Влюбиться в сказку

На балконе ветер щекочет макушку, приятно ласкает лицо и руки, залезает под рубашку, обнимает под животом и гладит ребра. Субин сидит один, наедине с очаровательной чайной кружкой, заимствованной из здешнего сервиза, и из того же сервиза чайником, немного поцарапанным сбоку — видимо, постарался предыдущий постоялец. Или, может быть, тот, что перед ним — кто их разберет. Под балконом — море. Огромное, широкое и синее, полотном огибающее берег и убегающее вдаль. Субин цедит чай из кружки, полностью взглядом утонувший в раскинувшемся виде, завороженный гулко перекатывающимися волнами, шелестом бьющейся самой с собой воды. Теперь он здесь надолго, и потому планирует взять от моря все, что то может ему дать, и, может быть, даже немного больше. Енджун по телефону предлагает ему устроить курортный роман, медленно перетекающий в свадьбу, но Субин вежливо отказывается. Ему нравится одиночество. С тех пор, как он уехал из Сеула, ему бывает пусто, но он предпочитает игнорировать саму суть понятия. Одиночество — просто время побыть с собой наедине, только и всего. Он делает глоток, и чай расцветает внутри теплыми всполохами. Спокойствие, так хорошо окутавшее его мысли и атмосферу вокруг, рвет неприятный писк-звонок в дверь. Субин морщится. Прекрасно зная, кого принесло, он едва заставляет себя вынуться из кресла и, как старик, доверяя перилам, прошуршать вниз, к двери. За дверью мнется, чересчур очевидно не для моря накрашенная и одетая не в гавайскую рубашку, Мина. Мина уже успела рассказать ему, что любит ананасы, яблоки и протеиновый шоколад, что самые лучшие цветы — гвоздики, что нет ничего полезнее спорта холодными зимними вечерами, что сахар вреден, что дорамы нужно выбирать по превью и что английский не заслуживает быть международным языком, а теперь она стоит и мнется у него на пороге с персиками в пакете. — Привет, — Субин старательно делает вид, что не огорчен ее появлением. — Это персики? — Это персики, — она кивает и заводит руку за спину, явно стесняясь. Молчит, набираясь смелости, и Субин уже сам почти подписывает себе смертный приговор, но она все же опережает. — Могу я зайти? — Конечно, — внутри Субин полон собирающейся в одну большую кучу боли, но снаружи выглядит достаточно дружелюбно, чтобы Мина не бросилась с криками в другую сторону, позабыв об укатившихся персиках. Они сидят в тишине. Мина режет персики, а Субин наблюдает за тем, как по воле ветра танцуют прозрачные шторы. Он знает, чего хочет Мина, знает, что нравится ей, но отношения не в его интересах. Особенно с ней. Проблема не в Мине конкретно, а, скорее, в том, что она девушка. Субину не нравятся девушки. Об этом не знает никто, даже его друзья: все видят в нем тихого закрытого юношу, может быть, немного стеснительного, капельку привередливого. Но не гея. И Субин не хочет в ближайшее время менять положение вещей. — Здесь водятся акулы, — внезапно говорит Мина, аккуратно раскладывая нарезанные персики по тарелке. — И, говорят, русалки. Подплывают слишком близко к берегу. — Вот как. Женщины — удивительные существа. Нести полную чушь с серьезным лицом — умение, взращенное, наверное, с самого рождения. — Расскажи мне еще о русалках, — он решает поиздеваться, потому что чертовски устал от чужих людей в снятом им доме, особенно от людей, которые на что-то надеются. — Что ты знаешь о них? — Да не особенно много, — Мина говорит громче, пока моет руки гремящей струей воды из-под немного ржавого крана. — Знаю про Тритона, хвосты и прочее всякое. И про то, что они, кажется, едят людей. — Разве это русалки? — Не знаю, — Мина подталкивает к нему тарелку. — Ешь персики.

