Птица певчая и змей-искуситель

Оставь меня, но не в последний миг, когда от мелких бед я ослабею. Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, что это горе всех невзгод больнее, что нет невзгод, а есть одна беда — твоей любви лишиться навсегда. © У. Шекспир

Месопотамия, 5 300 гг до н.э.

      Смерть Чифэнцзюна развязала войну.       Долгую, кровавую, беспощадную бойню, принесшую неисчислимые потери с обеих сторон. Ее называли мирной войной, но дерьмо, по сути, было дерьмом. Подающие надежды новое поколение ангелов, лучшие силы небес, спускались на поле для того, чтобы их светлые идеалы разорвало в клочья. Возвращался такой строй, изрядно поредевший, испуганный и озлобленный.       Не было ни дня без вестей о смерти, разве, что менялось количество. Утром Сичень неизменно получал список имен ангелов, которым не повезло нарваться на противоположную сторону и проиграть им в схватке. Душа серафима горько тлела, стоило ему увидеть знакомые имена. В горле клокотала злость. Непонимание: почему Всевышний не заботится о них? О своих детях? Почему не положит конец раздору, раз и навсегда уничтожив нечестивых? Разве не в этом заключается божественный замысел? Сколько еще нужно понести потерь, чтобы положить конец этой войне?       Однако, как и всякий божественный сын, он не смел задавать вопросы. Но и оставлять все на откуп небесам не собирался. Не оставлял попыток наладить канал связи с противоположной стороной, предлагая урегулировать все мирно, даже когда над ним смеялись собственные братья, называя его мечтателем. Сичень не сдавался, упорствуя и стоя на своем, раз за разом посылал гонцов с новым договором, в ответ получая очередной отказ и порцию насмешек. Он скатывал записку в шарик и вновь брался за перо, пока другие эфемерные существа брались за стальные перья.       Никто не верит в успех предприятия Сиченя, предпочитая орошать свои мечи кровью демонов и оплакивать собственные потери.       Сичень же вьется и бьется в попытке достучаться до здравого смысла: хватит войны! Хватит потерь! Все сыты по горло! Он стискивает зубы и приказывает отозвать войско новобранцев от земель, принадлежащих аду. Умоляет престолов прислушаться к нему, к его плану. Просит силу не ввязываться в бои с архидемонами. Он верит — почти слепо верит, — что если не нападать первыми, демоны пойдут навстречу.       Престолы не одобряют такую просьбу, утверждая, что это лишь покажет их слабость, которой непременно воспользуются. Как и силы, считают, что они не трусы и пойдут в бой, во имя небес, дабы смыть гниль. А новобранцы-ангелы, лишь покорные марионетки в руках главнокомандующих, готовые подчиняться и покорно встретить смерть.       Сичень все равно не сдается и просит аудиенции, обещая прийти на нее сам, только бы демоны согласились на перемирие. Пусть и хлипкое. Пусть шаткое. Пусть натянутое. Только бы согласились.       И, наконец, он получает желаемое.

***

      Координаты из огненной записки приводят серафима в Вавилонию. Величайшее царство между Тигром и Евфратом, на юге Месопотамии. Семитский народ амореи, основатели Вавилонии, унаследовали культуру предыдущих царств древнего Двуречья — Шумера и Аккада. Серафим вслушался в их семитское аккадское наречие, удивляясь, как ловко они переиначили шумерский язык на свой лад, уничтожив культовое наследие.       Он уверенно проходит по золотистому песку через врата Бога — Кадингир, чтобы оказаться в месте сосредоточения сразу трех торговых путей. Мудрые вожди независимых государств смогли найти общий язык и сплотить свой народ путем спроса и товара, и Сичень надеялся повторить их подвиг.       Опасливо лавируя сквозь толпу посетителей базара, он придерживал руки на груди, чтобы никого не коснуться. Его белоснежная туника с рукавами до локтя и отделанная серебряным кантом, сильно выделялась из пыльной и пропитанной потом бежевой массы грубых льняных туник, хлопковых набедренных повязок и кожаных юбок с бархатной окантовкой.       Он с восхищение оглядывает стелу со сводом законов Хаммурапи. Конусообразная диоритовая стела с двухсот восьмьюдесятью двумя параграфами возвышалась над ним своей праведностью. Да, этот народ во многом опережал развитие: медицина, астрономия, литература, математика и зачатки юриспруденции — пытливый людской разум стремился достичь невозможного.       Сичень с интересом разглядывает товар, разложенный на длинных деревянных лотках: сельскохозяйственная утварь, мягкая шерсть, жидкое желтое масло, румяный хлеб, рыба, сладкие финики, дерево и кирпич. Внимание привлекают и талантливые ювелиры. Их тонкие длинные с кисточкой пояса и перевязи с пышной бахромой; посохи из дерева или слоновой кости, набалдашники которых украшали цветками или фигурой птицы; богато орнаментированные зонтики на длинной изогнутой рукояти; опахала, так необходимые в удушливом и сухом климате, из страусиных перьев укрепленных на полукруглом каркасе; украшения из свинца с впаянными вовнутрь драгоценными камнями, красиво сверкающие на солнце. Все это многообразие — услада для глаз.       Но любопытство быстро увядает, стоит Сиченю увидеть жемчужину рынка — рабов. Их изнуренные лица, отупевший, как у скота взгляд, тела, покрытые старыми и свежими струпьями ран вызывают у серафима сочувствие и тошноту одновременно. Они повязаны друг с другом джутовой веревкой, чтобы не смогли убежать, стоят колонной и покорно ожидают своей участи, кому — кто достаточно плечист — в дом к благородному господину, а кому — кто слишком хил — на смерть.       Сичень прикрывает глаза и брезгливо отводит взгляд, заметив торговца телами, который ему приветливо улыбнулся и махнул рукой в сторону своего товара, явно надеясь, что Сичень покупатель. Едкий смрадный душок греха ползет в ноздри — надзиратель еще детоубийца. Серафим чья душа чиста и невинна, все равно не может не позлорадствовать: надзирателю уже зарезервировали место в аду.       В затылке вспыхивает острая боль, жалящим укусом вгрызаясь в голову. До ушей долетает свистящий смех. Осторожно, чтобы боль не разошлась еще сильнее, Сичень оборачивается и сразу же замечает источник своей начинающейся мигрени.       Он стоит от него в десятках шагов и так же выделяется среди толпы в своем темно-пурпурном плаще с капюшоном надвинутым на лицо так, что открытой оставалось только нижняя часть лица. Острый подбородок. Алеющий разрез рта, открывающий вид на острые удлиненные клыки. Кончик прямого носа. Из-под капюшона спускаются пряди длинных и черных, как сама ночь, волос.       Изогнув губы в кривоватом подобии улыбке, демон неспешно приближается к серафиму, вызывая у того нестерпимую боль. Сичень стискивает руки в кулаки, чтобы не проронить ни звука: сейчас на кону слишком многое, он должен быть максимально вежливым, чтобы угодить капризному демону, склонить его на свою сторону. А просьба попросить не распространять свою ауру силы на него, может показаться неуважительной. И потому Сичень приветливо тянет губы, слегка наклоняя голову вперед.       — Что же ты отвернул свой взор, сын божий? Разве этому вас учат? Разве не вы должны спасать души этих несчастных зверюшек, которых так любит ваш создатель? — Звук голоса шипящий и резкий, как удар хлыста, рассекающий воздух и со свистом опускающийся на нежную плоть. Сквозь губ проскальзывает раздвоенный язык.       Сичень удивленно моргает — к нему навстречу послали зооморфного демона? Дурное начало для переговоров, если ад посылает свою низшую форму, точно затрещину в насмешку отвешивает.       — Мы не имеем право вмешиваться в жизни смертных. Наше спасение заключается в том, что мы дали им веру. И если они были праведны, если молились, мы спасаем их души, — дипломатически вежливым тоном поясняет Сичень, борясь с желанием поморщится.       Рот демона кривится в презрительной усмешке.       — Вот как, значит, нам вы тоже хотите предложить тупую веру?       — Капля веры никому не вредила, — философски замечает Сичень. — А вам я хочу предложить мирный договор.       Демон вновь смеется своим странным и холодным смехом, плечи его подрагивают, вторя звуку.       — Да кому он нужен этот ваш мир? Или вы уже истощили свои ресурсы? — Он дергает уголок рта, зло ухмыляясь. От его голоса веет холодом и смертью.       Сичень невольно принюхивается улавливая в медном запахе тонкий цветочный шлейф и озадаченно хмурится. Аромат как будто бы ему знаком, но вот где он уже его слышал, он не мог вспомнить. И потому отмахнулся от него на время.       — Я думаю, что обе наши стороны сильно истощены. Нам нужен мир. Мы можем урегулировать наш конфликт путем двухстороннего уговора. Давайте поделим территории, очертим список дозволенного и составим свод правил, нарушение которых будет строго караться.       — Соловьем заливаешься, серафим, — демон поворачивается полубоком и скользит подходя к Сиченю, равняется по его плечо. — Ладно звучишь на словах. Но на деле, я знаю, мало кто тебя поддерживает. — Демон подносит руку к лицу и скидывает капюшон, выставляя все лицо на обозрение.       Сичень с несвойственной себе жадностью, разглядывает открывшееся лицо. Высокий лоб, тонкие черные брови, лисий разрез глаз, в данный момент недоверчиво прищуренный, острые линии скул. И радужка светло-лиловая.       Грудь серафима стискивает жесткая рука непонятно откуда взявшейся тоски.       — Твои глаза, — Сичень охает, пораженный увиденным. — Они принадлежат небу.       — Едва ли я принадлежу небу. — Насмехается демон.       — Как твое имя? — Сичень поворачивается всем телом. Странное желание обнять заставляет его руки дрогнуть. Но он лишь прижимает их к своему телу, боясь потерять контроль.       — А это так важно?       — Ты падший? — Стараясь успокоить разыгравшееся волнение, Сичень большим пальцем оглаживает кольцо надетое на указательный палец. Демон этот жест замечает и цепко следит за рукой серафима.       — Ну, почему сразу падший? Так прогулялся по нисходящей, — усмехнулся демон, ловко увиливая от вопросов, позволяющих обличить его.       — Я хочу знать твое имя, — настаивает Сичень. Он преграждает демону дорогу и получает за это недовольное выражение лица.       — А я думал ты хочешь мира, — отстраненно замечает демон.       — Да! Да, конечно, нам нужен этот мир…       — Это вам, — подчеркивает интонацией демон. — Нужен мир. Я сюда пришел из чистого любопытства. — На дне его темных зрачков вспыхивает недобрый огонек. — Кто же там такой упертый осел, что не оставляет трусливых попыток сойти с поля боя и отделаться бумажками. А это оказалось ты. — Ледяной тон послал неприятные мурашки вдоль спины Сиченя, и он снова нервно коснулся кольца. — Ты смешон, серафим. Несерьезен. Тебе лучше всего вернутся и сделать перегруппировки своих сил. Очень скоро Вавилонская башня падет из-за гнева вашего великого правителя, — едкий комментарий жалит ангельскую сущность Сиченя.       Он вздрагивает, пытаясь понять, что до него хочет донести демон, продолжая следить за ним неотрывно. Он внимательно вглядывается в черты лица, стараясь уловить ускользающий от него ответ. Но демон, словно, читая серафима, как открытую книгу, отклоняется корпусом, избегая смотреть в лицо Сиченя.       — Что ты хочешь сказать? — Осторожно любопытствует Сичень.       Демон хмыкает, скрещивая руки на груди.       — Следи за небом, серафим, — советует демон. — Бог разгадает замысел людей: эта башня, что по плану должна упереться в вашу территорию, послужит оскорблением нежных чувств всевышнего. И он исторгнет свой гнев на землю. — Он плотоядно кривит губы, демонстрируя острые змеиные зубы.       Сичень хмурится, догадываясь о какой именно башне идет речь. Из-за донесений с поля боя, он совсем упустил земные вести. Вавилонская башня — план людей вознамерившихся подняться на небеса и сравняться с Богом. Их смерти пополнят ряды ада.       Ужас осознания склизким змеем пробирается по спине — позвонок за позвонком. Он в смятении отводит взгляд, прижимая к себе руки.       — Но зачем ты мне об этом рассказал? — Недоумевает серафим.       — Потому что я самаритянин? — Бесцветным голосом отвечает демон. Он складывает между собой руки, пряча их в широких рукавах.       — Демон-то? Едва ли, — парирует Сичень.       — Скверный самаритянин, — уворачивается демон. — Оставьте свои наивные мечты. Мирный договор не будет подписан, пока вы не найдете среди ваших таракана. А не верите, спуститесь к вратам ада и примите бой. Или вы только и можете что покорно маскировать свое презрение, прикрываясь благими намерениями?       Насмешливый тон кусает. Несерьезность намерений раздражает. Сичень хмурит тонкие брови, сводя их к переносице.       — Называешь меня трусом? То, что я не принимаю участие в сражениях — это не испуг. Я лишь не хочу причинять боль. Я несу свет, я образец благодетели. А кто ты? Жалкий демон? Может и стоит мне спустится, чтобы как следует тебя проучить! — Возмущение продернулось сквозь плотную броню, отыскав трещину, которую демон учуял и довольно оскалился.       — Вот он, истинный ангел, — демон улыбнулся, но как-то разочарованно. В сухом воздухе потянуло сладкой горечью полыни.       Люди на базаре обходили их стороной. Что-то внутри подсказывало смертным избегать этих двоих. Как тот факт, что руку не стоит подносить к огню близко. Или рефлекторное желание убежать при встрече со зверем. Их отпугивал первобытный инстинкт выживания.       Сичень вспылил окончательно.       — А ты демонстрируешь свою гадкую натуру!       — Так вперед, — в речь демона закрадываются шипящие. — Иди, сруби каждое дерево под ноль. Разрушь все горы. Распыли каждое здание. И что же по итогу останется? Один ваш свет? — Кровавые губы растягиваются в улыбке. Демон наклоняет голову вбок, точно любопытное дитя. Глаза его темнеют. Он наступает на удлинившуюся от августовского солнца тень серафима. — Что ваше добро без нашей тьмы? Это извечная борьба. И её не прекратить мирными разговорами. Мы всегда будем на разных полюсах, даже находясь в одной комнате — между нами будет расстояние длинною в бездну. — Он сужает глаза, взгляд его тяжелеет и головная боль Сиченя уже немилосердно взрывается тысячью острых иголок. — Вы презираете нас за эмоции, строя из себя каменных истуканов. Вы думаете, что мы подлые и коварные, когда на деле, это все ваши заслуги. — Демон вынимает руку и кидает серафиму под ноги белый цветок. — Это было на теле Чифэнцзюна. Создано вашими ангельскими чудесами. Ангелы развязали эту войну, и теперь ангелы же хотят её остановить? О, какая милая ирония. Не холодно вам там на вершине ваших моральных устоев?       Серафим опускает взгляд на цветок возле своих ног. Белый, как снег, и воздушно-округлый, как облако, пион. Он наклоняется, протягивая к цветку руку и ощущает, как в ладонь мягко толкнулось ангельское чудо.       — Цветок? — Сичень деланно пожимает плечами. — Слабовато для обвинений от жалкого демона.       Глаза демона недобро сверкнули. Округлые зрачки вытянулись в вертикальные щели. Он поднял голову, распрямляя плечи, и даже как будто становится выше, точно змея подобралась, свилась в кольцо и раскрыла «капюшон».       — Считаешь себя выше меня? — Предупреждение угрожающе звякнуло сталью в голосе демона.       — Это очевидно. Ад решил надо мной посмеяться, выслав зооморфного демона на переговоры с серафимом, — он дернулся, ощутив, как прядь волос возле лица потяжелела. Сичень поднимает руку и оттягивает каменную прядку — подарок демона.       — Вы сами выставляете себя глупыми курицами, — ядовито сцеживает демон, натягивая капюшон обратно на голову. — Мирных переговоров не будет. И про каналы связи забудьте — я их перекрываю все!       Щелчок. Демон растворяется в воздухе, оставив на прощание едкий дым серы и головную боль на весь оставшийся день.       Сичень растерянно моргает, оставшись в одиночестве. В руках он продолжает держать, осторожно сжимая, цветок. В груди расползается сосущая пустота. Серафим ведет плечами, в попытке сбросить эмоциональное наваждение.       Но оно следует за ним по пятам даже по возвращению в Эдем.

