Любить тебя; быть с тобой; жить для тебя

             Феликс нежный и ласковый. Его хочется постоянно обнимать и невинно целовать в щёки; хочется вечно лицезреть его улыбку и так же морщить нос, растягивая уголки губ.       Феликс невероятный. С ним всегда хорошо и уютно. С ним и в огне гореть не страшно и в ледяную воду сигануть с разбега; да с ним и на край света отправиться можно.       И главное — с ним.       Хёнджин всегда смотрит на него так, словно он самое важное, что есть в его жизни. Словно, лучше не было и точно не будет.       И возможно, так и есть.       Хёнджин ни разу не пожалел за столько лет, что однажды по пьяни честно признался в своих чувствах, потому что с Феликсом хорошо.       Феликс добрый и понимающий. Всегда тут как тут, стоит только повесить нос или улыбнуться. Он просто всегда рядом.       Хёнджин наивно полагал, что долго это всё не продержится. Сломается хлипкая конструкция и рухнет, создавая клубы пыли.       Почему?       А всё просто — они разные.       Слишком разные, чтобы быть вместе. Хёнджину часто нужно уединение, чтобы набраться сил и энергии; ему жизненно необходимо быть в одиночестве, чтобы держаться на плаву. Феликс же прилипчивый; ему нужны люди вокруг двадцать четыре на семь, чтобы не падать духом.       И это много значит. Хёнджин был уверен, что устанет от надоедливого Феликса очень скоро, несмотря на то, что ощущал к нему — абсолютно точно — чувство любви.       И так не получилось.       Феликс словно чувствует его на ментальном уровне: обнимает крепко, когда это действительно нужно, и проходит мимо, не задавая вопросов, если Хёнджину в эту секунду этого не хочется. Иногда складывается ощущение, что Феликс мысли читать умеет. И даже если не так, то Хёнджин научил себя не думать плохо, чтобы вдруг не обижать его.       Хёнджин думает: "Не сейчас, пожалуйста" каждый раз, когда не хочет быть в окружении кого-то, и остаётся один. Как это работает? Точно сказать невозможно. Однако вселенная на его стороне. Или это Феликс настолько понимающий, что по взгляду читает?       Хёнджин всё ещё не знает.       Хёнджин просто любит его всем сердцем.       Ничего неважно, когда он рядом. Ничего больше не нужно, когда он обнимает крепко-крепко и щекочет кончиком носа чувствительную кожу на шее.       Ничего.       И Хёнджин спокоен. Всегда спокоен и рационален, но иногда захлёстывает волна чувств и не поддаться порыву не удаётся. И где бы ни были, и что бы ни происходило, и как много чужих глаз ни пронзали.       Хёнджин обнимает его и тихо-тихо шепчет на ухо, что любит, что важен, что нужен. Он чувствует, как у Феликса резко ускоряется пульс, а дыхание сбивается. И нет уверенности от чего конкретно — от трепетных слов или того, что они на сцене; и будь микрофон чуть более чувствителен, все всё услышали бы.       — Хённи, ты чего? — шепчет Феликс так же тихо и в самое ухо; отстраняется и смотрит широко раскрытыми глазами.       Хёнджин только улыбается.       А что тут скажешь? Просто посчитал нужным напомнить; посчитал необходимым сообщить; посчитал обязанным известить; и ещё двадцать семь синонимов, а суть всё та же.       Хёнджин его просто очень сильно любит.       Любит его целовать, любит обнимать, любит болтать о глупостях и сидеть в тишине. Хёнджин любит его так же сильно, как любит быть в одиночестве. А ещё очень сильно любит его в одиночестве рисовать по памяти.       Хёнджин знает наизусть его тело и на пути к познанию души. Он знает, сколько у Феликса родинок, и количество веснушек тоже знает; подсчитывал, когда тот спал на соседней подушке.       Хёнджину нравится на него смотреть, и слушать его тоже нравится. Нравится дразнить, чмокая в губы, когда Феликс рассказывает о чем-то несомненно важном, или рисуя узоры на его шее кончиком пальца, вынуждая, забывать, о чём вещал.       И Феликс не злится; лезет целоваться и кусает губы, чтобы неповадно было, или щекочет, выводя на заразительный смех. Феликс просто слишком хороший и мстит чем-то приятным.       И сам он весь приятный.       Хёнджин притягивает его к себе за шею, заставляя соскользнуть с соседней подушки, чтобы поцеловать, и проводит языком по любимым губам. Феликс прикрывает глаза и расслабляется, слегка прикасаясь ладонью к рёбрам старшего.       