***

Субин собирается идти купаться ближе к ужину, но вспоминает про отчеты и незаполненные графики. Работа съедает незабываемо прекрасный закат, багряную тихую воду, непонятный перекус и долгое сидение в тишине. Через какое-то время, оторвав себя от созерцания отражающейся в море луны, он решает, что надо поесть, и пытается найти что-то съедобное в пустом доме. Тогда же он решает спуститься к морю. Упираясь пятками в песок, он почти сбегает по крутому холму, поднимая клубы песочной пыли. Несмотря на то, что солнце давно исчезло, луна выступает отличной ему заменой, так что Субин может позволить себе насладиться пейзажем: понаблюдать за тем, как бьются друг о друга, с шумом, вспениваясь, волны; постоять в тишине, растворяясь в запахе морской соли. И он, настроившийся уже на одинокое свидание с морем, чувствует себя разочарованным, замечая совсем близко к берегу чью-то наполовину скрытую водой фигуру. И едва успевает утешить себя мыслью, что ночную лунную тишину у него никто не отнимет, как раздается тихое: — Пожалуйста, помогите! Вы не знаете, как определить, сломалась ли рука? Субина будто током прошибает. Разве он похож на доктора? — Не думаю, что смогу помочь, — честно говорит он. — Я совсем не разбираюсь. — Пожалуйста, — голос почти умоляющий. — Я просто совсем не знаю, что делать. — Хорошо, — Субин сдается обстоятельствам. Наверное, потому что терять ему нечего. — Вылезайте — посмотрим. Вместо ответа раздается тихий всплеск. Потом еще один, знаменующий, видимо, раздумья. Потом еще. Субин поводит плечами — похолодало. — Я не могу вылезти, — наконец смущенно объявляет голос. — Почему? Повисает еще одна смущенная пауза, и Субин на чем свет стоит ругает себя за решение отправиться так поздно на легкую морскую прогулку. Лица его ночного собеседника не видно, но Субин почему-то уверен, что тот красив. Это успокаивает. Немного. — Я обнажен, — признается наконец голос. — И я… стесняюсь. — Ты хочешь, чтобы я зашел и посмотрел на твою руку? Субин не знает, почему вдруг решил, что ему позволено было перейти на «ты», но это кажется само собой разумеющимся при разговоре с голым парнем, стоящим с ушибленной рукой по колено в воде. А еще не знает, почему все еще стоит здесь, болтая с кем-то нерешительным и явно очень несчастным, вместо того, чтобы разгуливать по побережью, размышляя о чем-нибудь околоинтеллектуальном. — Нет! — ответ звучит так резко, что Субин испуганно вздрагивает. Этот застрявший в воде человек в гроб его сведет. — Тогда что мне сделать? — он пытается быть раздраженным, но раздражение, будто испуганное чем-то, напрочь отказывается появляться. И его вновь настигает испуганное молчание. — Я уйду, если ты не решишь, что мне делать, — напоминает Субин. — Мне будет очень жаль оставлять тебя здесь одного, но ничего не поделаешь. — Но я действительно обнажен, — жалобно раздается в ответ. — И где твоя одежда? — Субин должен бы был начать терять терпение, но вместо этого становится почему-то только интереснее. — Не голым же ты сюда пришел. — Она… не здесь, — раздается смущенное из темноты. — Я уплыл оттуда. Я очень хорошо плаваю. Приплыл сюда с другого пляжа, но ударился о камень и теперь рукой даже двинуть не могу. Очень боюсь, что сломал. Просто до этого никогда ничего не ломал, не знаю, как выглядит. А ты? Кое-что Субин действительно ломал — руку на выпускном. А еще он действительно знает, как выглядит внутренний перелом — память хранит воспоминания. — Стой там, я посмотрю. Ответа он не дожидается, и снимает шорты, пока на него, он уверен, пялятся