***

      Боль в насмешку над серафимом не исчезает несколько последующих дней. Как заноза, прочно засев в голове, она мучает, истязает, неласково точит когти. Сичень даже думает, а не отравил ли его демон в отместку за приниженный ранг? Обвинение вполне могло бы иметь под собой почву, ведь по незнанию, по какой-то внутренней слепоте, серафим не понял, что встречался не с кем иным, как с левиафаном. И умудрился его оскорбить.       Раскрытый бестиарий с изображенным в нем адским демоном, не имеет ничего общего с Ваньином, который явился на встречу. Бумажный левиафан описан, как мерзкий, покрытый чешуей с ног до головы, с когтями вместо ногтей, с семью головами, с лапами вместо ног и желтыми змеиными глазами.       Ваньинь в жизни был высок, строен, насколько это позволял разглядеть плащ, с обычными человеческими руками. Лицо его было красивым, даже могло бы быть приятным, если бы не парализующая холодная красота острых линий. Как будто лицо демона лепил скульптор, чье сердце разбито и мука безответных чувств излилась в неприступности и надменности ледяных черт.       Привычный смрад, шлейфом стелющимся за демонами тоже отсутствовал. Серное облако дыма на прощение — выходка, не более: Сичень явственно почувствовал легкий аромат луговых цветов. Но он так и не смог найти этому объяснение. Только какое-то грустное затертое воспоминание, давно пылящееся в темном поросшим паутиной уголке сознания, взывало к нему с неумолимой силой. Кричало и царапало стенки, умоляя извлечь на свет. Серафим был уверен, что уже слышал этот запах. И принадлежал он точно не демону.       Как и лиловые глаза. Небеса его раздери! Почему в груди неприятно заныло, когда он посмотрел в лицо демону? Непонятная тоска скрутила его и не дала нормально вдохнуть. Мог ли он знать Ваньина до падения? Свитки и книги молчат, не давая ему ответов. А вспыхнувшие и стянувшиеся к нему эмоции только выкручивают нервы, мучая смутными образами и беспокойными снами.       Он неосознанно крутит кольцо на пальце, ощущая под подушечками края кристаллов. И тут же одергивает себя, вспоминая въедливый взгляд демона на давно угаснувший артефакт. Этот неподдельный интерес тоже взывает вопрос у серафима. Почему во взгляде на кольцо у демона в глазах мелькнуло узнавание, а после смущенное замешательство?       Сичень мрачно перевел взгляд на окно за своей спиной. Аспидно-черная завеса накрыла Эдем. По холмам прокатились громовые раскаты. Райские звери попрятались в норы, учуяв гнев и расходящуюся волнами опасность. Где-то далеко в насквозь промокшем лесу среди деревьев блеснуло что-то ярко-огненное. Ночь сулила быть темной и бурной.       Бог прознал о замысле вавилонян.       Сиченю едва удается вывести всех ангелов из-под огня. На его счастье престол Яо прислушивается и убеждает остальных последовать совету серафима. Будь у него чуть больше времени, будь он чуть внимательнее к новостям — он бы выстроил свою речь гораздо убедительнее. Ему бы не пришлось тратить силы и время, на убеждение. К нему бы прислушались и исполнили совет.       Но, к своему стыду, свой совет серафим получил от левиафана. И при всем желании, он не мог об это сказать престолам, хотя это могло бы пойти на пользу его плану о мирном урегулировании конфликта: ведь Ваньинь помог им, помог своему врагу. Добровольно подсказал о грядущей буре, в которой они не выстояли бы и понесли бы колоссальные потери, как виновники, что не уследили за возгордившимися смертными.       Серафим трет лоб с удивлением обнаруживая — боль отступила. Он с облегчением выдыхает, прикрывая глаза, и сознанием тянется к Вавилону. Кольцо мрака плотно обступило город. Демоны на подступах дрожали в предвкушении, готовые пройтись смерчем, сравнять постройки с землей, уничтожить людей и завладеть их эйдосами. Их ноздри жадно раздувались, они чуяли молодую кровь. Голод гудел в них, раскаляя добела.       Сичень сморгнул, ощутив холодное дыхание смерти на своем лице. Проклятье! Левиафан был прав в своем предсказании. И это делало серафима должником.       Он вновь ухватился за кольцо на пальце, нервно прокручивая его вокруг. Что бы не задумал Ваньинь для Сиченя это точно не кончится добром. А самое мерзкое: демон был прав насчет него «от» и «до». Ведь он вывел бойцов, а не бросил все силы на защиту. Оставил смертных на растерзание аду, в угоду жизней ангелов. То, что теперь небеса воспримут, как благо, как спасение, выглядело позором в собственных глазах серафима.       Тяжкий вздох камнем рухнул под ноги Сиченя. Уж лучше бы головная боль продолжала его пытать, чем он сам себя изводил мыслями о левиафане.

Египет, 3 150 гг до н.э.

      Морской бриз прибывший с подветренной стороны севера, сопроводил путь Сиченя до самого дворца. Он не отказал себе в удовольствии и пронесся над Великой Зеленью имевшую отрицательную оценку у жрецов Хапи за чрезмерную соленость воды — они называли океан проклятым и пугали этим египтян, пытавшихся подчинить себе водную стихию на своих хлипких флотах из тростника.       Серафим не был согласен с такой несправедливой оценкой, считая Великую Зелень даром божьим. Темно-синие воды под нещадно палящим солнцем сверкали, как драгоценные камни. Ленивые волны накатывали друг на друга, сталкиваясь шипя вспенивались. Серафим слушал эту морскую песню с улыбкой. С наслаждением втягивал соленый воздух. Заигрывал с океаном, то опускаясь ниже так, что брызги воды долетали до белоснежных крыльев, то ускользая ввысь, поднимая внезапным порывом ветра новую волну. Его льняная рубашка и синдон намокают от воды — и Сиченю приходится напомнить себе, зачем он здесь.       Он закладывает мощный вираж, заводя тяжелые крылья за спину, и уходит в бок, пересекая океан. Очень скоро пейзаж с дрейфующего темно-синего сменяется на безжизненные равнины песка. Серафим в последний раз взмахивает крыльями, а затем вытягивает их в стороны, мягко пикируя на землю. Как только ноги в сандалиях касаются песка, крылья, огромным шлейфом тянущиеся за спиной серафима, растворяются, становясь скромным украшением на цепочке на шее Сиченя. Он прячет их за ткань рубашки и направляется ко дворцу из глиняных кирпичей.       Дворец — прямоугольный параллелепипед, внешние стены которого обнесены серией башен, равномерно чередующиеся с глубокими нишами. Во внутреннем дворе бассейн, окруженный висячими садами и деревьями гранатов, пальм, акации, ивы, тисы, персиков, чтобы желающие искупаться или отдохнуть подле воды были скрыты от солнца и посторонних глаз.       Внешние фасады дворца украшены близко поставленными, высокими пилястрами, обрамленными богатым карнизом и декоративным панно. При входе во дворец, по обеим сторонам дворика возвышается святилище. Полукругом возле главного пилястра стоит охрана: орехово-коричневые тела умащены маслом, широкоплечие мужи, безбородые юнцы и мальчишки, их икры густо оплетены мышцами. Серафима они не останавливают, даже не удостаивают его взглядом. И Сичень входит внутрь дворца беспрепятственно.       За воротами начинался зал-вестибюль, за ним соединенный дверными проемами следовал зал для приемов. Великолепные фрески — веселые и жизнерадостные картины, изображающие зверей и растения — украшали стены дворцов. Сичень, способный оценить по достоинству, шел чуть медленнее, позволяя себе разглядывать изображения.       Внутренние стены здания и колонны были покрыты иероглифами (серафим с легкостью читает исторические события) и окрашены в яркие цвета. Всюду встречаются символичные для Египта изображения скарабея или священного жука, солнечного диска, кречета, пальмовые листья, растение папируса и цветки лотоса.       — А я ждал нашей встречи в прошлом тысячелетии, — доносится чуть насмешливый голос.       Серафим переводит взгляд в конец зала. На троне в расслабленной позе вальяжно сидел Ваньинь. Одна рука свободно лежала на подлокотнике, второй он подпирал голову. Ноги его были широко расставлены. Возле ног, задрав узкие морды и навострив остроугольные уши, лежали три фараоновы собаки.       Несколькими ступенями ниже сидели четыре представительницы гарема. Их платья из бусин и нитей ничего не скрывали. Сиченю было видно все: золотистые от солнца тела, полные груди, мягкие бедра, широкие приглашающие улыбки. От них за версту разило мускатом — запахом соития. И серафим неловко отпускает взгляд, предпочитая разглядывал пол под ногами, чем наложниц. Ваньинь мягко усмехается и делает знак девушкам, чтобы те покинули зал. Сам демон, с поистине царственным неспехом, встает с трона и спускается по ступеням, собаки за его спиной заворочались и неодобрительно заворчали, продолжая следить за гостем и своим хозяином.       Сичень настороженно поднимает взгляд, с затаенным любопытством разглядывая подступающего к нему левиафана. В отличии от прошлой встречи, когда тело демона было скрыто свободным плащом, в этот раз серафиму доступно для взора слишком много кожи. Упругие стройные ноги. Подтянутый торс с рельефными мышцами живота. Изящные сильные руки. Округлые плечи. Острые ключицы. Лебединая шея. На алых губах загадочная улыбка. Лиловые глаза, подведенные сурьмой, ловят серафима в капкан, не позволяя отвести взор. Черные волосы умасленные и скрепленные золотым обручем на затылке.       Составителю бестиария стоит ослепнуть, — думает Сичень. Ваньинь дьявольски красив. Настолько красив, что собственная телесная оболочка предает серафима, наливаясь жаркой лавой вместо крови. Рот наполняется вязкой слюной, и серафиму приходится сделать над собой усилие, чтобы горло перестало сводить от необузданного желания.       — Вина? — Дождавшись, пока серафим его разглядит, Ваньинь взмахнул рукой в сторону невысокого стола, на котором стояло несколько вазонов с фруктами и кувшин вина.       — Я пришел сюда не за этим, — холодно проговорил Сичень, поймав затаенную усмешку в уголке рта демона. Тот отвернулся и налил в высокую чашу напиток. Поднес к лицу, вдохнув терпкий гранатовый аромат, и сделал аккуратный глоток. Сичень, неотрывно следящий за ним, ощутил напряжение в животе от того, как дернулся кадык Ваньина.       — Интересно, — левиафан развел руки, рассуждая вслух. — Мирный договор подписан. Закон я не нарушаю, потому что нахожусь на нейтральной территории, наказывать меня не за что. Вестей о срочной встрече я не получал. Так зачем ты здесь, серафим? — Ваньинь развернулся, и стеклянный бисер на его шендите звонко вторил движению. Он шагнул к Сиченю ближе, намеренно вторгаясь в его личное пространство, и до носа серафима дотянулся аромат лета: жар тела, зеленые цветы, спелые гроздья ягод и чистый горный воздух.       Сичень вопросительно изогнул бровь, поведя, как собаки, носом. Ваньинь, не отводя глаз, пригубил вина: насмешка искрилась в омуте зрачков. Знакомая химера одиночества вгрызлась в сердце серафима. Не выдержав, он отвернул лицо, щеки вспыхнули неприятным румянцем. Чтобы скрыть охватившее его волнение, Сичень щелкнул пальцами, материализуя тонкий пергаментный свиток, и протянул его Ваньину. Демон не обратил на него никакого внимания, продолжая смотреть на серафима, испытывая на прочность ангельскую выдержку.       — Это помощь, — серым голосом процедил Сичень, раздраженный откровенным игнорированием.       — Я нуждаюсь в помощи? — Ваньинь насмешливо вскидывает брови.       — На демонов из этого списка объявлена охота. Помощь нужна им, — распыляясь все сильней, проговаривает Сичень. Насмешки демона задевали его.       — Обойдутся, — отмел левиафан, болтая вином в чаше.       Необходимость объясняться и нежелание демона принять оправдание за действительность, вынудили Сиченя сжать губы и строго взглянуть в лицо оппонента.       — Давай покончим с этим, как можно скорее, тебя дела ждут, — взгляд серафима метнулся за плечо демона.       Ваньинь повернулся следом за взглядом и развернулся обратно с наигранным удивлением, показывая пальцем за спину.       — Наложницы? — Он недоверчиво усмехнулся. — Они не для меня. У смертных женщин едва ли хватит сил выдержать мой напор.       Серафим брезгливо поджал губы, понимая, что выставил себя глупым ревнивцем. Но именно густая, красная ревность расцвела уродливым цветком в груди, отравляя спокойный разум.       — Мне не дает покоя статус обязанного. Я хочу вернуть долг, — Сичень настойчиво протянул руку, но и в этот раз жест помощи был проигнорирован. Ваньинь поднес чашу к лицу и допил вино.       — Значит, хочешь уравнять счет, — растягивая слова проговорил он. Сичень вслушался в тембр голоса, отметив, что исчезли шипящие. — Тогда при следующей встрече мы будем не в статусе должник и одолживший. Мы встретимся как враги. — Демон с глухим стуком опустил пустую чашу. Тонкий палец скользнул по ободку, по тому месту, где касались губы. Он взглянул на серафима, поднес палец ко рту и облизал его, собирая языком каплю вина.       Едва осознавая, Сичень проследил за этим нехитрым действием, как розовый язык скользнул между губ, игриво коснулся подушечки пальца и исчез.       — Мне не интересно твое предложение, — отрезал Ваньинь. — Две тысячи лет тебя все устраивало и, вдруг, ты решил порушить наш маленький тет-а-тет. Знаешь, для такого внушительного срока, мог бы принести что-нибудь поинтереснее, Сичень.       Серафим вздрогнул, услышав свое имя: демон мягко прокатил его по гортани, поделил на слоги и выпустил наружу сладким обещанием. Еще никто не произносил так его имя.       — И чего же ты хочешь, Ваньинь? — Имя левиафана, произнесенное серафимом, прозвучало угрозой: раскат грома в отдалении.       Левиафан довольно зажмурился, растягивая губы в улыбке и морща нос.       — Проделал домашнюю работу, какой молодец. — Небрежно похвалил он серафима. — И как они меня описывают в твоем учебнике? Небось редкостным уродом, достойным места в ночном кошмаре?       По мрачному выражению лица серафима, демон догадывается, что попал в цель, и громко смеется, запрокидывая голову.       — Старый козел Цижэнь, — демон пальцами смахивает несуществующие слезы в уголках глаз и, вдруг, принимает серьезный вид. — Ладно, хочешь закрыть счет, так и быть. Отдай мне свое кольцо и мы в расчете.       Сичень накрывает руку с кольцом ладонью и прижимает к себе, словно мать, закрывающая ребенка своим телом. Он не мог объяснить свое странное поведение, но при мысли расстаться с кольцом его охватывал животный ужас: Сичень скорее бы дал добровольно отсечь себе крылья, чем снять фиолетовый обруч с руки. Он носил это кольцо сколько себя помнил. Оно имело для него большую значимость. Успокаивало его и придавало сил. Пусть артефакт давно уснул и не откликался на ангельское чудо, по какой-то причине запечатавшись. Кольцо он ни за что не отдаст, даже если на кон поставлено многое. Даже если от этого будет зависеть его жизнь.       Увидев, как решительно сжал руку Сичень, Ваньинь едко ухмыльнулся.       — Это кольцо не принадлежит тебе, — заметил демон. — Оно уснуло и не откликается на тебя. Я не чувствую в нем силы. — Он наклонил голову, разглядывая руку серафима. — Оно ничего не стоит по сравнению с моим одолжением. Отдай мне его и сможешь продолжать сидеть в своем Эдеме окончательно меня забыв.       Пальцы вокруг кольца только сильнее сжались.       — Назови другую цену, соизмеримую с твоим одолжением, — дрожа от закипающего гнева, произносит Сичень.       — Хочу кольцо, — упрямится Ваньинь, не отступая и не уступая.       — Не отдам, — столь же упрямо отвечает Сичень, для подстраховки заводя руку за спину.       Тишина между ними застывает тяжелым и неповоротливым зверем. В воздухе витает что-то не совсем здоровое. Ваньинь отравлял Сиченя капля по капле, как настоящая порча. Проклятье. Гниль эмоций разлагала серафима изнутри, разнося кирпичик за кирпичиком его тщательно выстроенные тысячелетием стены. Мгновение встречи, которого он страшился и, вместе с тем, ждал, как наивный ребенок. Его влекло к смертельно опасному левиафану, как мотылька к огню. И это злило. Рядом с Ваньином Сичень становился не тем, кем привык себя считать. Потому-то его и не было на переговорах. Он трусливо прятался, отсылая вместо себя престолов.       Лиловые глаза взглянули на него иначе. По-другому. Не расшифровываемый взгляд. Короткая вспышка, упавшей кометы, оставивший в душе серафима звездно-пыльный след, который будет преследовать его во снах. Теплый, нежный, ласковый взгляд. Взгляд принадлежащий любовнику, не демону, способному убить серафима.       Ваньинь протягивает руку, раскрытой кверху ладонью и ждет, когда серафим недоверчиво вытащит руку из-за спины и вложит свиток. Полученный пергамент, он не глядя швыряет на стол.       — В расчете, — ледяным голосом подводит итог демон. Он стремительно отворачивается от Сиченя, направляясь к трону. По пути его настигает голос Сиченя.       — Ты знаешь кому принадлежало кольцо, — не вопрос, утверждение.       Ваньинь отвечает не оборачиваясь.       — Догадываюсь, — соглашается левиафан.       — Но мне не скажешь, — и вновь утверждение.       — Информация имеет цену, а ты вроде бы хотел уравнять счет.       Серафим досадливо фыркает.       — Справлюсь без тебя, — он тоже отворачивается и идет прочь, увеличивая расстояние. Чужой взгляд прожигает ему место на спине между лопаток. Он почти уверен, что слышит насмешливый голос «Разумеется, Сичень. Разумеется!», но не смеет обернуться, чтобы убедиться: губы левиафана шевелятся, сладко произнося его имя.       В Эдем он взлетает стремительно, подняв за собой облако из песка и пыли. В сильном чувстве раздражения, серафим пересекает океан, оставив его без должного внимания, хотя изначально планировал попрощаться с этим божьим даром. Он удаляется от дворца, в попытке сбежать от обуревающих его эмоций. Но те упорно лезут в голову, подкидывая в некогда уравновешенный разум разнузданные образы Ваньина. Сичень в отчаянье трясет головой, едва не попадая в воздушную яму. Это его немного трезвит, охлаждая пыл. Он вытягивает крылья, напрягая спину, и пикирует в высь, с твердым намерением разобраться в мучающих его вопросах.

