Буря и штиль

Каждый раз, когда Москве было страшно, он только жмурил глаза и закрывал уши. Кошмары навещали его часто, и их появление обыкновенно предвосхищала боль в шрамах: застарелых, бугристых, расчерчивающих его спину кривыми полосами. Между лопаток их было побольше, — там они скапливались в целое созвездие наслаивающихся друг на друга линий — ближе к пояснице они мельчали, становясь меньше. Удары плетей обыкновенно проходились на верхнюю часть: в этом и была основная причина такого неравноценного распределения. Шрамы болели, но Москва предпочитал об этом никому не сообщать. И не то, чтобы ему было приятно сносить это глубокое, коренное жжение: просто мазью он дотягивался через плечо плохо, а попросить помазать — как-то неловко. Трогать взбухшую и неровную кожу неприятно даже на тактильном уровне. Каждый раз, когда Москве было страшно, он только жмурил глаза и закрывал уши. Не только в прямом смысле: он предпочитал игнорировать свой страх и свои застарелые воспоминания, заталкивая их поглубже, в самые потемки. За мансардой силы, могущества, опыта — за его проворностью, умением защищать скрывался не Михаил Юрьевич с его хитрыми и наглыми голубыми глазами. За ней скрывался Миша, так и не выбравшийся из своего внутреннего ада. Он явственно ощущал его, когда, лежа на ноющих и горящих от боли шрамах, позволял себе немного расслабить поток болезненных мыслей. Когда переставал себя контролировать: когда вспоминал и всполохи огня, и душащую веревку на шее, и стертые до крови ноги, и монгольские юрты — одновременно и холодные, и невозможно душные. Тиски в висках, дрожь в груди и дребезжащая страшным огнем боль в спине. Миша до сих пор помнил, что если кричать и умолять погромче, есть шанс, что тебя перестанут сечь чуть раньше. Это же и распространялось на Есугея: держаться, не вырывать связанных рук и ног, скулить погромче, признавать власть. Его хотели унизить, смешать с грязью — и он вдоволь это дозволял. Знал, что никакой практической пользы сопротивление не несло: могут только щиколотки переломать, чтобы точно никуда не сбежал. И боль была такой горячей, как языки пламени — те самые, что касались его кожи тысячи раз. И сукровица, мешаясь с кровью, капала, и счет времени терялся от безумства — сухого и медленного, как смерть. Москва хватается за простынь рукой и жадно тянет воздух. Вернуться назад, чуть пораньше… До Есугея, до первого сожжения. В запах зверобоя, в густой и звучный голос отца, в руки Мити, державшие его так ласково и убаюкивающе, что ему совсем ничего не приходилось бояться. В тех воспоминаниях ад снова отступал назад. В них по-прежнему был перец, ведь падать с холма и раздирать в кровь коленки было больно, а укусы ужиков в высокой траве долго ныли и набухали, но у тогда у Миши был дом, сияла улыбка на губах, а Москва таскала ему перебитых воробьев и складывала их в уголке, прежде чем запрыгнуть на лавку и приняться вылизываться. Ладонь, цепляющая простыни, расслабляется, и Миша делает первый глубокий вздох, ощущая не сжигающие всполохи пламени, а тепло печи и сухую, прохладную ладонь в волосах. Страх отступает с каждым ударом пульса все сильнее, и Мише больше не приходится жмуриться. С тихим мр-р-мяу на постель вскакивает Москва, прокрадываясь к хозяину мягкими лапками. Теплый шершавый язык касается мокрой и соленой кожи: только тогда до Миши доходит, что он заплакал. Перекатившись на бок, он обхватывает Москву, звучно возмутившуюся, в объятиях, и прикрывает смоченные влагой ресницы снова. Ад снова скрывается за плотным занавесом, давая место тишине и усталости. Сон накрывает его густой, как парной кисель, волной, приглушая и жгущую шрамы боль. Ад вернется снова, и тогда Москве снова придется зажмуривать глаза и закрывать ладонями уши. Но пока после него, как по часам, накатывает штиль, он в силах его нести его с собой дальше.