во все глаза. Наверняка испуганно. Субин понятия не имеет, что не так с этим человеком, но есть в нем при этом что-то такое, что заставляет его раздеться до трусов и, не имея запасных, шагнуть в ночную прохладную воду. — Погоди, — он ступнями в воде, когда его окликают тихо и смущенно. — Обещай, что никогда никому не расскажешь о том, что увидишь. Ладно? — О сломанной руке? — усмехается Субин, неожиданно для себя замечая поселившееся в сердце что-то, похожее на тревогу. Не на тревогу, нет — на предвкушение. Он неосознанно обхватывает себя руками, медленно толкая коленями черную, расходящуюся кругами воду, всплесками нарушающую повисшую между ними интригующую тишину. Он понятия не имеет, что именно может обнаружить, и это одновременно пугает и завораживает. Внезапно вспоминаются слова Мины: «русалки едят людей». Что ж, лучше бы это было неправдой. Конечно, скорее всего, сказка навсегда останется сказкой, но никто и ничего сейчас, когда луна замерла над кусочком корейского пляжа, не заставит его думать, что ночной незнакомец — обычный человек. В абсолютной тишине он наконец подходит достаточно близко и, несмотря на скудное лунное освещение, видит все: очаровательное лицо, широкую спину, мокрые черные волосы, даже россыпь родинок. И хвост. Его новый знакомый сидит на нем, баюкая согнутую в локте руку, и выглядит очень несчастным. Субин не знает, как называется состояние, в котором ты оказываешься, когда то, во что ты всю жизнь не верил, внезапно материализуется прямо перед тобой. Но это определенно что-то странное. Он тупо стоит, уставившись на хвост, пока русалка не машет перед ним свободной рукой: — Эй. Ты пришел помочь, а не пялиться. — Извини, — послушно говорит Субин и опускается на колени, аккуратно касаясь пальцами чужой кожи. Рука не выглядит сломанной. Распухшей и явно обо что-то хорошо треснутой — определенно, но точно не сломанной. Субин смотрит одновременно на руку и на хвост, будто пытаясь у себя в голове уложить оба эти понятия в одном человеке. — Обыкновенный ушиб, — он напоследок мягко проводит подушечками пальцев по ладони, и русалка вздрагивает. — Тебе нужно ухаживать за ней. Чтобы зажило быстрее. — Что нужно делать? — тот принимает руку обратно в объятия, а Субин забывается, глазами вновь останавливаясь на поразительно красивом лице. Русалки все прекрасны по умолчанию, или он — редкое исключение? — Как тебя зовут? — Субин вдруг вспоминает о вежливости. Может быть, потому, что про себя называть очаровательного юношу русалкой порядком осточертело. — Кай. И я не смогу уплыть отсюда, пока все не станет как прежде. Голос Кая дрожит от паники и, наверное, боли. Субину хочется помочь ему до дрожи в коленках, несмотря даже на то, что его все еще окружает ощущение, что, стоит моргнуть — Кай исчезнет, оставив после себя только рябь на темной воде. — Я Субин. И, если ты согласишься подождать, я принесу тебе мазь. Она уберет боль. Кай молча кивает, и Субин с плеском разворачивается, устремляясь к берегу, оставляя согнувшуюся русалку в одиночестве сидеть в воде по пояс. Он трясущимися руками находит в коробке-аптечке мазь от ушибов, на всякий случай захватывает бинт и коробку обезболивающего, понятия не имея, как вообще лечат русалок. То, что Каю больно — очевидность, но сработает ли человеческое обезболивающее? Субин встряхивает головой, пытаясь нагнать успевшие сбежать остатки рассудительности. Они определятся, что делать, если что-то пойдет не так. Если, конечно, Кай ему не приснился. Один раз уже успевший замерзнуть, Субин, срывая с