***

      Яо обнаруживается в возвышении книг и свитков в библиотеке. Он сидит, скрестив ноги, и вдумчиво водит пальцем по строчкам, другой рукой что-то выписывает. Фигура расслаблена, а взгляд напряжен. Сиченя, однако, он встречает ласковой улыбкой.       — Что привело вас, серафим Сичень? — Любопытствует Яо.       В неизменно белом балахоне с золотистой накидкой, светлокожий, с чистыми и привлекательными чертами лица, с трогательной улыбкой Яо действовал на Сиченя умиротворяюще. Кроткий нрав престола брал истоки из сердца, а не из ангельской сути. Серафиму он нравился за свою доброту и мягкость. Сичень помнил о его поддержке на советах и всегда мог довериться, смело называя его другом, если возникал, на первый взгляд, неразрешимый вопрос.       Привычно крутонув кольцо на пальце, серафим нерешительно опустил взгляд и спросил.       — Вы много знаете о падших, престол Яо?       Лицо престола вытянулось в удивлении. Он отложил перо и отнял палец от свитка, сложил руки на коленях и задумчиво нахмурился.       — Боюсь, мои знания ограничены стенами этой комнаты, — он взглядом обвел библиотеку, очерчивая границы своих возможностей. — Все, что могло бы быть известно, я думаю, вы уже знаете из свитков метатрона Цижэня.       — Да, я их читал, — согласился Сичень. — Но может ли кто-то знать больше?       — Что вас конкретно интересует, серафим Сичень? — Яо неодобрительно прищурил глаза, но тон его остался доброжелательным и располагающим к беседе.       — Кем были падшие? Какой статус они занимали? Могли ли мы с ними пересекаться?       Престол протяжно вздохнул и замолчал, раздумывая над тем, что ответить. Руки на коленях натянули ткань балахона.       — Кучка ангелов, которые решили отринуть настоящую, истинную любовь и вместо этого полюбили друг друга. За это они поплатились. Я не вижу нужды интересоваться ими, их статусом в прошлом. Если мы с вами в данный момент в этой комнате, то, значит, мы все сделали правильно. — Он ласково улыбнулся, взгляд его был искренним и теплым. — Зачем такому богопослушному серафиму, как вы Сичень, интересоваться падшими?       Сичень взглянул в лицо престола. Друг был обеспокоен внезапным интересом и переживал, как бы неуместные вопросы не навлекли ненужную беду. Серафим и сам понимал насколько опасны такие мысли, такие слова. Меньшее, что ему хотелось, подставлять такого чистого душой Яо.       Он качнул головой, точно отмахнулся от собственных вопросов и улыбнулся. Только улыбка вышла неестественной, фальшивой и натянутой. Сичень не верил сам себе. Его занимал странный взгляд Ваньина, его резкая смена настроения, собственная ревность. И тот факт, что левиафан не стал давить на него своей силой — голова после встречи не болела.       — Вы правы престол Яо, мне не стоит задавать таких опасных вопросов, — произносит Сичень.       Престол одобрительно закивал.       — И все же, что послужило причиной ваших вопросов? — Яо сделался незаинтересованным. Он взялся за перо и вернулся к свитку, точно его не занимал разговор.       Сичень вздохнул. Наверное, не было ничего плохого в том, чтобы довериться тому, кто тебя всегда поддерживал. Он упомянет демона вскользь, не называя имен.       — Я думаю, что мог кого-то из них знать, — серафим неопределенно взмахивает рукой. — Но, видимо, не достаточно глубоко, чтобы узнать его под личиной демона.       Престол хмыкнул, уголок его рта нервно дернулся.       — Демоны, — неприкрытая брезгливость высоковатой нотой проскользнула в голосе Яо. — Они порождают много плохого. Эмоции, например, которые ангелу не надобно испытывать. — Он поднял взгляд и настороженно взглянул на серафима. — Будь бдительнее при разговоре с ними. Они мастерски играют на чувствах. Вы не успеете оглянутся, как они спутают ваш светлый разум.       Сичень благодарно улыбнулся и неглубоко поклонился. Зерно истины в словах престола было. И ему следует последовать совету. Перестать себя изводить понапрасну предположениями и смутными образами. Глаз его должен смотреть ясно на факты. А факты говорили, что Ваньинь один из опаснейших существ, принадлежащих аду.       — Кстати, ваше кольцо, — Яо взглянул на руку Сиченя. — Откуда оно у вас? Я не помню, чтобы вы носили его с появления в Эдеме.       Сичень вздрогнул и второй раз за день накрыл руку ладонью.       — Нет, что вы. Оно у меня с самого начала, — оспорил серафим слова престола.       — Но этот артефакт мертв. Зачем вы его носите? Вы же знаете, что ангелам не должно привязываться к вещам, как простым смертным?       Гадкая стыдливость обожгла щеки серафима. Сичень промолчал, ничего не ответив. Под ладонью ощущались острые кристаллические края кольца. Он сжал ладонь посильнее, чтобы успокоить волнение в груди — никто у него не отберет кольцо и он никому не позволит его коснуться.       Он повторно поклонился и вышел, оставляя престола с его свитками наедине. В узком коридоре дворца, Сичень устало привалился плечом к стене и задумался, над странной фразой Яо. Что-то было не так в его словах. Серафим прикрыл глаза, дословно вспоминая сказанное. Какой-то дразнящий кусочек предложение. Еле уловимый намек, ускользающий от него раз за разом.       — Серафим Сичень? — Напряженный голос вывел Сиченя из мыслей.       Он повернул голову и заметил ангела. Округлое лицо с выразительно-утонченными чертами. Золотисто-карие глаза, настороженно глядящие на него. Мантия из белой парчи. И, как всегда, веер на деревянной ручке.       — Хуайсан, — откликнулся Сичень с улыбкой.       — С вами все в порядке? Выглядите уставшим, — с беспокойством Хуайсан вгляделся в бледное лицо серафима.       — Да, все хорошо. Я после задания на Земле. Мне лишь нужно дойти до источника. — Отмахнулся Сичень.       — Вас проводить?       Настырность ангела вызвала у серафима глухое раздражение. Ему требовалось уединение, возможность подумать над словами престола. Хуайсан, как всегда, слишком нервный и беспокойный, нарушал так необходимую тишину.       — Нет нужды в беспокойстве. Но благодарю за заботу, — он растянул губы в улыбке и оттолкнулся от стены, намереваясь покинуть общество ангела.       Внезапно, ангел жестко схватил его за руку и подступился ближе.       — Вы что-то вспоминаете, я прав? — Глаза Хуайсана нервно забегали, выискивая ответ в тонких чертах лица серафима. — Вы спрашивали у престола Яо о падших. Вы кого-то узнали? Кто он?       Сичень испуганно отпрянул, попытавшись освободить руку. Но Хуайсан с неожиданной силой, сжал крепче, до боли впивая пальцы в нежную кожу запястий.       — Я могу вам помочь вспомнить, — горячо заверил ангел. В глазах вспыхнул фанатичный огонек — Хуайсан верил в то, что говорил.       — Хуайсан, ты неправильно понял наш разговор с престолом. — Сичень постарался добавить в голос спокойствия, надеясь этим утихомирить ангела. — Я никого не вспомнил, потому что не мог знать падших. Я появился уже после этого… инцидента. — Серафим похлопал по руке Хуайсана, намекая, чтобы тот разжал стиснутые пальцы. — За такие разговоры нас могут наказать, ты же это понимаешь?       Хуайсан разочарованно моргнул, опуская голову. Было видно, что он не поверил Сиченю. Тем не менее, покорно отпустил руку.       — И тебе не стоит подслушивать разговоры вышестоящих, — добавляет Сичень. — Ты и так не самый послушный ангел. Не стоит тебе привлекать внимание.       Горькая улыбка скользнула на пухлые губы ангела.       — Надеюсь, я еще буду жив, когда вы будете готовы услышать правду, — дал пространственный комментарий Хуайсан.       Он глубоко поклонился, выражая свое почтение. Привычная неуверенность и чересчур подвижная мимика вернулась к нему, он снова стал похожим на себя прежнего, словно не было этого странного предложения, а только беспокойство за уставшего серафима. Он отвернулся, раскрывая веер на ходу и поспешно отошел, даруя Сиченю благодатную тишину.       И внезапно на Сиченя снизошло озарение — Яо знал его до падших! Серафим всегда думал, что появился после. Но Престол сделал замечание о кольце, сказав, что его не было, когда Сичень появился в Эдеме. Значит ли это, что память подводила серафима? Или кто-то умышленно изменил ее, заставив забыть об истинном владельце кольца?       Сичень поднял руку на уровень глаз и вгляделся в кольцо. Встряхнул рукой, потянулся к нему силой. Но как и раньше, артефакт не откликнулся, оставаясь безмолвно запечатанным.

Остров Крит, 2 800 гг до н.э. (предполагаемое место Атлантиды)

      О великом и мудром правителе — короле Миносе — ходило множество легенд. Что мать его, красавица Европа, была взята силой богом Зевсом. Что Посейдон — владыка морей — пылая к его уму завистью, в отместку потребовал немыслимую жертву. Что гениальный Дедал сделал ему крылья, чтобы царь острова, мог покорить небо. Или что он сам полубог, сошедший с Олимпа, решивший принести свой невероятный ум в дар народу.       На самом деле, объяснение было до простого смешным. Под маской смертного короля скрывался никто иной, как серафим Сичень, заскучавший от безделья на небесах. Отсюда и брали свое начало легенды. Крылья у него были, только подаренный богом, а не мозговитым Дедалом. Родителей у серафима отродясь не водилось, а народ жаждал трагической истории о красавце короле. И беспокойное море, охотно отзывавшееся на ангельское чудо, было всего лишь маленьким капризом Сиченя.       Он облюбовал этот остров на возвышении — поистине райский уголок — еще несколько столетий назад. А теперь спустился на землю, чтобы развеять свою скуку и, возможно, немного поиграть с пытливым человеческим умом.       С появлением серафима на земле бронзовая эпоха благодатной пеленой накрыла минойцев. Они смело бороздили Средиземное и Эгейское моря, заводили контакты с соседними островами, перенимали их культуру, учились их диалекту. На суше они возводили великолепные дворцы, строили первые каналы канализации, развивали живопись, осваивали тонкое искусство керамики и возводили религиозные алтари своим богам, неустанно молясь.       Сичень вовсю наслаждался своим пребыванием на земле. Ему симпатизировали трудолюбивые минойцы. Он с интересом наблюдал за их прогрессом, за тем, как смертные, ограниченные своей телесной оболочкой, стремились постичь невозможное. Иногда он вмешивался, подталкивая в нужном направлении. Но чаще всего люди находили решение сами, и серафим лишь с восторгом наблюдал эту «битву».       Симметричный дворец с парковой ассамблеей, выстроенной возле главного входа, что занимает Сичень, отстроен поодаль от хаотичных построек минойцев вырубленных прямо в скале или простых домов из песчаного кирпича. Выбор серафима продиктован частично любовью к уединению, а частично тем, что ему порой хотелось размять крылья и полетать над морем, и проще всего это было сделать, сорвавшись с балкона во дворце, на котором сейчас стоял Ваньинь.       Серафим краем глаза замечает сквозь легкую газовую штору абрис и спешно разворачивается, чтобы убедиться в присутствии незваного гостя. Сердце делает кульбит и застревает в горле, перекрывая путь дыханию. Левиафан стоит к нему спиной, обратив свой вззор на лазурное море. Стройное, вытянутое тело, с широкими плечами и узкой талией. Вдоль прямой спины змеится тугая черная коса до пояса. Скромная повязка-схенти ничем не драпирована и не украшена, как будто демон, чья любовь к изыску доносилась даже до небес, очень спешил и не уделил своему облику должного внимания, выбрал самое скромное одеяние.       Сичень делает несколько глубоких вдохов, желая успокоить обезумевшее сердце. До его обоняния дотягивается нежный запах гибискуса. И Сичень движется на его аромат зверем, идущим в капкан расставленный специально для него.       Когда они равняются плечом к плечу, Ваньинь бросает на него короткий взгляд и отворачивается.       — Ты слишком долго на земле, вокруг рта появились морщины, — произносит демон вместо приветствия.       — Ты тоже провел на земле достаточно времени, — бросает Сичень ответный комментарий. Он, в свою очередь, взгляд не отводит, с голодом всматриваясь в тонкий профиль Ваньина.       — Желаешь спустится в ад за рецептом омоложения? — Язвит левиафан.       Сичень усмехается.       — Зовешь в гости? — Отвечает он в тон.       Обоюдный обмен колкостями, вызывает у левиафана кривую улыбку. Наконец, он разворачивается к серафиму.       — Упаси, дьявол, увидеть тебя в аду. — Он хмыкает себе под нос, разглядывая серафима. Молочная кожа под знойным критским солнцем приобрела мягкий бронзовый оттенок. Крепко слаженное тело ничем не уступало по красоте телу демона. Тугое оплетение мышц на руках и ногах, четко прослеживаемые косые линии пресса, мощная шея. Нежное лицо, чувственные губы, чернявые брови вразлет, прямой нос, высокие скулы, плавно скругленный подбородок. Длинные густые волосы аккуратно переброшенные через плечо спускались до середины груди. Взгляд левиафана недвусмысленно обласкал серафима. — Мой черти захотят тебя в свою оргию, где ты будешь главным блюдом вечера. А я, как достойный правитель, вряд ли захочу их остановить.       От этой странной и липкой похвалы, Сичень повел плечами, недовольно сморщив нос. Ваньинь улыбнулся от удовольствия — он опять сумел вывести серафима из себя.       — Зря ты так. Тебе бы со мной понравилось, — демон продолжал откровенно провоцировать, вызывая еще большую неприязнь.       Фыркнув от отвращения, Сичень отвернулся, жалея, что на нем нет одежды больше, чем повязка вокруг бедер. От взгляда левиафана по его телу пробежались мурашки. В животе защекотало ранее незнакомое ощущение. Он подумал, а не прав ли Ваньинь? Не слишком ли долго он на земле? Может его оболочка одряхлела и сумела подцепить земную заразу, вызвавшую слабость в ногах?       Решив прервать глумление Ваньина над его невинностью, Сичень опережает его следующую пошловатую реплику, задавая вопрос:       — Зачем ты здесь?       Ваньинь закатил глаза, видимо разочарованный, что ему так и не удалось уколоть серафима побольней.       — Не по твоей постной роже соскучился, уж поверь, — он показательно поворачивает голову, предпочитая разглядывать ленивые волны слизывающие песок с берегов острова. — Ваш херувим преследует нашего инкуба.       — Конкретнее, — просит Сичень.       Левиафан томно вздыхает, словно бы его все это утомило, но дает пояснение своим словам:       — Херувим Ванцзи. Он появился на земле ровно тогда, когда пришел инкуб Усянь. По моим данным он следует за ним по пятам. — Он выгибает бровь, подводя Сиченя к тому же выводу, что сделал сам. — Вы же не хотите невинных смертей, не так ли? Мир, которого вы так добивались, может оказаться колоссом на глиняных ногах.       Сичень недоверчиво отклоняется корпусом, точно пытаясь разглядеть Ваньина целиком. Глаза его недоуменно расширяются.       — Ты, на самом деле, позволяешь себе сравнивать инкуба — низшую форму с херувимом уступающим мне всего на пару рангов? — Шок от такой наглости парализует разум Сиченя возмущением. Он всплескивает рукой, вскипая от неуместного сравнения сильнее, чем от грязных комплиментов. — Смерть инкуба ничто. А вот за херувима вам придется ответить.       Левиафан зло оскаливается. Его расслабленная поза несет в себе угрозу, которую Сичень, поддавшись эмоциям, упускает из виду.       — Поосторожнее в словах, Сичень! — Сталью в голосе демона можно было резать камни. — На чаше весов ваше небесное благородие.       — Если так трепетно привязан к своим щенкам, то держи их в аду, подле себя, — дерзит серафим. — А коль выпускаешь наружу, так пеняй исключительно на себя. Нечего вменять вину небесам. Ванцзи всего лишь следует своему долгу и искореняет скверну. — Золотистые глаза ангела подергиваются туманом от гнева. Распаленный Сичень не в силах остановиться. — Ты явился сюда без прочных доказательств, бросаешься обвинениями и смеешь мне угрожать? Это у тебя развлечение такое? В первый раз не вышло, решил попытать счастье с херувимом?       На лицо Ваньина набежала мрачная тень. Стоя под палящим полуденным солнцем Сичень ощутил на коже прохладный ветер. Демон наклонил голову вперед, со скукой разглядывая людей, снующих по берегу.       — Говоришь держать их подле себя? — Сухой шипящий голос царапнул музыкальный слух серафима. — А в случае их смерти, взять вину на себя? А готов ли ты взять на себя ответственность за них? — Тонкий палец указал на смертных в отдалении, которые занимались своими привычными делами и не подозревали что буря вот-вот грянет и отнимет их жизни.       Земля под ногами серафима дрогнула и покрылась сетью трещин. Гипсовые стены дворца осыпались крошкой, с потолка полетели мелкие камни. Колонны лозой обвили тонкие разломы. Сичень в изумлении уставился на Ваньина.       — Что ты задумал? — Севшим от ужаса голосом, прошептал серафим. В горле запершило от явственного запаха гари и пепла. Глаза заслезились из-за смрадного запаха серы.       Тело левиафана неестественно удлинилось. Ногти на руках стали когтями. На предплечьях, плечах, шее и вдоль лица проступили змеиные чешуйки. Черные зрачки превратились в вертикальные полосы. Ваньинь, угрожающе шипя, приподнял верхнюю губу, открыв вид на удлинивщиеся и заострившиеся клыки.       — Ваньинь, — с трепетом в голосе позвал Сичень демона.       — Решил, что жизнь демона ничего не стоит. Решил показать свое истинное лицо. — Прошипел разъяренный левиафан. — Спасибо за очередной урок!       Грозовые облака затянули светло-голубое небо. Искра из слабого проблеска разрослась до пожара. Отчаянный рев рвущийся откуда из глубин взбесившегося моря, заставляет содрогнутся остров. Излом прошелся по земле, прокладывая дорогу морской пучине. Люди, стоящие на берегу, неуклюже повалились, не сумев устоять под натиском стихии. Их дома раскалывались, крошились и осыпались, хороня под собой вся и всех кто был внутри.       Ваньинь спиной вперед пал в воду и вынырнул на поверхность левиафаном. Огромной змеиной тушей, способным обернутся вокруг острова в несколько раз. Море стекало с его чешуйчатого тела, вспенивалось, закипало, рвалось вперед, выходя из берегов и топило собой остров.       Сичень, отяжелев от ужаса, упал на колени, смотря на раскачивающегося из стороны в сторону змея исполинских размеров. Его вытянутая морда с тупым кончиком замерла напротив серафима. Рот с свистящим шипением медленно раскрылся, обнажая ряд острых пиков зубов. Раздвоенный язык скользнул по нижней челюсти и скрылся. Ноздри левиафана раздулись, и Сичень с силой ухватился за то, что осталось от невысоких колонн на балконе, чтобы его не сдуло дыханием змея.       Серафиму не надо тянутся сознанием к островитянам: он прекрасно слышит, как паника поглотила народ. С криками, слезами минойцы пытаются спастись от внезапного гнева морского чудовища. Сталкиваясь друг с другом, они падают и топчут упавших. Дети прячутся в выемках скалы, как маленькие зверьки, в надежде, что их минует беда. Женщины теряют платки, следуя за мужчинами. Страх за свою жизнь кого-то погнал вперед, кого-то сковал.       Левиафан моргает, прикрывая веки. В его горле клокочет низкий, вибрирующий рык. Запах серы вплетается паутиной в морской воздух, вызывая головокружение и тошноту. Рыжие всполохи огня вырываются из-под земли, проглатывая постройки, слизывая людей, выжигая пути отступления. Черный дым клубится по земле, и те, кто еще жив и в достаточно трезвом уме, теряются в дыму, слепнут. Плотные крылья тумана расправляются, накрывая собой остров.       Сичень смотрит, как мерно вздымается хвост левиафана, разводя море. Демон нарочно медлит, продлевая агонию серафима. Лиловые глаза неотрывно следят за Сиченем, выжидают: стоит тому расправить крылья и одним мощным взмахом оказаться выше головы левиафана, как змеиная пасть мгновенно захлопывается на дворце, а хвост с взрывным грохотом опускается в море.       С высоты своего полета, Сичень с сжимающимся в камень сердцем смотрит, как Ваньинь топит бронзовую эпоху минойцев, хороня мудрый народ под обломками и водой. Разрушая прогресс смертных. Швыряя без разбору все, что вставало у него на пути. Опустошающим смерчем корежил остров до неузнаваемости.       Серафим закрыл глаза и отвернул лицо. Он ошибся: Ваньинь никогда не принадлежал небу. Он истинное порождение ада.

