинку для которых забыл у себя, Вова дал ему какую-то красивую палочку – японскую заколку канзаши. Даже научил ей пользоваться. Купил он её, «потому что красивая», и так ни разу и не воспользовался – волосы слишком короткие. Зато вот Рафаилу пригодилась. К тому же, понравилась – удобная и красивая. Ну, Вова и подарил. А на следующий праздник – кажется, это был День защитника Отечества, - подарил ещё одну, деревянную, с узорчатой резьбой и подвесочкой в виде птицы сверху. Верфской её потом вечно таскал. - Когда это Вы, Рафаил Фёдорович, успели японской культурой увлечься? – с доброй усмешкой спросил Великий Новгород на очередном собрании округа, кивая на заколку. - Мне подарили, - равнодушно ответил Архангельск, внутренне довольно улыбаясь. Да и вообще, с тех пор, как Раф и Вова сошлись, многие в СЗФО начали что-нибудь говорить по поводу Верфского. - Вы стали более позитивны, - отметил как-то Романов. - Ты улыбаться умеешь? – удивился Петрозаводск, заметив, как Рафаил с улыбкой смотрит в телефон (куда пришло сообщение от Вовы). - Прям расцветаете на глазах, - хохотнул Великий Новгород. – Влюбился, что ль? Раф на этот вопрос закатил глаза. Но мысленно лелеял их с Вовой отношения. Он и правда давно не чувствовал себя так хорошо с кем-то. Рома не в счёт – он ребёнок Архангельска и долгое время был единственным лучиком света в его тёмном мире. А Приморский был только рад делать Рафаила счастливым и возвращать в юность, где не было проблем. А ещё Вова был очень нежным во всех планах. Архангельск предполагал, что со столь миловидной внешностью Владивосток наверняка уже хоть где-то хоть с кем-то целовался, но… нет. После их первого поцелуя – мягкого, почти детского, - Вова, краснея, признался, что это в принципе его первый поцелуй. Раф только ласково улыбнулся и накрыл чужие губы своими второй раз. И Приморский до сих пор стеснялся, розовел щеками и отводил глаза каждый раз, когда сам же и лез с «телячьими нежностями» к своему парню или тот сам это делал. Честно говоря, Верфской не замечал за собой любви к проявлению каких-либо чувств до начала их с Вовой отношений. Только потом понял, что его забота о Роме, переходящая порой в излишнюю опеку, и есть то самое проявление. Указал ему на это, правда, тоже Владивосток: «ты так мило проявляешь свою привязанность» - улыбнулся тогда он Рафаилу, смотрящему вслед ушедшему гулять Мурманску. Вова одним своим существованием рядом воскрешал в Архангельске то, что, казалось, померло ещё веке в восемнадцатом. Интерес к жизни, способность видеть красоту, радость, улыбки и любовь…