Неизбежность

      Этот разговор никогда не заканчивается. Затрагивает ушедшее и грядущее, смеет принимать формы тревожного таинства исповеди, а, даст Бог, и дружеской беседы, оставляющей на сердце необъяснимую тяжесть, но никогда не заканчивается. Их всегда двое.              — Смерть неверного — не есть убийство, Авлус.              Мотивы инквизитора Авлусу ясны не в полной мере, но, будь целью — выжечь эти слова клеймом на услужливо вывернутой наружу душе, тот справляется на славу. Шериф не нарушает традиции, в ответ сдавленно втягивает воздух в мощные лёгкие. Не затем, чтобы ответить мгновенно: лишь сполна пользуется выразительной паузой, которую выдерживает Авральд.              — Клянусь, святой отец, ты меня так в гроб сведешь скорее моей службы.              — Авлус...              — Хотя, право, какой там службы — все головы на отсечение да бумаги и печати.              — Авлус.              — Грех жаловаться, не поспоришь, раз таков мой...              В келье раздается удар тяжёлого кулака по крепкому дереву.              — Авель! Помолчи, говорю, дурак старый! — восклицает Авральд тяжёлым грохочущим голосом, коим строить не церковный хор, а ряды облаченных в доспехи воинов.              Шериф в ответ, даже не вздрогнув, мягко усмехается.              — Дак я ж уродился, милый друг, двумя годами тебя позднее.              Инквизитор в жесте сдержанного раздражения закатывает глаза и обречённо взмахивает рукой, едва не всколыхнув воздух в достаточной мере, чтобы погасить ближайшую свечу. Установившаяся ненадолго тишина тревожится одним лишь скрежетом шлема, задетого бедром, по лавке.              Исключений Авлус не любил. Ни в делах королевства, ни в вопросах морали, но отчего-то с легкостью проглатывал свою дурную повадку расхаживать по залам и покоям с покрытой головой, когда дело касалось старого друга и священных стен.              — Давно ты так меня не звал, Авральд, — лицо шерифа, изборожденное багровыми шрамами от колдовства, формой напоминающими ни то жирно и неумело обведенные изгибы молний, ни то оголённые отростки векового дерева, едва заметно, в самых кончиках губ, украшается улыбкой. — Авелем.              Святой отец, до этого момента напыженный, как почтовый голубь в снегах, не сдержавшись, улыбается в ответ. Где-то там, под пышной ухоженной бородой, по которой стремительно растекается седина.              — Я тебе вот о чем, — низкий голос смягчается вслед за взглядом чуть запавших глаз, давно утративших цвет, что мог бы описать смотрящий. — Не кори себя. Знамо тягостно, но долг твой священен и способствует чистоте: что в рядах воинских, что среди доброго люда.              — Сомнения — испытание Господне?              Верховный инквизитор кивает уверенно, нарочито медленно, в ответ шериф неопределенно склоняет голову.              — Значит, так тому и быть, — по изуродованной половине лица рыцаря от мрачного жеста пускаются в пляс новые отсветы огня, направляясь к крупному, напоминающему звезду, блику в слепом глазу. Он, о чем-то задумавшись, делает паузу. — Слышал последние герцогские указания?              — Разумеется.              «И?» — читается во взгляде шерифа лучше, чем читалось бы в нотах хриплого голоса.              — Я разделяю военные решения герцога Морока в полной мере, Авлус.              — По меньшей мере... — казалось, он выбирает слово наиболее пристойное из приходящих на ум, — необычно видеть вас в согласии.              — Будь он мне хоть отвратительнее беса, отрицать действенность распоряжений я не смею, как раб Божий, не лишенный зрения.              Авлус поджимает губы и одаривает Верховного Инквизитора взглядом, оформленное и глубокое беспокойство в котором различить возможно лишь с высоты декад крепкого знакомства. На эмоции Авлус муж скупой, в особенности за узкой прорезью шлема; кроме того, холод его голоса не располагает к близости ни в единой из ее форм.              — Порой мне думается, что для герцога полки и батальоны — лишь пометки на бумагах рапортов и хроник, — пользуясь промедлением опустившего брови к переносице Авральда, Авлус понижает голос до шёпота, сердечного, различимого разве что по движению потрескавшихся губ. — Для тебя каждая душа Инквизиции была бесценна.              Шериф готов поклясться, что в стенах кельи становится холодно. Не подобно, однако, холодам морозных ветров, накрывающих Аррат Андо, но иначе: будто бы сам воздух впивается в кожу сотнями крошечных игл.              — И не отрекаюсь я от своего суждения, сколько бы лет ни прошло, — на морозе мягкие настроения служителя веры растворяются без следа. — Но в одном я все же заблуждался.              Авлус смотрит. Внимательно, в смирении с тем, куда на этот раз повернул их разговор. На двух языках вспыхивает горечь. Сносимая, несомненно, но до чего же гадкая.              — ...Так сталось, что жертва — есть неизбежность.              Верховный Инквизитор говорит. О трусости, о холодном герцогском уме, о войне, вязкой и болезненной, на Северной земле и одному Богу известно, о чем еще. Авлус давно не слушает, в его опустевшем разуме эхом колокольного звона разносится слово «неизбежность». Отчего-то ставшее воплощением многолетних кошмаров, изнурительных смятений и разочарований, оно пробивает крепкое тело крупной дрожью.              Этот разговор никогда не заканчивается.              Скамья издает тихий, но от того не менее душераздирающий скрип, а железный шлем с грохотом падает на пол, стоит силуэту шерифа, размеченному светлыми контурами в полумраке, надломленно перегнутся пополам, впиваясь локтями в колени, а мозолистыми широкими ладонями покрывая влажные глаза. Голос замолкает. Верховный Инквизитор поднимается с места, чтобы, положив тяжёлую руку на плечо, заключить Авлуса в крепкое объятие.