Китай, 1 700 гг до н.э.

      Заледеневшее сердце серафима требует найти Ванцзи и припереть его к стенке. Поэтому он сам пускается в путь, мотаясь из города в город, как гончая, взявшая след зайца и надеющаяся загнать его в тиски клыков.       Он злится на подчиненного за безответственность. За безрассудность его действий. За предательство небес. Преследование херувима оказалось, на деле, любовной интрижкой с врагом, вызвавший переполох в совете. Престолы брызгали слюной, плевались от омерзения, требовали лишить херувима крыльев и сбросить в ад, раз уж он так тянется к стороне оппонентов.       Весь этот балаган вызывает у Сиченя головную боль. Он хмурится, пытаясь приструнить престолов, напоминает им, что Бог даровал им милосердие и способность к прощению. Нужно лишь найти и вернуть Ванцзи на небеса, напомнить, где его место и с кем. Слова серафима встречают с насмешками и предложением выступить добровольцем. Немало задетый за живое, Сичень соглашается, мысленно обещая заткнуть каждого усмехнувшегося, когда вернет херувима в Эдем.       Поиски херувима приводят Сиченя в Поднебесную. Осторожно, чтобы не всколыхнуть своим присутствием чужое чудо, он прощупывает магическую сеть, с удивлением отмечая сразу несколько эфемерных существ. Неужели в Китае происходит что-то интересное, раз столько небожителей и тварей притянуло сюда? — Думает серафим. Он роется в памяти, пытаясь припомнить хоть что-то из земных сводок, может он упустил какое-нибудь событие? Или будущую трагедию? Но на ум не приходит ничего многообещающего. Разве что постройка китайской стены, да и то, этим серафима не удивить уже очень давно.       Он поплотнее захлопывает свой халат из плотного шелка белого цвета и озирается по сторонам. Ханьфу, рубашка, штаны и сапоги с высоким голенищем в тон халату. Лоб пересекает белоснежная лента, расшитая голубой нитью рисунками облаков. Волосы одной черной волной покрывают его спину. На поясе в богато инкрустированным голубыми кристаллами ножнах огненный меч. Сичень не особо старается мимикрировать под смертных, весь его вид говорит о том, что не здешний и это отталкивает охочих до разговоров людей. Они, немало напуганные богатым видом молодого господина, да еще и в одеждах цвета смерти, выслушивают вопросы и сбивчиво дают ответы, желая поскорее отделаться от отягощающего их присутствия Сиченя.       Серафиму такое настроение только на руку. Рана, нанесенная Ваньином, еще болит и ноет, служа напоминанием: вот, что бывает, если привязываешься к тем, чья жизнь подобно короткой вспышке. Яркой, но быстро гаснущей. Своим поступком левиафан неосознанно защитил Сиченя — престолы задались вопросом, что так долго на земле делал Сичень? Неужели вмешивался в жизни людей? Это же запрещено священным сводом законов! А так как все доказательства его присутствия на острове сравняли с пылью, то у престолов не было ничего, что они могли бы предъявить Сиченю.       И все же, падения Крита под змеиным телом, раздавило серафима. И правда о Ванцзи, так некстати всплывшая наружу к вящей радости совета. Желающие хоть кого-то осудить, они исходили слюной, уже представляя как растерзают херувима. Сам Сичень глубоко в душе осознавал: он ищет Ванцзи не для того, чтобы защитить, а для того, чтобы искупить вину перед самим собой. И это его тоже злит.       Он находит следы присутствия херувима в Гусу. Затем на горе Луаньцзан — правда, там больше тянет черной магией инкуба, а ангельским чудом совсем чуть-чуть. Серафим проходит Безночный город, а с него отправляется в Пристань Лотоса.       Непогода загоняет его в маленькую деревушку, где он планирует переждать спад дождя, договаривается о лодке и готовится к отплытию, когда его настигает Ваньинь. Демон перегибается через его плечо и с насмешкой интересуется.       — А ты что же, по воде не ходишь? Обязательно нужна лодка?       Сичень молча смотрит в поверхность стола, не желая присутствия демона. Ваньинь, наплевав на мрачный настрой своего собеседника, выходит из-за его спины и опускается за стол напротив, подпирает голову кулаком и с интересом разглядывает серафима.       — Что ж, видимо не всем дано превращать воду в вино, — привычно язвит Ваньинь.       Левиафан делает знак трактирщику, чтобы подали чаши и кувшин, и снова возвращает взгляд на Сиченя. Желая отрезать себя от демона, серафим скрещивает руки на груди и не поднимает голову.       — Ой, да ладно, ты все еще дуешься, что я разрушил твою голубятню? — Хмыкает Ваньинь.       Принесенное трактирщиком вино, демон разливает по чашкам и взяв одну себе, вторую предлагает Сиченю.       — По вашим законам отказываться нельзя, — улыбается Ваньинь, заметив, как Сичень сжал губы до побеления. Осушив свою чашу, он тянется к кувшину и наливает себе еще немного вина. — За мир? — Демон подносит чашу к Сиченю, и серафим, наконец, удостаивает его тяжелым взглядом.       — Я рад, что чужая смерть вызывает у тебя такое веселье, — холодно произносит Сичень. Чтобы не выбить протянутую чашу из руки демона, серафим расцепляет руки и принимается крутить кольцо на пальце. — Но для меня это трагедия.       Ваньинь кривится, закатывая глаза, и опускает чашку на стол, не тронув вино.       — Они смертные, Сичень! — Деланно махнул рукой демон. — Все равно бы умерли.       — Но без твоей помощи, они могли прожить дольше. Там же были дети! — Громким шепотом отвечает Сичень.       — Дети, — вздыхает Ваньинь. — Вы получили всех детей, они же невинны…       — Так мне тебя поблагодарить за это? — Резко обрывает Сичень рассуждения демона.       — Было бы не плохо.       Сичень пораженный невозмутимостью демона, качает головой.       — Ты такой бессовестный, — осуждает он Ваньина.       — А чего ты ждешь от демона? — Улыбнувшись, на удивление, по-доброму, Ваньинь скрещивает руки на столе и наваливается на деревянную поверхность грудью. — Ты все еще не можешь принять эту реальность? Все еще надеешься, что я, вдруг, натяну белые одежды и опущу глаза в пол? — Он тихо рассмеялся. Сичень изумленно поднял бровь — смех показался знакомым. — Да всех ваших ангелов не хватит, чтобы я смог заслужить свое прошение в молитве. Окстись, Сичень. Если кого и желаешь воспитывать, так займись херувимом.       Демон подхватывает чашу и одним глотком осушает ее, с гулким стуком опуская обратно.       — Ты же здесь рыскаешь не в поисках Ванцзи? — Осторожно спрашивает Сичень, проворачивая кольцо на пальце. Ваньинь с азартным блеском в глазах смотрит на артефакт. На алых губах медленно растекается улыбка.       — Нет, но тот кого я ищу, ходит рядом с твоим Ванцзи, — он протягивает руку к Сиченю. — Покажи!       Серафим напряженно застыл, опустив руку с кольцом. Лицо стало пепельно-серым. Он скосил глаза на меч в ножнах, готовый им воспользоваться, если Ваньинь приблизит свою ладонь хоть на сантиметр ближе.       Демон пренебрежительно фыркнул.       — Я же сказал «покажи», а не «отдай»! Я просто хочу взглянуть на него поближе, — уже более мягким голосом просит Ваньинь. — Можешь даже с руки не снимать.       Нисколько не доверяя демону, Сичень сужает глаза, разглядывая Ваньина. Демон обманчиво дружелюбен. Мягкий голос наполнен медом. Вся его поза источает спокойствие и открытость. Серафим с досадой вспоминает о наставлении Яо: демоны мастерски играют на эмоциях. Ваньинь с виртуозностью музыканта, провел по его натянутым нервам, как по струнам гуцина, выбивая нужные ноты, настраивая на верный лад.       Проклятье!       Он жаждал этого прикосновения. Жаждал их хрупкого, но опасного дуэта. Он ощущал на себе дыхание тьмы и находил волнительным непредсказуемость Ваньина. Ему было трудно угадать, что сделает в следующий раз демон. Эта уникальность, эта загадка, дразнила разум серафима. И он, совершенно алогично, поддается, уступая в просьбе.       — Сегодня меч при мне, — предупреждает Сичень, однако, в его движениях скованность, робость. Он неуверенно поднимает руку, застыв на несколько секунд над раскрытой ладонью демона, а после, опускает.       Прикосновение, внутри Сиченя вызывает взрыв размером со вселенную. В настоящем, Ваньинь, с несвойственным демонам нежностью, обхватывает кисть Сиченя и поднимает на уровень лица, с любопытством рассматривая кольцо. Лицо его излучает сосредоточенность: брови чуть нахмурены и сдвинуты к переносице, где образуется тонкая морщинка, губы расслаблены.       — Так и не удалось выяснить кому принадлежало? — Спрашивает Ваньинь, отпуская руку серафима.       На руке теплым следом ощущается прикосновение. Сичень опускает её на колено, но кольца не касается, в глупой попытке продлить фантом.       — Нет, — расстроено опустив плечи, отвечает серафим. — В архивах вся информация структурирована, все артефакты ныне созданные и давно использованные или уничтоженные перечислены списком с краткой сводкой. Но об этом кольце ни слова. — С мгновения помолчав, переводя дыхание, Сичень продолжает рассказ. — Я пытался расспросить об этом метатрона, но он утверждает, что картотека полная, любой существующий или существовавший артефакт был занесен в список.       — А что сам об этом думаешь? — Уточняет Ваньинь, протягивая руку за чашей Сиченя.       — Что он был создан до падших.       Из враз ослабевших пальцев демона выскальзывает чаша и падает с громким звоном на стол, оставляя за собой лужу из вина, прокатывается по поверхности и разбившись от столкновения с полом, застывает острыми обломками.       Побледневший Ваньинь, отмахивается от трактирщика, отсылая его прочь и устремляет взор на смущенного такой реакцией Сиченя.       — С чего такие мысли? — Ваньинь старался говорить ровным, скучающим тоном, но его выдавали чуть подрагивающие руки и бегающий взгляд.       — Есть кое-какие предположения, — Сичень наблюдающий за демоном, поостерегся выдавать секрет Яо. Ему нужно было гораздо больше, чем низшая реакция телесной оболочки на демона.       — В таком случае, тебе следует держать свои предположения при себе, — замечает Ваньинь. — У нас в аду за такие разговоры предусмотрена смерть. У вас, полагаю, не менее суровые методы для тех кто спрашивает слишком много.       Сичень коротко кивнул, соглашаясь с Ваньином.       Демон выливает остатки вина из кувшина в уцелевшую чашу и залпом вливает в себя алкоголь, тыльной стороной ладони утирая губы. Действия, как ни странно, успокаивает его и возвращает маску расслабленности на место.       — Как твои поиски? — Переводит он тему разговора.       — Ты же не думаешь, что я прячу Ванцзи под столом?       Ваньинь округляет глаза.       — Ты умеешь шутить? — Демон неожиданно рассмеялся, одобрительно хлопнув по поверхности стола. — Это приятно.       — Приятно?       — Приятно, что ты отличаешься от своих чопорных собратьев, — усмехается Ваньинь. Он щелкает пальцем, и пустая чаша наполняется вином.       Сичень неодобрительно качает головой — по его мнению это пустая трата чуда. Но, как и сказал левиафан: чего еще ожидать от демона?       — Я умею шутить, — отвечает серафим. — Мои, как ты выразился, «собратья» тоже. Просто нам не нужно делать шутку абсурдной или пошло примитивной.       — И снова мы вернулись к тому с чего начали. Вы на небесах, мы под землей. Вы высшие. Мы низшие. И бла-бла-бла, так до бесконечности, — отмахивается Ваньинь. — Давай без этих твоих дамских ужимок. Мы же можем разговаривать нормально.       — Или что? Снова обернешься в свою истинную форму и разнесешь пол Китая? — Насмешливо изогнул бровь Сичень.       — Ну, что ты заладил? — Фыркнул Ваньинь. Он отклонился, задумчиво обводя трактир взглядом.       Серафим, пользуясь передышкой, рассмотрел демона: на Ваньине было темно-фиолетовое ханьфу, черная рубаха и штаны в тон, кожаные нарукавники и высокие сапоги. Волосы демон подобрал в высокий пучок, пустив по бокам две косички, а на лицо выпустил две пряди, что придавало его острым чертам мягкую выразительность. При взгляде на демона, Сичень ощутил острую потерю опоры. Между грудью и животом болезненно стянулась пустота, как от голода. Только не физического, а духовного.       Он протянул руку к чаше Ваньина и обхватил изящными тонкими пальцами фарфоровые бока. Демон, заметив движение, вернул взгляд, никак не поменявшись в лице.       Неспешно придвинув чашу к себе, серафим поднял её, повернул в руках и поднес к губам, соприкасаясь с тем местом ободка, где касались губы демона. На дне зрачков Ваньина мелькнул отблеск адского пламени.       — Не отравлено? — С деланной вежливостью поинтересовался демон.       Сичень усмехнулся, стараясь скрыть волнение, вызванное собственной выходкой.       — К твоему разочарованию нет, — он вернул чашу на стол и с затаенной улыбкой опустил взгляд.       — Если бы я хотел тебя убить, то не стал бы портить вино, — закатил глаза Ваньинь и схватился за чашку. — Раз уж теперь мы прояснили, что не желаем смерти друг другу, то как насчет найти решение общей проблемы? — Он выждал, пока серафим согласно кивнет головой, сделал маленький глоток (соприкоснувшись губами с местом, где касались губы серафима) и изложил свою идею. — Давай обменяемся искомыми. Я могу вычислить твоего херувима. Ты можешь вычислить моего инкуба. Они не поймут, что мы идем по их следу, так как не знакомы с нашим чудом.       — И мы не останемся должны друг другу, — подчеркнул Сичень.       — Точно! — Ваньинь наставил на Сиченя палец, плотоядно улыбаясь. — Останемся врагами. — Уверенный, что победа за ним, он допивает вино и перевернув пустую чашу, опускает ее на стол.       Но Сичень останавливает его, задав вопрос.       — Как ты намерен отыскать херувима, умеющим маскировать свое присутствие?       — У тебя есть что-нибудь, чего он касался? Магией, своими руками? Или что-то к чему он привязан?       Все еще не понимая, как демон собирается вычислять высшего ангела, Сичень все же открывает маленький мешочек, снятый с пояса, и роняет на ладонь нефритовый жетон.       — Было в его келье. Он не привязан к нему ментально, но часто касался его, посещая библиотеку. — Серафим протянул раскрытую ладонь демону. Ваньинь с интересом наклонился вперед и принюхался. Чихнул, досадливо утерев нос, но остался довольным.       — Святостью за версту пахнет, аж голова разболелась, — пожаловался он.       — Для чего тебе это?       — Не мне, — улыбнулся Ваньинь. Демон повел рукой по воздуху, словно кого-то гладил. — Ты же помнишь моих собачек? В Египте вы встречались.       