Хёнджин касается его так нежно и осторожно, словно перед ним хрусталь, обрамленный самым дорогим камнем мира; одно неверное движение и скол останется. Однако Феликс не хрустальный и даже не из золота, чтобы так его беречь. Хёнджин в это не верит. Аккуратно поглаживает его скулу подушечкой большого пальца и ласково целует, с трепетом сминая чуть покрасневшие губы своими.       Хёнджин всей душой холит этот момент, потому что это Феликс. И с ним по-другому никак. Каждая секунда незабываема и неповторима.       Хёнджин так сильно его любит. Любит целовать, любит обнимать, любит просто быть рядом. Потому что это же Феликс — его маленький лучик света.       Хёнджин резко привстаёт, опираясь на локоть, и нависает над Феликсом. Отрывается от покрасневших губ и чмокает в нос, а затем в щеки, оставляя много-много коротких поцелуев на всём лице, заставляя младшего тихо хихикать. И улыбается сам.       Феликс морщится, а следом обвивает ладонями его лицо, чтобы притянуть к себе и впиться в губы, крепко целуя. Хёнджин ставит колено меж разведённых бёдер и цепляет пальцами край футболки Феликса, чтобы аккуратно огладить бока и просунуть руки под поясницу, вынуждая выгнуться.       Феликс улыбается ему в губы, и у Хёнджина мурашки ползут по коже.       Очаровательный.       Хёнджин спускается поцелуями к шее, проводит языком по ключице, и тянет за край футболки, заставляя приподняться, чтобы снять её. Он ведёт влажную дорожку вниз по груди ко впалому животу и оставляет несколько невесомых касаний губами на тазовых косточках, прежде чем стянуть с Феликса домашние штаны, под которыми как всегда ничего нет.       Хёнджин целует выпирающую косточку на лодыжке, а затем прикладывается губами к коленной чашечке, чтобы следом провести языком по внутренней стороне бедра. Феликс судорожно выдыхает, медленно моргая, и проводит ладонью по волосам старшего, заправляя несколько прядок за уши.       Хёнджин морщит нос в улыбке и целует головку твёрдого члена, сразу же проводя языком по уздечке. Внимательно следит за искажающимся лицом младшего, который закусывает губу, шумно выдыхая, и обвивает орган губами. Феликс тихонько скулит, когда Хёнджин медленно насаживается практически до основания, и сжимает простынь между пальцами.       Нежный.       Хёнджин выпускает член изо рта и мажет языком по поджавшимся яичкам. Он привстаёт, чтобы просунуть руки под бёдрами младшего и потянуть на себя, при этом разводя его колени шире. Феликс откидывает голову на матрас, потому что уже соскользнул с подушек, и зажмуривается, жуя свои губы.       Хёнджин снова мягко целует внутреннюю сторону его бедра и касается кончиком языка тугого колечка мышц, заставляя дёрнуться.       И Феликс всегда такой. Он точно знает, что произойдёт в следующий момент, и неожиданностей ждать не приходится, но тем не менее каждый раз вздрагивает так, словно это их самый первый раз, когда они только-только привыкают друг другу и сами не знают, что сделают в следующий момент.       Однако оба знают.       Хёнджин влажно лижет судорожно сжимающуюся дырочку, толкая язык внутрь, и чувствует, как Феликс мелко дрожит под ним, душа скулёж, кусая ребро ладони.       И это мило.       Хёнджин обводит кончиком языка контур колечка мышц и прикладывается к нему губами, нежно целуя. Словно это не что-то пошлое — словно это что-то невинное. Что-то трепетное, от чего сердечко щемит и под ложечкой сосёт.       И Хёнджин всегда такой — ласковый — рядом с ним. Он точно знает, что Феликс ему доверяет. Доверяет самое ценное — самого себя. Самого солнечного мальчика в мире. Доверяет в надёжные руки Хёнджина, который не подведёт, который не может иначе, кроме как нежно и чутко, обращаться с ним.       Хёнджин вновь оставляет россыпь поцелуев на подрагивающих бёдрах и широко мажет языком по дырочке, а в следующее мгновение накрывает губами головку члена. Он прислоняет измазанные лубрикантом пальцы к отверстию и аккуратно толкает их внутрь, медленно и с наслаждением отсасывая самому лучшему парню на свете.       