батареи еще и полотенце, накидывает его на шею, как шарф, и перебирает ногами крутые ступеньки. Несмотря на все его опасения, Кай все там же, где Субин его оставил — близко к берегу. Одинокий и очень несчастный. — Привет, — Субин бередит воду икрами. — Ты в порядке? — Я не могу плыть, у меня болит рука, и я только что показал человеку свой хвост, — отзывается Кай. — Как думаешь, насколько я в порядке? — Я принес мазь, — Субин предпочитает не отвечать. — Но тебе нужно будет довольно долго держать руку так, чтобы она не касалась воды. Кай внимательно озирается, вертя головой во все стороны разом, будто выискивая кого-то. Но все, что окружает их — спокойное ночное одиночество, так что он, довольный осмотром, возвращается глазами к Субину: — Я видел, что ты принес полотенце, так что мы, наверное, можем выйти. Это неожиданно настолько, что брови Субина сами по себе ползут вверх: — Ты можешь выходить из воды? Кай мнется недолго, но в конце концов жмет плечами, будто соглашаясь сам с собой: — Раз уж ты и так меня видишь, а еще принес мазь и полотенце, то, наверное, я могу рассказать тебе. Я полукровка. Моя мама русалка, а папа — человек. Так что на суше я как ты. Но мне удобнее в воде, потому что стоит только ей на меня попасть… — У тебя вырастает долбанный хвост, — заканчивает ошарашенный Субин. — Есть такой сериал. И ты мог не показывать мне хвост, просто выйдя из воды? — Довольно сложно выйти из воды, не касаясь ее, — замечает Кай. — Я должен быть абсолютно сухим, чтобы хвост исчез. Так что мне потребуется твоя помощь, хорошо? Пять минут, или около того, Субин помогает Каю выбраться на сушу и отдает ему полотенце, сам оставаясь в мокрых шортах и нисколько этому, почему-то, не огорчаясь. Он сосредоточенно, ласково втирает жирную мазь в место ушиба, удивляясь, как можно было умудриться так крепко удариться об обычный камень. Кай напоминает, что камень подводный, плавают русалки быстро, а освещение под водой не совсем то же, что над ней. Субин сдается, признавая собственное поражение, пока аккуратно бинтует руку. Ноги у Кая длинные. Они сидят вместе на пустом пляже, и Кай рассказывает, каково быть русалкой. — Ты ешь рыб? — Субин никак не может прекратить легко проводить подушечками пальцев по чужому загорелому плечу. — Сырыми? — И что? — тот отвечает почти с вызовом, обиженный вопросом. — Интересно, что бы ел ты, живи под водой. — Хэй, я ведь не осуждаю, — и снова проводит. Кай, кажется, не против. Может быть, просто не замечает. — Просто мысли вслух. Тебе не одиноко там одному? — С чего ты взял, что я один? — Кай улыбается. — Нас много. Мы часто играем вместе. Субин не отвечает. Они сидят рядом в тишине: Кай, обернутый в полотенце, и Субин в мокрых шортах. Со стороны они выглядели бы, наверное, почти романтично, сядь чуть поближе друг к другу. Субин чувствует себя смущенным моментом, атмосферой, морем и Каем. Потому что Кай чересчур красив для кого-то, кого по-хорошему не существует вовсе. Думая об этом, его внезапно озаряет, причем со стороны отрицательной: — Ты ведь не сможешь уплыть сейчас. Твоя рука заживает. — Кажется, мне придется пешим ходом найти здесь какую-нибудь пещеру и залечь в ней, — Кай усмехается. — И немного посидеть на диете. — Ты можешь пожить у меня, — слова срываются с губ прежде, чем Субин успевает обдумать сказанное. — Я… прослежу за тем, чтобы все закончилось хорошо. С тобой и твоей рукой. — Спасибо, — говорит Кай тихо. — Я не знаю, как могу тебя отблагодарить. У меня ничего нет. Субин едва не говорит про поцелуй. Но сдерживается.