Нахмурившись, Сичень перевел взгляд на пустоту под рукой демона. Ничего не обнаружив обычным земным зрением, он тянется силой и воздух под ладонью демона загустевает, являя обезображенную гнилостным разложением морду гончей. Сичень морщится от неприятной картины, прикрывая глаза.       — В прошлый раз они были… живыми, — комментирует серафим.       — В прошлый раз они были под личиной, — усмехается Ваньинь, хлопая собаку по затылку. — Но, раз уж ты так просишь, — щелчком демон возвращает своим собакам живой вид, и пред Сиченем предстают три гладкошерстные, остромордые собаки.       — Благодарю.       — Да не стоит, это же наша работа — маскировать уродство под прекрасным, — едко усмехается Ваньинь. — Дай им понюхать жетон. Не бойся, тебя не укусят, — однако, злая усмешка и пристальный взгляд убеждают серафима: стоит ему дернутся и гончие сворой набросятся на него.       С преувеличенной медлительностью он подносит к собакам жетон.       — Принцесса, ищи, — приказывает Ваньинь. Гончая послушно раздувает ноздри, втягивая запах херувима. Собака, запрокинув морду к потолку, протяжно взвыла, немало напугав этим трактирщика. — Пошли! — Командует демон.       Спрятав жетон обратно в мешочек, Сичень стремительно встает на ноги, торопясь выйти следом.       — Принцесса?       — Принцесса, Жасмин и Любовь — их имена, — поясняет демон, ловя в ответ короткий смешок серафима. — Что?       — Как-то… не солидно для адских гончих, — извиняющимся тоном говорит Сичень.       — Смейся пока можешь. Когда они вгрызутся в тебя, уже не до смеха будет, — очевидно обиженный замечанием, ворчит Ваньинь. — Нормальные имена, чего вы все пристали!       Проигнорировав пустую угрозу, — а Сичень внутренним чутьем понял, что Ваньинь ворчит для проформы, — серафим вытащил из-под рубашки цепочку с крыльями.       — Ну, уж нет, не хочу ослепнуть на год, — ощетинивается демон, предупредительно вскидывая руки. — Убери!       — Но как ты хочешь уследить за передвижениями своих псов?       — Я их создал. Неужели ты думаешь, что я потеряю их из виду? — Отмахивается демон. — Когда найдут — они завоют. Тогда и переместимся.       — А сейчас что делать? Дождь вот-вот начнется, — Сичень поднял голову, чтобы обратить внимание Ваньина на небо плотно затянутое свинцовыми тучами.       — Дьявол помилуй, ты такой беспомощный, — фыркает демон. — Пошли, тут поблизости есть храм.       — Храм? А ты можешь войти в храм? — Удивляется Сичень.       — Могу, — легко соглашается левиафан. — Конечно для меня хождение по священной земле, как хождение по углям. Но этот храм построили на месте бывшего борделя. Так что, — демон криво улыбается, оставляя недосказанное додумать серафиму.       Путь до обещанного Ваньином храма оказывается не близким и дождь все-таки застает их в дороге. Черные, как смоль, волосы Ваньина намокли, а на темной ткани ханьфу быстро расползлись неаккуратные кляксы воды. Вид у демона сделался до безобразия жалким. Сичень неудержимо рассмеялся. Сам он выглядел и того хуже. Его белые одежды были запятнаны грязью и чернильными разводами от луж, на белых сапогах налипли комья сырой земли.       — Ты похож на кота, — со смехом проговорил Сичень, встряхивая влажными волосами.       — А ты на пережеванного голубя, — ворчит Ваньинь, выглядывая из-под козырька веранды.       В храм демон не зашел, предпочитая остаться в открытом павильоне под навесом. Без лишних церемоний Ваньинь опустился на каменный пол, вытянув ноги, и привалился спиной к деревянным перилам. Сичень из вежливости к демону, сел на порог храма. Так они оказались лицом к лицу.       Когда судьба решает изменить ход жизней, она об этом не предупреждает. Рок не заботиться о том, чтобы выдать указаний к действию. И не бывает никаких примет, сверхъестественных предчувствий, что вот сейчас все изменится. В эту минуту. Под проливным дождем. На пороге храма. Жизнь серафима разделится на «до» и «после».       Сичень смотрит на Ваньина. Демон скрестил руки и чуть наклонил голову вперед, глаза его прикрыты, лицо мирное. Как будто бы задремал. Доброе чувство, сродни ностальгии, неуловимый намек на доверие.       — Перестань на меня пялиться. Это раздражает, — тихо шевеля губами, попросил Ваньинь.       Сичень улыбнулся и послушно опустил глаза. Ему хотелось о многом расспросить демона. По крайне мере об одной вещи. Тишина между ними была не натянутой и располагала к беседе. И серафим решил рискнуть.       — Если я спрошу, ответишь честно?       Ваньинь улыбнулся, не поднимая век.       — Значит, тебя больше не пугает статус должника и одолжившего?       Возникший за спиной ветер, забрался под халат Сиченя и ласково коснулся холодом. Огонек масляной лампы, подвешенный к потолку веранды, затрепыхался и на долгую минуту на веранде запрыгали тени. Из леса потянуло сыростью и плесневелой соломой.       Прошло несколько секунд, прежде, чем Сичень заговорил.       — Ты же любишь демонстрировать свое превосходство. Продемонстрируй сейчас в разговоре со мной, — предлагает серафим.       — Думаешь получится? — Ваньинь лениво приоткрывает один глаза, чтобы взглянуть на Сиченя.       — Что получится?       — Врать. За почти четыре тысячи лет ты так и не научился хитрить. С чего, вдруг, решил, что сейчас получится? — Усмехнулся демон. — Ты наивный, как дитя. И я, честно говоря, надеялся, что твой романтизм поугаснет, что ты сделаешься жестче, как другие…ваши. — Он закрыл глаза и добавил шепотом, который серафим все же расслышал. — Но этим ты мне и нравишься, пожалуй. Свои отличием.       Сичень подумал, что ослышался. Что это был какой-то мираж, вызванный сумраком и мерным стуком капель по навесу. Но вот по лицу Ваньина пробежала призрачная рябь, он улыбнулся, и улыбка озарила лицо, сделав его открытым и светлым: Сичень получил одобрение и мог спрашивать о чем угодно.       — Как ты меня находишь на земле? Я, например, никогда не чувствую твоего присутствия, только если ты добровольно не начнешь источать силу.       — Может, я тебя создал, как своих собак? — Рассмеялся Ваньинь, вздрагивая плечами. Он открыл глаза и встретился взглядом с серафимом. — Да не делай ты такое лицо, зануда! — Фыркнул Ваньинь. Посерьезнев, он расцепил руки, чтобы указать на место возле затылка. — Я тебя ощущаю. Это не боль, а как… ну, не знаю. Инстинкт? Чем ближе я к тебе нахожусь, тем больше уверенность, что ты рядом.       — И расстояние не важно? — Уточняет Сичень.       — Я не припомню, чтобы находилось достаточно далеко. И никогда не исследовал этот вопрос. — Пожав плечами ответил Ваньинь.       — У падших есть метки, выдающих в них бывшего ангела. У тебя — это глаза. И они мне кажутся знакомыми. Мы были с тобой знакомы до твоего падения?       Ваньинь подтянул ногу, согнув ее в колене, и обхватил руками.       — Нет, мы не были знакомы. Мимо такого красавца я бы точно не прошел, — с крайней серьезностью проговорил демон.       Сичень прикусил щеку, чтобы не улыбнутся на нелепейший комплимент, и разочарованно покачал головой.       — Ладно, переходи уже к сути. Если то, что ты ищешь, действительно важно, я поспрашиваю у своих, может кто тебя и знал.       Оживившись, серафим вытянулся вверх, расправив плечи и подняв голову.       — Обещаешь?       — Будет тебе маленькое дьявольское чудо, — хмыкнул Ваньинь.       — Все-таки в тебе есть доброта…       — Ой, заткнись, пока я тебя сам не заткнул! — Огрызается демон.       — Ты осознаешь, что это наш самый долгий диалог? — Спросил Сичень, но со стороны Ваньина не последовало ответа и серафим начал рассказ. — Я почти уверен, что с моей памятью что-то не так. Долгое время я считал, что появился после падших, как замена тем, кто ушел. Однако, у меня состоялось два разговора, после которых я пришел к выводу, что это не так. — Он поднял руку, демонстрируя демону кольцо. — Это появился у меня после падения ангелов. А еще я вижу во сне странные образы. Никакого четкого видения, только чувство, что все это по-настоящему. Что я был с кем-то. Говорил с ним. После такого, мне становится очень одиноко. Точно у меня выкрали самое ценное. — Серафим коснулся места на груди. — Тут пусто все время.       Ваньинь медлит с ответом, рассматривая свои ноги. Откровение серафима рухнуло с его лица беспечную безмятежность. Он помрачнел, борясь с искушением отделаться ничего не значащими фразами.       — Ты ищешь предателя небес, Сичень, — тяжело проговорил Ваньинь. — Это опасно. Что по итогу тебе даст эта встреча? Она залатает твою душевную дыру? А что если твоему «другу» этого не надо? Что если он тоже потерял достаточно и теперь вынужден влачить жалкое существование? Может он нарочно тебя избегает, не ищет встречи, которая бы послужила очередным напоминанием о том, что от него отвернулись? Что ты от него отвернулся! — Он покачал головой. — Твои поиски — это блажь скучающего. Подумай сам, ты очень сильно рискуешь. Своими расспросами и разговорами, ты уже привлек внимание двоих. А что если это дойдет не до тех ушей? Остановись, итог не стоит усилий.       С отстраненным выражением лица, Сичень принял совет Ваньина. Слова демона почему-то задели серафима, остро кольнув в груди. Как будто любимый человек сказал ему, что больше между ними быть ничего не может.       Но Ваньинь не был любимым. Он был врагом. И в прошлой жизни они не встречались.       Сичень устало вздохнул и привалился плечом к проему. Дождь усилился. Серафим прикрыл глаза и стал вслушиваться в раскаты грома в отдалении. Он отчитывал время между небесными всполохами, ожидая приближения грозы. Когда временной промежуток сократился до пяти тактов, Сичень уловил своим острым обонянием легкий шлейф луговых цветов. Гроза полыхнула ближе. Удушая волна жара прошлась по телу серафима. Цветочный запах плотной стеной подступился к Сиченю. Молния разрезала черное небо и на обратной стороне век серафима ярким оттиском мелькнуло видение: такая же яркая вспышка, озарившая его келью, в свете которой он увидел нагого Ваньина, чье чело заботливо накрыто шелковой простыней. Ваньинь спит, а Сичень сидит за низким столиком и при слабом мерцании свечи изучает свиток.       Видение исчезло столь же стремительно, как и появилось. Сичень распахнул глаза и уставился на демона. Они были знакомы! Левиафан обманул его.       Почуяв перемену в настроении Сиченя, Ваньинь нахмурился, собираясь спросить, что стряслось. Тут в шум дождя и грома вплетается леденящий душу вой. Ваньинь сверкает довольной улыбкой, комментируя.       — А, Жасмин нашла их, — он поднимается на ноги и протягивает руку Сиченю. — Давай, я перемещу нас на зов.       Серафим, не успевший бросить обвинение во лжи, давит в себе раздражение, желая проигнорировать протянутую руку. Он зло ухватывается за чужую ладонь, сжимая зубы, чтобы не проронить ни слова, и Ваньинь переносит их к месту.       Они оказываются на небольшой поляне, полукругом обнесенной низкими кустами орешника, из которых с ревом на них выскакивай разлагающийся мертвец. Ваньинь реагирует первым: проскальзывает под широко разведенными руками, заходит за спину и прикасается к затылку. Мертвец падает, как подкошенный.       — Дешевый фокус, Усянь, — с ухмылкой произносит левиафан, разглядывая труп под ногами. — Как насчет ловушек от херувима? Чувствуешь что-нибудь?       Сичень прикрывает глаза, протягиваясь силой вперед, надеясь нащупать небесную сеть. Но ничего не обнаруживает. Мертвец видимо служил единственным предупреждением для незваных гостей.       — Ничего нет, — сообщает серафим.       Ваньинь одобрительно кивнул и развернулся к невысокому домику, грубо сколоченному из бревен. Рядом с домом обнаружился небольшой пристрой с сеном и ишаком внутри. Ваньинь закатил глаза и сквозь зубы процедил — «Усянь». Животное со скучающим видом развернуло к ним морду, не переставая жевать сено.       Не сговариваясь, серафим и демон плечом к плечу заходят в дом и осматриваются. Внутри все такое же грубо сделанное и бедно обставленное, как и внешний фасад дома. Стол, пара стульев, узкая кровать, железный чан на нескольких слоях кирпича. Складывалось впечатление, что это перевалочный пункт для путников, а не место обитания двух эфемерных существ. Только присутствие чуда указывало на то, что они тут проводили достаточно долгое время.       — Я чувствую любовь, — серафим коснулся груди, ощутив как нежная волна прошла сквозь него.       — Ты думаешь, что у них высокие чувства? — Ваньинь едко усмехнулся и кивнул в сторону кровати. — У этих кроликов все прозаичнее.       С подсказки демона, Сичень уловил и ноту мускуса — запах секса.       Левиафан с гадкой ухмылкой обогнул кровать в углу и остановился напротив окна.       — Усянь, тебя опять напугали мои собаки? Ты же знаешь, что они не укусят без моего приказа, — обратился он к углу. Воздух в углу замерцал и проступил очертаниями. Ваньинь со смехом щелкнул пальцами, являя взору серафима двух прижавшихся к друг другу сбежавших.       Бледный с лица инкуб и решительно настроенный херувим.       — Хватит, Усянь. Набегался. Пора домой, — произнес Ваньинь. Он щелкнул пальцами, и инкуба обвили веревки.       Немедля, Ванцзи обнажает меч лезвие, которого полыхает пламенем. Он делает выпад в сторону Ваньина, но путь ему преграждает меч Сиченя. Демоны с шипением жмурятся, отворачивая лица — для них свет мечей болезнен.       — Все кончено, Ванцзи. Я должен вернуть тебя на небеса, где ты предстанешь перед советом престолов, — серафим щелкает пальцами. Херувима оплетают такие же веревки, что и инкуба. Огненный меч с пронзительным лязгом падает на пол, погаснув.       Ваньинь перешагивает через меч и подходит к инкубу, ухватывает его рукой за волосы, роняя с ног, волочит к выходу. Ванцзи, скованный по рукам и ногам, дергается, пытаясь остановить демона, но серафим удрученно качает головой, останавливая его от попыток спасти инкуба. Херувим мычит, не в силах вымолвить хоть слово — Сичень запечатал его рот заклятьем — и с ужасом смотрит, как левиафан оттаскивает своего подчиненного.       — Идем, Усянь, я покажу тебе твой настоящий дом. Ты небось забыл как он выглядит? — Усмехнулся Ваньинь. На прощание он через плечо бросает короткое. — Я их нашел, ты меня спас. Мы в расчете. — И растворяется в тумане после дождя.       Сичень подходит к Ванцзи, осерчало оглядывает нерадивого херувима.       — Что ж ты натворил? Мне теперь не спасти тебя, — серафим касается плеча Ванцзи и переносит их обоих в Эдем.