Хёнджин растягивает Феликса неторопливо и достаточно осторожно, чтобы ему нравилось. Он сам виляет тазом в попытке насадиться глубже, но старший всё ещё остерегается резких движений. Из-за плотного графика, бесконечных съёмок и репетиций они практически не бывают вместе, посему и осторожность не помешает.       — Ахх, пожалуйста...       У Хёнджина холодок по спине пробегается от тонкого голоса Феликса. Обычно его тон гораздо ниже и оседает прямо на барабанных перепонках, но сейчас... Сейчас он льётся в уши мёдом, а на ощупь как самый бархатный и нежный шёлк.       — Так хорошо, Хённи, пожалуйста....       У Хёнджина желудок сводит и колени подрагивают. Ему так нравится... Слишком нравится такой нуждающийся Феликс.       Хёнджин толкает пальцы глубже, добавляя третий, и с замиранием сердца наблюдает за тем, как выгибает его любимого мальчика, когда проходится по комочку нервов внутри. Он активнее двигает пальцами, сгибая и разгибая их внутри, продолжая ласкать языком головку члена.       Феликса трясёт, и он хватается буквально за воздух в попытке остаться здесь и сейчас. Хёнджин с огромным трудом контролирует себя, медленно сбавляя темп и отстраняясь практически полностью. Феликс разочарованно выдыхает, но его губы мгновенно накрывают, пленя нежным поцелуем.       Хёнджин проводит ладонью по щеке младшего и соприкасается с ним лбами, потираясь кончиками носов друг о друга. Он прислоняет головку члена к подготовленной дырочке, аккуратно проникая внутрь, и ловит губами стоны Феликса.       Хёнджин выжидает мгновение перед тем, как начать двигаться, и немножко утопает в переизбытке чувств. Ему так это нравится. Так сильно всё это нравится, что мир бы к ногам младшего положил. В эту секунду точно да. Да и в любую другую тоже — да.       Сбитое дыхание обжигает кожу, робкие касания полосят по телу, оставляя ожоги, а внутри Феликса так тепло и узко, что выть хочется. Однако Хёнджин сдержан и вынослив. Он осторожно виляет бёдрами, и Феликс двигается ему навстречу, давая разрешение.       Феликс стонет что-то нечленораздельное, утыкаясь носом в шею, и жмётся крепче, словно стараясь раствориться в чужом теле. И Хёнджин тоже это чувствует. Он лижет приоткрытые губы напротив из желания коснуться и учащает темп проникновения, старательно меняя угол из раза в раз. Едва Феликса выгибает по новой, толчки становятся более размеренными и однонаправленными.       — Пожалуйстапожалуйстапожалуйста.... — хнычет младший, и у Хёнджина самого звёзды мелькают перед глазами.       Податливый.       Хёнджин обвивает его член кольцом из пальцев, подстраивая движения руки под собственный темп, и крадёт каждый стон, каждый судорожный вздох, каждый хрип с губ Феликса.       Он так его любит.       Не в эту секунду. Не только в эту секунду. Всегда. Просто очень сильно любит.       Хёнджин срывается на скулёж, кончая внутрь, не успевая вынуть — или не хотя. И доводит Феликса до блаженного ощущения ладонью.       Хёнджин целует его в висок, а затем — в скулу, в конце концов припадая к губам, чтобы запечатлеть момент.       И так трепетно, так чувственно, так мимолётно...       Невероятно.       Хёнджин жмётся носом к шее Феликса и целует в ключицу, пока его ласково гладят по голове, приминая ладонью взъерошенные волосы. И всё неважно в этот момент. Ничего не имеет значения, когда они рядом. Когда вот так вот.       Неважно, что сейчас четыре утра, а они так и не спали. Неважно, что через час начнется репетиция, а через семь — съемки шоу. Неважно, что их снова рассадят по углам, и стафф будет злобно зыркать только из-за взглядов, обращённых друг на друга. Неважно. Они всё равно будут смотреть. Глаза в глаза. И если провести лучи по направлению, то они совпадут. И к чёрту этот стафф. Они же, в конце концов, не повыкалывают им глаза за это, верно? Хотя иногда так кажется, и холодок бежит по венам.       В любом случае — неважно.       Есть ещё целых пять минут, по ощущениям, длиною в вечность, когда можно тихонько лежать в мягких теплых объятиях друг друга. И пока это так, всё хорошо.       — Я люблю тебя, — шепчет на грани слышимости Феликс.       И этого не нужно было говорить, чтобы знать. Хёнджин и так чувствует.       Но...       — И я люблю тебя, мой солнечный мальчик, — мурлычет в ответ, отрывая голову от чужого плеча, и целует в кончик носа. — Очень.