***

Они живут вместе. Кай не выходит из дома, и это понятно, и Субин не выходит тоже — хорошо, что работает он из дома, — меняя чистый морской бриз, песчаный пляж, ласковое солнце и долгие одинокие прогулки на бесконечные беседы и игры в арендованную приставку. Каю нравится приставка, и он оказывается на удивление способен к обучению, так что совсем скоро ему удается обыграть Субина в Fortnite и парочку других менее известных игр, благо, повреждено не запястье, а место на сгибе локтя. Еще Субин учит его готовить пирожные, самоотверженно беря на себя все, что связано с водой и излишними рукодвижениями, чтобы никто из них не скучал. Чтобы быть с Каем ближе. Три недели спустя рука Кая выглядит уже не так страшно и болит не так сильно, а у Субина внутри что-то переворачивается каждый раз при мысли о том, что Кай действительно скоро исчезнет. Исчезнет весь, со своим хвостом, черными, вечно встрепанными волосами, блестящей кожей и родинками. Заберет с собой сказку и всю отданную Субином влюбленность, оставив после себя пустой пляжный домик, Мину с ее тихим голосом и персиками и утонувшего в воспоминаниях Субина. Влюбляться в того, кого не существует — идея, провальная заранее, но сердце почему-то не умеет ни думать, ни анализировать, ни все то остальное, чем славится мозг, и потому, оказываясь наедине с Каем постоянно, Субину бесконечно хочется только одного: целовать. Долго, нежно, не отрываясь ни на секунду. Так, как Кая, наверное, еще никто до этого не целовал, хотя он, весь вылепленный из мягких сладких черт, очень к этому располагает. Несмотря на все предосторожности — например, использование антисептика вместо мытья рук, — Кай, разумеется, все же регулярно возвращается к своему привычному виду, красуясь посреди дома блестящим, пахнущим рыбой хвостом. Субин устает считать погибшие таким образом шорты, но не устает носиться вокруг Кая как проклятый в поисках новых, вслух принося свои соболезнования. Ему стыдно признавать, но с Каем хочется остаться как можно дольше, и потому, ухаживая за чужой травмой, он даже думает о том, чтобы вероломно заменить одну мазь другой. Разумеется, только думает. Однажды, когда они с Каем устраиваются бок о бок на кровати с приставкой, приходит Мина. Субин спускается со второго этажа на первый под трель дверного звонка, про себя на чем свет стоит хуля правила приличия. Мина в коротком красном сарафане и красных босоножках на высоком каблуке. Ногти на ногах у нее тоже красные. Субин думает о том, что в дикой природе таким способом насекомые сообщают об источаемой от себя опасности. — Прогуляемся? — она мнется на пороге. — Погода хорошая. — Извини, я занят, — голос Субина даже суше, чем он планировал. — Работа. — Оу. Мина уходит, и он провожает ее усталым взглядом, внезапно понимая, что когда-нибудь — через день, через два, через неделю — окажется на ее месте. Одиноким. Снова. И одиночество это будет уже не временем-для-себя, а временем-без-Кая. И, несмотря на то, что знакомы они без году неделя, Субину кажется, что он едва ли к этому готов. Сейчас, правда, грустить рано, потому что Кай сидит совсем рядом на диване, прижавшись к нему боком и склонив голову на плечо. Субин не знает, у всех ли русалок принято быть такими тактильными, или Кай — чудесное исключение, но, тем не менее, все эти недели они проводят, почти не отлипая друг от друга. И в данный момент Кай не изменяет установленным им же правилам, разговаривая вполголоса ему на ухо: — Ты будешь скучать по мне? — Невероятно сильно, — честно признается Субин. — Это странно, потому что совсем недавно я думал, что тебя выдумали. А еще это волнующе. Я бы хотел, чтобы ты остался. — Мне ведь все равно придется уплыть, — голос Кая звучит грустно. — Но я бы тоже очень хотел остаться. Виснет тишина, и Субин понятия не имеет, что движет им, когда он медленно отстраняется, чтобы повернуть голову и оказаться с Каем лицом к