***

      В Эдеме Сичень передает упирающегося Ванцзи силам, прекрасно понимая, что обрекает херувима на смерть. Он встал на защиту демона, обнажив священный меч — меч, дарованный небесами для защиты от нечисти. Престолы раздерут крылья херувима и за меньшее.       Серафим устало прикрывает веки рукой. За один день он испытал слишком много потрясений и это его сильно измотало. Ему хотелось лишь искупаться в источнике и спрятаться в своей келье, чтобы подумать над тем, почему Ваньинь упорно отрицает их связь в прошлом. Но уже созванный совет престолов, не требовал отлагательств. Он должен явится и сделать подробный отчет.       Как серафим и предполагал, совет быстро принимает смертную форму балагана. Престолы содрогаясь от тайного удовольствия, в подробностях смакуют чужие грехи, препарируя каждый шаг херувима с неутолимой жаждой. Их стариковские физиономии изъеденные морщинами, глазки с горящим восторгом, заломанные руки вызывают у Сиченя тошноту. За этой маской праведности скрывались черти похуже инкуба, соблазнившего херувима.       Только Яо, не в пример молодой, смотрит на совет с таким же несчастным выражением лица, как у Сиченя. Он кивает серафиму головой в сторону выхода, намекая, что дальше дело пойдет без него: вынесенный приговор серафиму доставят свитком. Сичень благодарит его легким поклоном и спешно ретируется из залы, надеясь последовать своим изначальным планам.       На выходе его ловит сила и говорит, что херувим настаивает на аудиенции с ним.       — Зачем? — Недоумевает Сичень. — Он прелюбодействовал с демоном. Он защищал врага. Что бы он не сказал, его ничто не спасет.       — Он говорит, что ничего не собирается просить за себя. — Пожал плечами сила. — Объяснил, что у него есть информация о левиафане и он хочет ей поделиться. Но только с вами.       Сичень протяжно вздыхает, понимая, что еще не скоро дойдет до кельи.       — Ведите, — твердым голосом приказывает серафим.       Сила приводит его в конец дворца. Они спускаются вниз и оказываются в узком коридоре, освещенным лишь несколькими лампами. Сопроводивший его сила рукой указывает направление и оставляет коридор в распоряжении серафима. Сичень следует указаниям, доходит до конца и останавливается напротив камеры. Ванцзи, услышав его шаги еще издалека, стоит возле решетки, сжимая прутья до побеления на костяшках рук.       — Я не смогу тебе помочь. Твоя информация тебя не спасет, — начинает Сичень, но Ванцзи невежливо его перебивает.       — Останови его, не дай убить Усяня, — выпаливает херувим. Взгляд его делается безумным от страха.       — Как я могу повлиять на решение одного из повелителей ада? Вы же нарушили немыслимое количество правил! Вас ничто не защитит.       — Он послушает тебя! — С горячностью воскликнул херувим. — Он всегда тебя слушал!       — С чего бы…       — Ты любишь его! — Не дает и слова вставить херувим. — Ты просто забыл об этом. Поцелуй вернет тебе память! — Видя замешательство на лице Сиченя, Ванцзи поясняет. — Дурацкая шутка Бога: он вложил противоядие в поцелуй демона, уверенный, что в нас столько ненависти и отвращения к аду, что мы никогда не помыслим о прикосновении к демонам.       Сичень, пораженный таким количеством слов от обычно молчаливого Ванцзи, застывает, не зная, что ответить. Херувим же продолжает изливать на него поток все новой и новой информации.       — Вы были первыми, кто познали эмоции. Вы первыми расширили понятие любви, впустив в сердце не только Бога, но и друг друга. Поэтому тебя тянет к нему. Твое тело, твоя душа еще связана с ним, хотя ты и не подозреваешь об истоках. У меня так было, пока Усянь меня не разыскал и не вернул мне память.       — Но… — растерянно моргнул Сичень.       — Твое кольцо, — Ванцзи указал пальцем на руку серафима. — Это его цзыдянь. Он не реагирует на тебя, потому что ты все еще не принимаешь свои чувства к Ваньину. У артефакта тоже есть память. И пока ты не вспомнишь его хозяина, артефакт отказывается тебя защищать.       Перед глазами снова встало видение нагого Ваньина в его келье. Сичень морщится, прикладывая руку ко лбу, пытаясь выжать из обрывка больше информации. Но тот в насмешку ускользает, утекает водой сквозь пальцы.       — Ваньинь отрицает наше знакомство.       — Потому что он защищает тебя! — Воскликнул в нетерпении херувим. — До падения он, как и ты, был серафимом. Не знаю, как вас вычислили, но по слухам, к нему отнеслись с особой жестокостью. Его падение было показательной поркой. Он добровольно шагнул в ад, чтобы сохранить твое место на небе. Он тобой очень дорожил и дорожит! — Глаза Ванцзи зло сверкнули. Понимая, что время уходит, он рассерженно ударяет кулаком по прутьям. — Расспроси об этом дне Яо. Он был там, когда Ваньина лишили крыльев.       Упоминание Яо вызывает у серафима интерес. Он поднимает взгляд, чуть дрогнув, и спрашивает.       — Что тебе еще известно?       — Напиши Ваньину, попроси за Усяня и я тебе все расскажу, — отрезает херувим, наконец, выдвигая условия.       Вместо того, чтобы возмутиться наглости уже обреченного Ванцзи, Сичень соглашается на просьбу и торопливо идет в келью. Он спешно выхватывает чистый пергамент, разорвав его на несколько кусочков поменьше, обмакивает перо в чернила и пишет короткое письмо. Дописав, подносит бумагу к свече и сжигает лист. Пока бумага, обгладываемая огнем горит, он думает о Ваньине, о его странном поведении и о том, что он делал в его видении.       Ответ из ада приходит только под вечер. Измученный ожиданием Сичень, обжигая пальцы, ловит еще тлеющий клочок бумаги и с упавшим в пятки сердцем читает всего два слова, выведенные тонким витиеватым почерком — «Усянь мертв».       Разумеется не на такой ответ рассчитывал херувим. Стоит ему прочитать послание Ваньина, как вся краска сходит с лица Ванцзи. Он отворачивается от решетки и уходит к дальней стене. Безразличие и апатия не покидает его и на казни. Плотно сжав губы, он не издает ни звука, когда вырывают крылья, оставляя на лопатках зияющие раны, через которые мгновенно хлынула потоком алая кровь.       — Херувим Ванцзи, ты лишен крыльев и отправляешься на землю. Ты будешь жить среди смертных, но ты лишен их возможности перерождения. Эта жизнь у тебя последняя, — оглашает престол Яо приговор.       Сичень смотрит в остекленевшие глаза Ванцзи и холод пробирает его до костей. Неужели любовь такое творит с эфемерными существами? Его душа сворачивается опавшим лепестком, пока Ванцзи подходит к краю. Серафим больше всего хочет отвести взор, но приказывает себе этого не делать — он обязан выстоять, обязан смотреть, как его брат добровольно обрекает себя на влачение жалкого существования.       — Скидывайте! — Приказывает Яо, подавая знак силам.       И Ванцзи толкают в окровавленную спину, чтобы тот рухнул с небес, доводя исполнение решения совета до конца.       Сиченю кажется, что это он упал, а не Ванцзи. Он обводит лица престолов тяжелым взглядом, те хранят молчание, полного удовлетворения. Но по их глазам, по сцепленным рукам быстро становится ясно: они рады, что это не их столкнули с небес. Жгучая волна стыда обжигает серафиму лицо, шею и грудь. Он разворачивается на месте и уходит, не в силах больше выносить этот праздник жизни.       Ноги ведут его не в собственную келью, а на этаж ниже. Постучав в дверь костяшками пальцев, чтобы предупредить о своем появлении, Сичень заходит в комнату.       — Твое предложение о помощи еще в силе?       Хуайсан, немало удивленный своим визитером, испуганно подпрыгивает на месте, захлопывает книгу и вскакивает на ноги.       — Да, — тихим голосом отвечает ангел.       — Расскажи все, что знаешь, — требует серафим.       Хуайсан откладывает книгу на койку.       — Нет. Для начала ты должен хоть что-то вспомнить, иначе ты мне не поверишь! — С твердостью в голосе отвечает он.       Сичень устало приваливается к двери спиной. Что ж за день такой. Все ему ставят условия.       — У тебя под кроватью спрятан демон, чей поцелуй мне вернет память? — С иронией протягивает серафим.       — Есть и другой способ, — спокойно парирует Хуайсан. — Его используют демоны — сопричастность.       — Почему ты решил мне помочь?       — Потому что ты и Ванцзи — вы оба встали на пути у несущегося вперед колеса.       — Ты и Ванцзи помог? — Разозлившись кричит серафим.       Хуайсан стойко переносит окрик.       — У меня есть цель, от которой я не отступлюсь. Моя помощь не совсем благородного характера. — Объяснение ангела не вносит ясности.       Сичень скрещивает руки, невидящим взглядом уставившись в пол. Он только что наблюдал, как херувима лишили крыльев и столкнули на землю. Он сам приволок нарушителя к такому худому концу. И Хуайсан со всей серьезностью предлагает ему проделать тот же путь?       — Я, наверное, спятил, — шепчет Сичень.       — Нет, ты просто желаешь вернуть то, что у тебя забрали. — Хуайсан с интересом разглядывает серафима, не торопя его и давая время на принятие решения.       — Скольким ты еще… «помог»?       — Только Ванцзи. Остальные ушли глубоко в себя, их сознание покорно дремлет. А века проведенные на небесах очень хорошо подпитывают неприязнь к аду, поэтому вряд ли они захотят «помощи».       Такая перспектива утешила Сиченя. Он безусловно относился к другой категории — не дремлющих. Потому хотел узнать больше. В нем проснулось необъяснимое любопытство, даже скованное страхом, он готов был заглянуть в этот ящик Пандоры.       — Хорошо, что от меня требуется?       — Пережить сопричастность, — Хуайсан отходит от кровати и указывает на нее. — Ложись.       Сичень выполняет сказанное. Дождавшись, пока серафим займет его кровать, Хуайсан достает из внутреннего кармана небольшой стеклянный пузырек. В нем перекатывается какая-то бурая жидкость.       — Это кровь демона. Падшего ангела. — Он опережает вопрос, выставляя вперед руку. — Разговоры после. Сейчас тебе надо её выпить — немного, все пару капель. Ты попадешь в воспоминание. Возможно, будешь испытывать странные ощущения, эмоции. Тут главное помнить, что они не принадлежат тебе.       — Как мне прийти в себя? — Спрашивает Сичень.       — Вовремя проснуться, — с беспечностью пожимает плечами Хуайсан.       — Плохой совет, — морщится серафим, но руку за кровью протягивает.       Ангел откупоривает бутылочку и передает серафиму. Сичень, сделав глубокий вдох, осторожно капает кровь на язык. Кровь мгновенно обжигает язык, ядом смешиваясь со слюной, проникает в тело серафима. Он откидывается на кровать, прикрыв глаза.       Телесная оболочка покрывается испариной, как при лихорадке. Сичень старается дышать на такты сердца, но острая боль, вгрызающаяся в его кости, сбивает дыхание. Серафим прикусывает губу до крови, стараясь сдержать рвущийся наружу крик. Бегущий по венам яд демона выворачивает Сиченя.       Ощущение, как будто заживо сжигают, не оставляет серафима. Пылающим от боли разумом, он думает, что Ваньину, наверное, пришлось пройти через что-то подобное, если не хуже. И эта мысль едва не сводит с ума и без того взбесившееся сердце.       Серафим запрокидывает голову, дугой выгибаясь на кровати, падает обратно, пережив еще один острый пик боли. Кровь напитывалась чужим ядом, продолжая гасить святость серафима. Он открывает рот, чтобы успеть глотнуть воздуха, когда внезапно проваливается в темноту.       Он моргает несколько раз и темное пространство принимает знакомые очертания. Зал из которого он вышел несколько часов назад. Совет престолов кругом сидящие на возвышении. В центре, поставленный на колени, со связанными руками за спиной, Ваньинь. Лицо демона разбито в нескольких местах: губа, скула и бровь. Кровь тонким ручейком стекает по лицу, заливая глаз. На мир демон смотрит однобоко. Его белый балахон также запятнан кровью и перепачкан в грязи, порван в нескольких местах. На губах проступает злая усмешка, а глаза горят гневом. Лишенный привычного лоска, Ваньинь все же невероятно красив и царствен. Он уже успел пережить несколько избиений, и все равно упрямо продолжал держать спину и высоко поднятую голову. Смотрел на престолов без страха, словно это не его сейчас казнить собирались, а он пришел по их души.       Картинка перед глазами Сиченя смещается (это падший ангел поворачивает голову, догадывается серафим): подле него сидит Яо с неизменно вежливым выражением на тонком лице. Душащая рука злости смыкается на шее серафима.       «Это не мои эмоции» — сам себе произносит Сичень.       Взгляд падшего возвращается на Ваньина.       — Тебе известно за что тебя собираются казнить? — Спрашивает Яо чистым и звонким голосом, от которого у падшего поднимается глухая волна раздражения.       Ваньинь усмехается, наклоняя голову в бок.       — Запамятовал. Напомнишь?       Престолы — разворошенный улей — недовольно загудели, зашевелились на своих местах, но удар падшего кулаком по столу приводит их в покой.       — За то, что ты отринул истинную любовь и едва не утянул за собой благородного и чистого серафима, — терпеливо отвечает Яо.       Сичень в разуме падшего, озадаченный словами, вскрикнул. Ему до жути захотелось закрыть собой Ваньина, но это было лишь чужое воспоминание, и все, что он мог, это бессильно наблюдать.       — А, точно, — усмехнулся Ваньинь. Он выглядел беззаботным, спокойным. Его как будто забавляло происходящее.       — Какое бесстыдство, — произносит Яо, видимо тоже углядевший в Ваньине веселье. — Ты хоть понимаешь, что едва не лишил крыльев нашего брата?       — Я понимаю, что меня уже утомил этот маразм, — отвечает Ваньинь. — Все, что вам надо было, вы уже получили от меня. Сколько еще я советов должен пройти? Все еще не решили с какой скоростью меня сбросить? — Он рассмеялся собственной шутке, болезненно морщась из-за разбитой губы.       Сердце Сиченя сжалось при виде такого разбитого демона.       — Не переживай, совсем скоро ты отправишься на самое дно, где тебе и место, — прошипел Яо.       Ваньинь довольно закивал головой, зля этим престолов еще сильнее. Они брезгливо поджимали губы, плевались в его сторону, не понижали голос, делясь с соседом своими мыслями.       — Тебя лишат крыльев, — наконец произносит Яо, когда шум толпы стихает. В голосе его слышится улыбка. И падший скашивает взгляд в сторону престола: Яо и вправду улыбается, гадкой улыбкой, загнавшей и наигравшейся с кроликом улыбкой змеи.       — Это слишком, — раздается низкий грудной голос.       Улыбка Яо увядает, он поворачивается к говорящему и смотрит на него с немым удивлением.       — Он признался в содеянном. Взял вину за свое прелюбодеяние. Достаточно понизить его ранг. — Голос полный решимости звучит железным набатом. Престолы вскакивают со своих мест, призванные остановить возмутителя. Они вскидывают руки, указывая на падшего, в разуме которого Сичень сейчас находился. Серафим сочувственно вздохнул: он слишком хорошо знаком с кровожадностью совета. Если им не дать то, чего они просят, они тут же примутся искать себе другую жертву.       — Чифэнцзюнь, — ласково обратился Яо, мягко касаясь руки.       Сичень пораженно выдохнул: он в воспоминаниях убитого демона! Того самого демона из-за смерти которого развязалась война.       — Попрошу вас не трогать меня, — небрежно скинув ладонь престола, Чифэнцзюнь скрестил руки на груди.       Яо сдержался от обиды, сделав вид, что его ничем не задело такое откровенное пренебрежение. Он улыбнулся совету и подал им знак успокоится. После чего заговорил.       — Сила Чифэнцзюнь всего лишь следует закону нашего отца. Он ищет в своем сердце милосердие и прощение, — проговаривает престол. — Это похвально, но все же сила преступления осужденного несоизмерима прощению.       Руки Чифэнцзюна сжались в кулаки. И Сичень не мог его за это осудить.       — Бедный серафим Сичень подвергся дурному влиянию этого гнусного Ваньина.       Не будь Ваньинь на коленях и со связанными руками, он бы точно отвесил реверанс, в насмешку принимая оскорбление за комплимент.       — Поэтому, я не вижу причин даровать ему прощение. Он достоин только пламенного забвения. — На распев тянет Яо. Совет с готовностью подхватывает его слова, скандируя их — «Забвение! Забвение! Забвение!»       Чифэнцзюнь качает головой, презрительно сплевывая.       — Яо, ты — мелкий жук, — перекрикивает сила толпу престолов. Он расцепляет руки и встает на ноги, горой возвышаясь над Яо. — В этом кроется твоя месть? Решил скинуть всех в ад?       Яо с расширяющимися от ужаса глазами, задрожал.       Ваньинь и престолы с интересом наблюдали развязку беседы между Чифэнцзюном и Яо.       — Что же ты тогда не начал с себя? Глядишь и воздух в Эдеме стал бы чище, — с рыком произносит Чифэнцзюнь. Он, с удивительной для грузного тела резвостью, подается вперед, смыкая на тонкой шее Яо сильные руки.       Сичень не видит, но слышит, как к ним бегут силы. Он дергается в разуме падшего, но его словно бы приклеило к воспоминанию. Острая боль сотрясает тело Чифэнцзюна, и Сичень с протяжным вздохом распахивает глаза, оказываясь в келье Хуайсана. Ангел едва успевает поймать его, чтобы серафим не скатился с кровати на пол.       — Все! Все закончилось! — Он успокаивающе гладит серафима по плечу, пока Сичень жадно хватает воздух.       — Что… что было дальше? — Сипя, спрашивает он у ангела.       Хуайсан отнимает руку и обхватывает себя. Серафим садится на кровати, давая Хуайсану место. Ангел опускается рядом.       — Они его связали и поместили в камеру. — Печальным голосом отвечает Хуайсан. Нижняя губа его дрожит, словно он собирается заплакать. — Яо сделал благородный жест, сказав, что не будет выдвигать против него обвинения. Но Чифэнцзюнь понимал, что престол найдет виноватого в том, что он едва не сошел с ума на этом совете. И взял вину на себя. Сам предстал перед советом.       — Зачем? — Удивляется Сичень.       — Чтобы защитить меня. — Пояснил Хуайсан. Ангел несколько раз глубоко вздохнул, желая успокоится, и заговорил ровным голосом. — Все началось с вас с Ваньином. Вы полюбили друг друга, открыли новые грани этого понятия. Следом Усянь и Ванцзи. Чифэнцзюнь и Яо постигла та же участь. Эмоции в Эдеме распространились, как болезнь. Быстро и неотвратимо. Вместе с любовью пришли и отравляющие ревность, злость, зависть.       Хуайсан вздохнул, нервно поправив складки на одежде.       — Чифэнцзюнь и я, мы любили друг друга, но не в том понимании, что ты и Ваньинь. Он относился ко мне, как к младшему брату, защищал меня, помогал мне. Он стал для меня семьей, опорой. С ним я что-то да стоил. Без него я был тем нервным неумехой ангелом, которым ты меня помнишь. Яо видел нашу связь иначе. Он ревновал и злился, желая, чтобы Чифэнцзюнь был только его. Однако, Чифэнцзюнь такого рвения не разделял. Он был простым и бесхитростным и сразу же усмирил пыл Яо, сказав, что не оставит меня.       Сичень, застыв, внимательно слушал, приоткрывая завесу прошлого, которого его лишили.       — Яо с этим мириться не собирался. Затаив обиду, он начал поднимать вопросы о вашей связи с Ваньином на совете. Начал науськивать престолов, говоря, что ваши отношения не от небес. Рисовал ужасающие картины того, как вы подрываете авторитет в глазах молодых ангелов. И на престолов это подействовало. Они взяли за вас, но Ваньинь оказался быстрее и хитрее Яо, быстро переломив ситуацию. Признался во всем, сказал, что это его вина и таким образом самопожертвовав собой, отвел огонь от тебя. В глазах престолов ты оказался невинной овечкой, сбившейся с праведного пути.       — Но, — недоумевая вмешался Сичень. — Почему я отмалчивался?       Хуайсан взглядом указал на руку серафима.       — Кольцо Ваньина. Он отдал его тебе, а цзыдянь, следуя приказу настоящего хозяина, обвязал тебя, не давая и рта раскрыть. Когда Ваньина сбросили в ад, кольцо потухло и тебя освободили. Яо тут же позаботился о том, чтобы подправить твою память. — Ангел с сочувствием поглядел на побледневшего Сиченя. — На этом совете, что ты увидел, Чифэнцзюнь понял план Яо, но слишком поздно, чтобы остановить престола. Колесница уже была запущена, и вы все всего лишь встали у нее на пути.       Чифэнцзюнь приказал мне не высовываться. Сказал молчать на допросах совета, что он все уладит. И я поверил ему. Только уладил он своеобразно.       — Так все-таки: это Яо его убил? — Задал вопрос Сичень, который мучал его с самого посещения воспоминания.       — У меня нет этому четких подтверждений. Одни подозрения. — Честно ответил Хуайсан.       — А почему ты тогда сказал «если я буду жив»? Ты все же подозревал свою кончину?       — Да, я думал, что Яо избавится от меня. Но он продолжает держат меня в живых, видимо таким образом мстит, заставляя каждый день просыпаться с мыслью о том, что это я причина смерти Чифэнцзюна. — Хуайсан сгорбился, словно на плечи ему положили мешок с камнями. — Это хуже смерти.       Оглушающая тишина наваливается со всех сторон, высасывая все силы. Хуайсан тонет в своей грусти. Сичень пытается примириться с мыслью, что его предал тот, кому он доверял. Новость о том, что Ваньинь — знакомый ему как высший демон, добровольно отправился на казнь, чтобы защитить его — высшего ангела, подкашивает Сиченя.       — Что ты хочешь в обмен на помощь? — Спрашивает серафим.       — Месть, — отвечает Хуайсан. — Яо должен ответить за совершенное. Но сам я не могу этого сделать: у меня не хватит ни сил, ни ресурсов.       — Собираешься загребать жар чужими руками? — Усмехнувшись, уточняет Сичень. Откровенность Хуайсана больше не пугает. Серафим его почти понимает. Он сам был готов наброситься на Яо и стребовать объяснений. А затем разыскать Ваньина и припереть его к стенке, чтобы тот вернул ему воспоминания.       — Ты поможешь? — Со слабой надеждой во взгляде спрашивает ангел.       Серафим отвечает с небольшой задержкой.       — Да. Помогу. Но мне нужно время, чтобы со всем разобраться. До тех пор ни к кому не лезь. Сиди и не высовывайся. Если Яо начнет что-то подозревать, для нас все обернется провалом.       Хуайсан согласно кивнул головой. На тонких губах расцвела торжествующая злом усмешка.

Рим, 753 гг до н.э.

      Легендарное становление Рима не оставляет равнодушным эфемерных существ. Они стягиваются в Рим, приманенные историей о братоубийстве и городе основном на крови. Сичень спускается на землю, преследуя совершенно другой интерес.       На западном горизонте разгорался краешек солнца, освещая собой Пантеон богов, пахнущий кровью Колизей, арки и колоннады форума. Вечный город воспетый Тибуллом встречает серафима пышной весной. Виноградники набирают цвет и изящными лозами оплетают высокие постройки. Оливковые и фруктовые деревья плодоносят, отдавая весь свой аромат и кружа голову сладкими запахами. Почти запах Эдема, — заключает Сичень.       На Траяне толпятся шумные римляне. Лавчонки, таверны и мастерские ждут своих клиентов, демонстрируют товары и умения. Женщины и мужчины в разноцветных тогах, кто с праздным любопытством, кто по делу изучают представленный товар. Сичень с улыбкой отмечает таверны с бесплатной едой для бедняков, радуясь, что люди не забывают о тех, кто обездолен.       Замыкает рынок высокая кирпичная конструкция на квадратном каменном фундаменте — башня Нерона. С верху башни за порядком следят строгие стражи. Туда-то и направляется серафим. Он поправляет край трабеи (белого цвета) и торопливо пересекает зауженную из-за обилия витрин улицу.       Сичень прислушивается к себе, чтобы еще раз проверить догадку: присутствие Ваньина в башне ощущается, как если бы, левиафан обвязал его тело тросом и вел за собой, точно собаку на поводке. Оглянувшись, чтобы убедиться в отсутствии лишних глаз, Сичень ныряет в арку и переносит себя внутрь башни.       — О, надо же, явление Христа народу, — не поворачиваясь к серафиму, усмехается Ваньинь. Его черные волосы рядом с белыми стенами башни так и сияли. Трабея на нем была цвета кровоподтечного багрянца.       — Как ты это делаешь? — Досадует Сичень.       Ваньинь, звонко рассмеявшись, поворачивается к Сиченю, встречая его теплым взглядом, как старого друга. Серафим устремляет взор в ответ, любуясь изогнутым острием скул, в слепой надежде коснутся их не только взглядом.       — Немного больше практики, и ты разгадаешь этот секрет, — скромно произносит демон.       Сичень не скрывает своей улыбки: он рад видеть Ваньина.       — Сложно практиковаться, когда ты скрываешься, — сетует серафим и оглядывает комнату, в которой разместился левиафан.       Небольшая по размерам комната была вытянутой в длину. Без каких либо украшений и лепнин, одна лишь белая штукатурка на стенах. В углу жаровня из бронзы. Неширокая кровать. Стол возле окна. На столе миска с фруктами и, конечно, кувшин с вином.       — Скромно, — выносит вердикт Сичень.       Ваньинь отщипывает виноград с ветки и подбрасывает ягоду в воздух, ловя ртом.       — Извини, что разочаровал. В следующий раз устрою тебе встречу в императорском дворце. Я тут видишь ли по работе, пожар, смертные помрут, как мухи, и все такое, — сгримасничал демон, перекатывая языком за щеку виноград. — Не до роскоши.       — В следующий раз? А что будет в следующий раз?       Не уловив изменений в настроении, Ваньинь пожимает плечами и отвечает.       — Еще один пожар? Потоп? Что там по списку?       — А может просто встретимся? — Предлагает серафим.       — Как… друзья что ли? — Недоуменно выгибает бровь Ваньинь.       — Да, — легко соглашается Сичень. — Или как давние любовники.       Демон прыскает со смеху, обхватывая себя под ребра.       — Ты на солнце перегрелся что ли? Любовники, — Фыркает Ваньинь.       Сичень, старательно удерживая улыбку, снимает с пальца кольцо и кидает его в сторону демона. Левиафан рефлекторно подхватывает кольцо, и артефакт от его прикосновения оживает, превращаясь в хлыст, окутанный лиловыми молниями.       Улыбка стекает с лица Ваньина. Он сворачивает хлыст, возвращая артефакту его прежнюю форму кольца.       — Ты что натворил? — Голос демона дрожал от гнева, хотя внешне Ваньинь оставался невозмутимо спокоен.       — Нашел хозяина кольца, — Сичень тоже перестал улыбаться.       Ваньинь обреченно выдохнул и прикрыл глаза, отступая от серафима на несколько шагов. Сичень неотступно последовал шаг в шаг, не давая демону увеличить расстояние между ними.       — Сичень, ты — идиот, — шипит Ваньинь. В попытке уйти, он упирается в стол. Взгляд его мечется по комнате, избегая смотреть в лицо Сиченя. — Твое незнание оберегало тебя!       — Я не все вспомнил, но ты мог бы любезно мне напомнить, — серафим склонился над демоном. Рот Ваньина — красная рана, будто вспоротый живот жертвенного животного. Зубы белые и острые, будто бы кость. — Вместо того, чтобы врать и увертываться.       Демон стыдливо поморщился, абсолютно по-мальчишески. И вопреки всему на сердце у серафима стало легче.       Но вопрос все еще ждал своего часа, и Сичень не успокоится, пока не получит ответ.       — Так что, Ваньинь, долго ты еще будешь мне врать? — Волосы демона, перевязанные кожаным шнурком, тугой косой лежали на плече, и, не смея себе отказывать в капризе, Сичень прикоснулся к ним и слегка потянул за косу, чтобы приблизить лицо демона к себе.       Ваньинь ощутил чужое дыхание на своей скуле. Он повел плечами от мурашек, охвативших его тело. Надул щеки и выдохнул сквозь плотно сжатые губы. Ваньинь слышал приглушенное биение сердца Сиченя, ускоренное тем, как близко они оказались друг к другу.       Воздух потускнел, в нем повисло что-то тяжелое, отдающее медью и потом. Ваньинь угрюмо взглянул исподлобья.       — Я пожертвовал собой, чтобы ты мог продолжать существовать на небесах. А что ты сделал? Пренебрег всем и вся? Заявился сюда, требуешь чего-то, — взвился левиафан.       — А со мной ты не хотел это обговорить? Ты решил все за меня!       — Потому что ты без своих дурацких небес и дня не протянешь! — Взрывается демон, переходя на крик. Он отталкивает руку Сиченя и отворачивает лицо. Для этого ему приходится сделать над собой невероятное усилие, потому что оторвать себя от Сиченя, кажется невозможным, они, словно, сшитые. Уйти от него означало — вырвать у себя кусок плоти.       — С чего ты решил, что я не выбрал бы тебя? — Серафим хватает демона за локоть, до боли стискивая пальцы. Глаза их оказываются на одном уровне, и Сичень вглядывается в омуты зрачков. — Давай, объясняй, раз уж ты принял решение за меня, у тебя должны быть крепкие на то основания!       Ваньинь угрожающе рычит, отпуская на серафима силу. Но Сичень, чей затылок обжег жидкий костер боли, не отступает.       — Зачем ты это делаешь? — Голос демона становится неожиданно жалобным. — Зачем ты пытаешься вспомнить? Оставайся в неведении — это твоя лучшая защита!       — Нет. Все это время меня защищал ты.       — Но я не на небесах, — Ваньинь дергает рукой, вынуждая Сиченя ослабить хватку на локте. — Я не смогу тебя защитить.       — Я не нуждаюсь в защите, — отрезает серафим. Озноб прошивает тело Сиченя — Ваньинь продолжает его давить силой — от копчика и вверх по позвонку, ударяя в затылок и рассыпаясь болезненным снопом искр в голове.       — Как раз наоборот — сейчас ты в ней особенно нуждаешься.       Демон выкручивает руку, но серафим хватает его за плечи и тянет к себе. Не растерявшись, Ваньинь заносит кулак и ударяет Сиченя. Не ожидавший удара серафим разжал руки, открывая левиафану возможность ускользнуть.       — Мы не можем говорить на равных, пока у меня нет тех же воспоминаний, что и у тебя, — держась за горящую от удара скулу, произносит серафим.       — Ты подвергаешь опасности себя и меня. Не надейся, что я подпущу тебя к себе.       Сичень был готов поклясться, что на выходе из комнаты Ваньинь сверкнул глазами в его сторону с непередаваемым отчаянием, точно прощаясь навсегда. Он сглотнул, заставив себя двигаться. Потянулся силой к левиафану, но «трос» оборвался самым беспощадным способом.       Растворившись в воздухе.

Германия, 843 гг н.э.