лицу, и забывает о том, что в некотором роде Каем, которому некуда больше идти, манипулирует, втягивая его в сумбурный бесстыдный поцелуй. Но время вспять не повернешь, и Кай отвечает, подаваясь ласкам, позволяет притянуть себя ближе, обнять за шею, положить на колено теплую ладонь и касаться себя губами. Они целуются так долго, что горят губы, но Субин не может найти в себе сил остановиться, а Кай — черт его разберешь. Он трогает Субина, ведет по бедру здоровой рукой, играется пальцами с неплотной тканью домашних штанов, и делает все смущающие вещи сразу, будто сотни раз уже попадал в ситуации подобно этой, будто знает, что и как. Субин не думает о том, чтобы заняться с ним любовью, по крайней мере, не сейчас, и Кай вроде бы согласен, несмотря даже на свои осторожные игры, пусть они еще и не успели это обсудить. Пока что Субину достаточно того, что он имеет право целовать, осторожно зарываясь пальцами в черные вихры, и быть к Каю ближе, чем совсем незадолго до этого момента. Позволить себе задвинуть рассудительность в задницу. — У тебя когда-нибудь было с человеком? — он спрашивает, отрываясь с трудом, из интереса, потому что Кай целуется с ним так жадно, будто ответ на вопрос давно ясен. — Да, — Кай целует его в шею. — И это было очень приятно. Субин чувствует, как его колет глупая ревность, и ничего не может с собой поделать. Странно было предполагать, что он окажется у Кая первым, если что-то между ними все же случится. Но ему нравилось предполагать. — Расскажешь? — Потом, — бросает Кай и вновь подается вперед, навстречу очередному яркому поцелую. Субин думает о бесстыдно заброшенными Енджуном в рюкзак смазке и начатой коробке презервативов, пока рука Кая массирует его пах. Видит Бог, не Субин все это начал, но он все равно ощущает себя придурком, заставляющим Кая трахаться с собой, шантажируя домом. С другой стороны, Кай явно хочет его сам, и это не то чтобы меняет дело, но все же снимает с Субина какую-то часть вины. Он аккуратно, чтобы не задеть локоть, снимает с Кая футболку. Кай помогает ему, и они целуются, полуголые и оба возбужденные. В какой-то момент Субину действительно приходится оторваться, и он судорожно ищет в еще даже не до конца разобранных вещах прощальные подарки друга, пока Кай стягивает с себя его же шорты. Это безумие. — Мы не торопимся? — Кай обнажен, когда он возвращается. — Мы можем подождать. — Это все равно случится, — чужие пальцы ловко справляются со шнурком на его штанах. — Просто так у нас будет немного больше времени до того, как мне придется уплыть. И Субин сдается, прогоняя все мысли. И о том, что они чересчур торопятся, и о том, что Каю действительно придется его оставить. Все это можно будет отрефлексировать позже — не тогда, когда оба они обнажены и возбуждены так сильно, что, кажется, даже воздух вокруг стал чуть теплее. Он аккуратно целует Кая, перебирая рукой волосы на затылке, касаниями губ крадет все плохое, показывая, насколько нежными могут быть люди. Кай легко подается, отвечает, прикрывает глаза, сам скользит по губам губами, руками по плечам, сжимает пальцы. Кожа Кая мягкая. Субин, трогая, хочет поцеловать каждый ее сантиметр, дать Каю понять, насколько он прекрасен. И все равно, есть у него хвост или нет: с Каем приятно говорить, Кая приятно целовать. С Каем приятно быть рядом. Он бы отдал все на свете за возможность быть рядом с Каем просто так, без толщи воды между ними, без бесконечных километров бьющихся друг о друга волн. Он использует пальцы, чтобы подготовить, и на каждое их движение Кай отзывается тихим нетерпеливым выдохом. Субину до сих пор сложно поверить, что они действительно будут близки прямо сейчас, как минимум потому, что Кай — гребаная русалка, и все это не может быть реальностью. Но, тем не менее, поддается просящему дыханию, чужим ласковым ладоням, розовому, очаровательному в своем смущении лицу, и позволяет себе отпустить, просто наслаждаясь тем, что испытывает в данный момент. Что ему позволяют испытывать. Кай жадный. Он подается навстречу, он стонет, хнычет так бесстыдно, что крышу сносит, он просит не останавливаться, и, черт возьми, Субину с ним хорошо, как на долбанных Небесах. Он двигается медленно, дает привыкнуть, но Каю быстро становится мало, и он просит быстрее, громко, срывая голос, заводя сильнее и сильнее. Откуда-то снизу слышится, перебивая их смешавшиеся стоны, трель звонка, и Субин рассмеялся бы, не будь он занят чужим распаленным телом. Это, очевидно, зачем-то вернулась Мина. Звонок продолжает терроризировать уши, пока они тонут друг в друге, и это — то, что, пока они занимаются любовью, под дверью стоит кто-то третий, — даже немного заводит. Кай не позволяет быть с собой ласковым, пусть Субину и хочется. Он требует сильнее, подается навстречу, извивается от удовольствия, и Субину от этого зрелища, от теплоты чужого тела, от движений хочется кончить до невозможности, но он терпит, твердо решивший дать Каю все, что ему нужно. Звонок затихает — Мина сдается, возможно, понявшая, что Субину сейчас не до нее. Никто из них не знает, сколько времени проходит, прежде чем Кай с длинным высоким стоном сдается, пачкая пространство вокруг них, а Субину хватает пары быстрых движений, чтобы последовать за ним. Он ложится с Каем рядом, взмокший и довольный, внимательно наблюдая за эмоциями на чужом лице. Судя по искрящимся сыто глазам, Кай удовлетворен. — Все было хорошо? — Субин все же решает удостовериться. — Я не перегнул палку? — Я хочу этого еще десять тысяч раз, — судя по всему, Кай с ним честен. Через три дня они потихоньку начинают делать аккуратные вылазки из дома. До этого Субин обходился быстрыми пробежками в крошечный магазинчик у самого дома, но в первый для Кая полноценный раз на суше они отправляются на такси в супермаркет, и это, черт возьми, опасно, но у Кая такие глазищи, когда он видит отдел с мягкими игрушками, что Субин прощает себя за риски. Потом он отвозит Кая, нагруженного игрушками, в кино и задумывается о парке аттракционов, но вспоминает об огромном количестве понатыканных везде маленьких фонтанчиков и благоразумно воздерживается от этой идеи. Кай заводит разговор об уходе еще месяц спустя, когда они сидят в обнимку с приставкой на диване, а Субин готов уже заявлять, что у русалок с технологиями незримая связь, потому что иначе объяснить все победы над ним Кая просто невозможно. — Рука зажила, — эта фраза то ли тонет в тишине, то ли ее провоцирует. — Хочешь сказать, тебе пора? — до этого момента Субин стал бы яро отрицать возможность физической боли, вызванной фразой. Сейчас же он эту самую боль чувствует так остро, что едва не сгибается пополам. — Я в тебя влюблен, — говорит Кай задумчиво. — И не хочу уплывать. И это очень плохо. Субин и сам прекрасно все понимает, но почему-то испытывает острую необходимость услышать, почему это плохо. Почему Кай просто не может остаться с ним. Так что Кай продолжает тихо: — Я русалка. Моя жизнь — море, не суша. Но с некоторых пор моей жизнью стал еще и ты, и это пугает. Я очень хочу остаться. — И не можешь? — вместо того, чтобы отстукивать нормальный ритм, сердце Субина то вспоминает о своем нелегком ремесле, то вновь забывает. — Я не знаю, — Кай утыкается лицом ему в плечо. — Ты хочешь, чтобы я остался? — Больше всего на свете, — честно признается Субин. И Кай остается. Он пропадает в море днями, а то и неделями, и на это время дом Субина остается без порхающей в нем блестящей влюбленности и внезапно рвущихся хвостом шортов, а валяющиеся везде мягкие игрушки только повергают в уныние. Но всегда возвращается. Возвращается, наплававшийся, наигравшийся, и они вновь неделями живут вместе, никак не смущенные долгой разлукой. Разумеется, Субин скучает, но все еще смотрит на одиночество как на время побыть с собой наедине. Он вообще ради Кая на многое готов.