      Могущественная римская империя пала под натиском бормочущих людей. Так они называли варваров, говорящих на непонятном языке. Чужеземным войскам удалось захватить разрозненное государство и объявить их земли своим домом. Это стало концом великой эпохи.       Для Сиченя это ознаменовало конец поисков. Он неустанно, используя любой предлог, спускался на землю, пытаясь ощутить присутствие Ваньина. Ходил на каждые переговоры с противоположной стороной, в глупой надежде, что явится левиафан. Писал письма, прикладывал планы (предлагая встретится и обсудить), которые возвращали с какой-нибудь насмешкой — Est cogitatum magnificum. Vero pollucibile, si recte interpretor. Efficax, vae! Скрупулезно собирал все донесения, пытаясь обнаружить местоположение конкретного демона.       Но сколько бы он не бился, чертов Ваньинь прятался на редкость хорошо.       Серафим вынужден сдаться. Он не может привлечь других к поиску, так как для этого нужны веские причины. А если он вышлет ангелов на землю с указанием найти левиафана, то это привлечет внимание ада. Гордецы демоны воспримут поиски их хозяина, как личное оскорбление. И тогда прости-прощай мирное сосуществование. Ваньинь окажется прав в очередной раз: Сичень навлечет беду на него и себя.       Бесплодность этих попыток тушит Сиченя. Ему кажется, что в груди, под скорлупкой кожи больше ничего нет. Он говорит себе — «Хватит!», может в слух, а может мысленно. Но это нужно принять и смирится. Ваньинь ушел во тьму один, оставив его во второй раз. Его неверие, что Сичень достаточно силен расставило все по местам, закрыло все двери, отрезало все дороги, ведущие друг к другу.       Шли недели, которые отчего-то казались до странного зыбкими. Радость от вернувшихся нескольких воспоминаний, сначала бурная, теперь сладко-грустная, бережно окутывала и терзала беспокойный разум серафима. Он старательно от нее отмахивался, прятался, как Ваньинь прятался от него. И бросался в работу к вящему удовольствию престолов.       Оставшись без кольца — левиафан унес его с собой — Сичень чувствовал себя незащищенным. Как щенок выброшенный там, где ему не выжить, где ему не место. Его тонкие, ломаные пальцы цепляются за пустоту на пальце — последнюю надежду — отчаянно крепко.       В Восточно-Франкском королевстве выпадает ровным слоем снег. Сичень щурится, разглядывая горизонт: зимой солнце сидит как-то по-иному и все время бьет в глаза, как к нему не повернись. Он вглядывается в зыбь, туда, где море исчезает в небе, но смертное зрение не улавливает ничего кроме мелких пятнышек кораблей.       Маленькая прихоть — прощание, которое позволяет себе Сичень, спускаясь на землю, как он себе обещает, что на этот раз все закончится, он всего лишь хочет пройтись по тому месту, где в последний раз ощущались следы присутствие Ваньина. Но это не приносит ожидаемого умиротворения. На душе все еще тяжело и горько. Как бы он не хотел, — он не мог оставить мысли о левиафане. Не мог с должным уважением принять выбор демона.       Он неспешно идет по улице, кутаясь в накидку на меху. Ему холодно, но не телом, а внутри. Разговоры смертных перебивают огромные волны, бьющиеся о скалы, дробящие береговую линию. Находясь в толпе, Сичень, как никогда одинок. Он думает пройтись по улице еще немного, после вернуться в Эдем, когда его настигает голос.       — Сичень?       Серафим оборачивается, водя взглядом в поисках источника голоса. Им оказывается седовласый сухой старик. Лицо его оплетает глубокая сеть морщин, радужка почти выцвела, белки глаз пожелтели от старости. Сиченю приходится постараться, чтобы продернуться сквозь толщу времени и признать в нем бывшего инкуба.       — Усянь! — Выдыхает он с облаком пара имя демона.       Возле инкуба вырастает вторая такая же исущенная фигура. Тут Сиченю не надо прилагать усилий, чтобы догадаться кто это. Старик встает вперед, закрывая собой Усяня.       — Я здесь не по ваши души, Ванцзи, — миролюбиво сообщает Сичень.       Бывший херувим не верит и не отходит в сторону, настороженно следя за приближением некогда начальника. Усянь ласково хлопает Ванцзи по предплечью, успокаивая его и приветливо улыбается серафиму.       — Если не торопишься, можем зайти к нам в дом, — приглашает инкуб, кивком головы указывая на неприметный серый домишку.       — Я не думаю, что мне стоит вас беспокоить, — осторожно подбирая слова, отвечает Сичень, видя как Ванцзи всем своим видом дает понять, что против этой идеи.       — Ерунда, ты нас не побеспокоишь, — отмахивается Усянь. Он взмахом руки приказывает следовать за собой. И Ванцзи, как и Сичень, не смеют ослушаться.       Холодной снаружи, дом оказывается теплым внутри. Скромная, едва ли не аскетичная, обстановка, не перегруженная декором, уютная. Все необходимое для жизни расставлено по углам жилья. Центровая комната, отапливаемая камином, греет мирным теплом. Под невысоким окном стол. Сичень замечает тяжелую штору за которой, вероятнее всего, спрятана спальня. На полу брошена шкура какого-то крупного животного.       — Садись, — с улыбкой указывает инкуб на стол.       Сичень покорно выдвигает из-за стола стул и опускается. Усянь, гремя чашками, опускается напротив. Подле правой руки инкуба располагается Ванцзи. Серафим наблюдает, как Усянь разливает чай, пока Ванцзи не сводит взгляд с Сиченя. Закончив небольшую церемонию, Усянь придвигает к Сиченю чашку. Серафим переводит взгляд: от напитка идет белесый пар с горьковатым ароматом полыни. Он кивком головы благодарит инкуба и делает маленький глоток из вежливости.       — Ты здесь по делам? — Спрашивает Усянь.       — Нет, — честно отвечает Сичень.       Постаревшие давние знакомые в грубых домотканых одеждах и тонких холщовых накидках мало походили на эфемерных существ. Но они выглядели счастливыми, влюбленными, даже без своих крыльев. Они выглядели семьей — и Сичень им завидовал до скрипа зубов.       — Как вышло, что ты жив? — Спросил серафим.       Усянь загадочно улыбнулся, опуская ладонь на руку Ванцзи.       — Ваньинь отпустил меня, — ответил инкуб. — Он знал, что за мной придут и поэтому разыскивал. А когда нашел, спрятал не надолго, сказав всем, что уже расправился со мной. Он спас меня своеобразным способом, — усмехнулся Усянь.       — Заставив всех поверить, что ты мертв?       — Угу, — ответил вместо Усяня Ванцзи. По лицу старика прошлась тень недовольства, но, в конечном итоге, для него и инкуба все закончилось хорошо. Пусть и на земле.       — Но почему?..       Усянь посмотрел на Ванцзи долгим нежным взглядом.       — Сказал, что не хочет марать руки, что любовь меня все равно убьет. И оказался прав.       Ванцзи ответил на взгляд скромной улыбкой, осветившим его худое морщинистое лицо. Даже стариком он выглядел привлекательно.       — Когда Ваньинь меня отпустил, я поспешил отыскать Ванцзи. Разделил остатки чуда, что у меня осталось, чтобы продлить наши жизни, и сам себе отрезал крылья, чтобы умереть вместе с моим мужем, как простой смертный.       — Вот как, — подытожил Сичень. В уголках глаз запекло, он отвернулся, не в силах выносить чужое счастье. Мерзкая обида на Ваньина ужалила в сердце. Чужим отношениям он потворствовал, а за собственное счастье бороться не хотел.       — Так ты тут, чтобы встретиться с Ваньином? — Взгляд Усяня вернулся на Сиченя.       Серафим удивленно поднял брови и посмотрел на инкуба.       — Нет, я его не видел уже очень давно. Он разве появляется на земле?       — Чтобы повидаться со мной, — подтверждает Усянь, вколачивая в сердце Сиченя очередной кол. — Совсем не надолго. На пару-тройку дней. Он много говорит о тебе, поэтому я решил, что ты с ним.       — Это не так, — сухо отвечает серафим.       — Он не вернул тебе память? — Внезапно заговорил Ванцзи.       Сичень покачал головой.       — Он избегает меня любой ценой. Я, — проглотив вставший в горле комок, Сичень признался. — Хуайсан мне помог кое-что вспомнить.       — Совет, — подсказал херувим.       — Да, — подтвердил серафим. — При последней встрече я упомянул этот факт и он страшно разозлился…       — Он боится за тебя! — Торопливо перебил Усянь. — Практически все, что он делал и делает — это попытка защитить тебя.       — Даже отвергая любую возможность встречи, — злится Сичень.       — Не злись на него. Он делает как умеет. И платит за это своим одиночеством. — Примирительно произносит Усянь. — А то, что он смертельно одинок — это видно невооруженным глазом. Мне кажется, он поэтому меня навещает. Чтобы хоть с кем-то поговорить, кто еще помнит о прошлом и кому довелось испытать такую же потерю.       — Его никто об этом не просил. Совершенно не нужная жертва, — холодно произносит Сичень.       — Когда любишь — творишь вещи куда безумнее, — философски замечает Усянь.       — Как вы справились без чуда? — Переводит тему Сичень, не желая слушать высокопарных изречений.       — О, — рассмеялся сухим смехом Усянь. — Было много казусных ситуаций, но мы справились. Нам люди помогали, у них так принято. Смотрели на нас, конечно, как на сумасшедших, но все равно помогали, и постепенно мы освоились. Все можно пройти, если есть на кого опереться, — Усянь снова поглядел на Ванцзи.       Пустота внутри Сиченя заныла рубленной раной. Он поблагодарил за гостеприимство, отодвинув от себя чашку, желая сбежать, скрыться от того, чего был лишен. За ним спешно встал Усянь — его состарившееся тело еще хранило живость юности, присущее всем инкубам. На улице он нагнал серафима.       — Я не обещаю, что уговорю его, но я сделаю все, что в моих силах. Поговорю с ним, — произносит Усянь, стягивая сучковатыми пальцами подолы накидки. — Мое время на исходе, я это чувствую. Так что Ваньинь не заставит себя ждать. Он придет. — Печально улыбнувшись, инкуб поклонился и вернулся в дом, оставляя Сиченя в расхристанном состоянии.       Огонек надежды, который Сичень в себе старательно душил, вспыхнул ярким пламенем, назло противостоя всем ветрам невзгод.

Китай, 1840 гг н.э.

      Сладкие пары заполняют собой все пространство комнаты. В приторном дыму размываются фигуры посетителей. Горло Сиченя царапает гулкий кашель, он подносит платок к лицу, надеясь приглушит ядовитый запах и пытается разглядеть хоть что-то дальше пары шагов. Подошва липнет к полу и отстает с противным чавкающим звуком — серафим лишь надеется, что тому не причина отходов жизнедеятельности смертных. Кто-то хватает его за край пальто, Сичень не глядя вырывает ткань и проходит дальше.       Он ощущает присутствие Ваньина поблизости, но из-за раскуренного опиума не видит демона. Осторожными шагами, чтобы не наступить на тела, растянувшиеся по полу, Сичень продвигается дальше, внимательно вглядываясь в лица тех, кто выплывает из тумана, стоит ему приблизиться.       Почти вслепую, серафим пересекает зал и выходит в темный короткий коридор. Протянув руку, Сичень касается стен, пытаясь понять, куда двигаться дальше. «Крюк» в груди потянул его с непреодолимой силой — Ваньинь все ближе. Сичень делает еще несколько маленьких шагов. Под руками исчезает пространство, в коридор падает узкая полоска света. Сичень толкает кончиками пальцев дверь, та с протяжным скрипом поддается, открывая взору еще одну маленькую курильню.       Ваньинь сидит на полу, полуразвалившись, полуприжавшись к стене. Голова демона безвольно опущена, черные волосы «шторой» висят по бокам, закрывая его лицо. Руки-плети висят вдоль тела. На указательном пальце левой руки кольцо. Сквозь прорезь рубашки видны проступающие острые края ключиц и верхние ребра — некогда пышущий силой и мощью левиафан безобразно исхудал.       Сичень не раздумывая, падает на колени возле Ваньина и обхватывает его лицо ладонями, заставляя поднять голову. Демон что-то недовольно мычит, но не в силах отбросить чужие руки. Кожа на лице натянулась, под глазами залегли глубокие тени, щеки впали, губы иссохлись и потрескались.       — Ваньинь! — Перепуганный видом демона зовет Сичень. — Ваньинь! Ты слышишь меня?       Левиафан морщится, разлепляя остекленевшие глаза. По тому как напрягся его лоб, Сичень догадывается, что демон даже сфокусироваться на нем не может. Он тихо выругивается, отпуская лицо Ваньина, и подхватывает его под поясницу, утягивая за собой наверх. Ладонью он ощущает насколько истлел демон.       — Мы уходим! — Твердо произносит Сичень, но вряд ли Ваньинь его слышит — сознанием он пребывает где-то далеко отсюда.       Поднять демона на руки не составляет труда: Сиченю и вовсе кажется, что Ваньинь перестал что-то весить. Он прижимает к себе худое тело ближе, словно боясь, что Ваньинь пройдет сквозь его руки и останется в этой прокуренной комнате, и перемещает их в квартиру.       Там серафим заталкивает демона прямо в одежде в ванную полной холодной воды. Ваньинь с возмущенным воплем едва не выскакивает наружу: контраст действует на него отрезвляюще. Он кашляет, отплевывается и материт Сиченя.       — А теперь выводи эту дрянь из себя, — продолжая удерживать демона за плечи, командует Сичень.       Ваньинь одаривает его хмурым взглядом, недовольно кривя рот. Вода начинает шипеть и бурлить, маленькая ванная комната наполняется паром. Сичень оставляет Ваньина, а сам идет распахивать окна, чтобы опиум вышел наружу, не застаиваясь парами в квартире.       Краем уха он слышит всплеск, а затем отчетливые чавкающие шаги. В комнату за ним выходит недовольный, промокший и продрогший демон.       — Ты мне за это ответишь! — Стуча зубами угрожает левиафан. С волос и одежды течет вода, образуя вокруг ног демона лужу.       Сиченя тянет рассмеяться во все горло, сразу же на ум приходит воспоминание, когда они с Ваньином попали под дождь. Но сейчас демон выглядел куда плачевнее. И напомнив себе о причине такого поведения, Сичень удерживает смех внутри.       — Полотенце и сухая одежда, — рукой указывает серафим на предметы, разложенные на кровати.       Ни слова не говоря, Ваньинь стаскивает неприятно липнущую к телу рубашку. Сичень смущенно отворачивается к окну. Разумеется, он уже видел демона обнаженным (пусть и воспоминания об этом затерты), но тогда это было по собственному желанию Ваньина, а сейчас он хотел дать ему пространство, чтобы тот не чувствовал себя окончательно раздавленным.       — Вот знаешь, что меня всегда в вас ангелах раздражало? — Зло произносит Ваньинь.       — Нет, — спокойно отвечает серафим.       — Вы строите из себя ханжей, — короткий смешок. — Но я то знаю, за закрытыми дверями вы лютые извращенцы!       — Я всего лишь хотел дать тебе возможность спокойно переодеться.       Ваньинь фыркает. Сичень подозревает, что демон еще и глаза закатил. Он слышит как шелестит полотенце, как на пол падает сырая одежда, как чертыхается Ваньинь, в энный раз одаривая небеса крепким словцом. Когда демон стихает, Сичень разворачивается.       — Готов поговорить? — Он щелкает пальцами, чтобы в углу комнаты печка разгорелась сильнее.       Ваньинь на его заботу кривится.       — О том, что строишь из себя благородного дурака?       — Извини, но эта была вынужденная мера. Я почувствовал тебя сидя в Эдеме — настолько твоя защита ослабла. — Сичень отходит от окна, подходя ближе к Ваньину. Голос серафима заметно подрагивает от еле сдерживаемого гнева. — А если бы кто-то добрался до тебя раньше меня?       — Да у меня все под контролем, — шипит левиафан.       — Ты себя видел? — Кричит Сичень.       — Я разбирался с делами, между прочим, которые вы мне и подкинули, — Ваньинь болезненно тыкает Сиченя пальцем в грудь. — Опиум придумали ваши. И мои черти попались. Их пачками косят.       — Я знаю, поэтому я тоже тут. Только у меня ума хватает, чтобы не принимать эту дрянь! — Окончательно взрывается Сичень.       Ваньинь морщится от резкого крика и обхватывает острые плечи тонкими руками. Его еще потряхивает от холода, по телу пробегает короткий озноб. В чистых не вычурных вещах он выглядит безобидным. Сиченю до дрожи в руках хочется обнять демона, прижать к себе и успокоить. Но он этого не делает, знает, что Ваньинь и в полубессознательном состоянии сможет ему врезать.       — Извини, я не должен был кричать, — извинения звучат сухо и фальшиво. Сиченя все еще душит страх непредсказуемых последствий — доберись он до Ваньина позже — и свой поступок он считает вполне оправданным.       Ваньинь на его извинения не реагирует. Демон щелчком пальцев материализует шнурок, скручивает влажные волосы в пучок и повязывает их. Рука нервно приглаживает торчащие на макушке пряди.       Они отходят друг от друга, храня напряженную тишину. Дистанция дает им время собраться с мыслями.       Ваньинь опускается на кровать, обессилев. Он локтями упирается в ноги, положив голову на ладони.       — Усянь умер, — надломленным голосом шелестит Ваньинь.       Сичень кивает головой. Он тоже об этом знает. Но даже не хочет представлять, какую боль от потери испытал Ваньинь. Усянь был его единственным другом на той стороне.       — Он прожил долгую жизнь с любимым. Ты сделал для него все, что мог…       — Я сделал недостаточно, — огрызается Ваньинь, перебивая. Плечи его содрогаются от судороги. Наружу проскальзывает задушенный всхлип.       И Сичень, наплевав на свою безопасность, приближается к Ваньину, встает перед ним на колени, пряча демона в своих объятиях. Ваньинь предсказуемо рычит, упирается, отбиваясь от серафима. По впалым щекам катятся слезы. Демон захлебывается плачем, отталкивая от себя серафима. Сичень лишь сильнее смыкает руки, вжимая Ваньина в себя, стойко сносит удары острых кулаков по спине.       — Хватит, Ваньинь, — умоляет его серафим. — Хватит заботиться о других! Хотя бы раз подумай о себе!       — Я виноват перед ним, — сквозь слезы выдавливает Ваньинь.       — Нет.       — Я даже не успел попрощаться…       — Он все знал. И ни в кое случае не держал на тебя обиды, — Сичень касается губами влажных волос. — Он ушел счастливым.       Ваньинь стискивает на пиджаке серафима пальцы, пока его тело продолжает сотрясаться от неконтролируемых рыданий. В конце концов, боль, как и опиум, должна выходить. Горе способно подточить любое существо. И потому истерика неизбежно накрывает Ваньина.       Он обмякает в руках Сиченя, съезжая с кровати на его колени и, ослабев, позволяет себя убаюкать. Плачет уже тише, чувствуя прикосновения наполненные любовью. Сичень целует бережно, обходя губы: лоб, висок, нос, скулу, подбородок. Пальцы он чуть разжимает, чтобы Ваньину было комфортное, но объятия не раскрывает, намеренный высидеть так хоть вечность, если это поможет пережить демону внутреннюю агонию.       Когда слезы высыхают, Ваньинь шмыгает носом, так по-детски и совсем обыденно, чем вызывает у Сиченя трогательную улыбку. Серафим гладит его по волосам и мягко касается губами лба. Ваньинь слегка морщится, сдвигаясь в руках, устраивается удобнее, опуская голову на плечо Сиченя.       — Как ты догадался, что кто-то из ваших создал опиум? — спрашивает демон хриплым от слез голосом.       Сичень тихо вздыхает. Дыхание щекочет щеку Ваньину и он котом жмется, сильнее, утыкаясь в шею серафима.       — Он появился тогда же, когда на землю спускался престол, которому я не доверяю. За ним и раньше водилась кровожадность в сторону ада. А тут я обнаружил, что он создавал нечто похожее на опиум, вещество ослабляющее эфемерных существ. Экспериментировал на твоих чертях. Время их смерти совпадает с его посещением земли.       — Значит, его за это не притянуть. Он ведь от нас избавляется, — упаднически выводит Ваньинь. — Ему за это медаль выдадут скорее.       Сичень сжал губы. Руки вокруг демона напряглись.       — Да не собирался я делать того о чем ты подумал, Сатана тебя раздери, — раздраженно выдыхает левиафан. Ваньинь откидывает голову, чтобы посмотреть на серафима. — Клянусь! Можешь расслабиться. Я лишь хотел приманить того, кто это создал.       — Но ты был чертовски слаб, — срывающимся голосом ответил Сичень.       Ваньинь устало вздыхает и поднимает руку.       — Я был под защитой. Цзыдянь бы остудил пыл любого ангела.       — На меня он не среагировал.       — Ты — болван? — Ворчит Ваньинь. — Еще бы он на тебя среагировал. Такое чувство, что ты с потерей памяти и мозги заодно оставил.       Сичень усмехается, отводя взгляд. Ворчание демона признак того, что постепенно он приходит в себя.       — Ну, извини. Ты же не хочешь упрощать мне задачу. Приходится довольствоваться тем, что есть, — мягко журит серафим.       — Опять ты за свое.       Заворочавшись, Ваньинь разжал руки Сиченя и поднялся на ноги. К удивлению серафима, демон подал ему ладонь, помогая встать.       — Кого ты подозреваешь?       — Яо, — коротко отвечает Сичень.       Ваньинь задумчиво качает головой.       — Я тоже. Он мне не нравился, даже когда я был серафимом. Вечно с ним что-то не так. Слишком он уж скользкий. А если я это говорю, чей моральный компас не указывает строго на север, то это очень много значит. — Демон вертит кольцо на пальце, как это когда делала Сичень. — И мне не нравится, что ты там с ним.       — И что ты предлагаешь? Схватить его за грудки и прижать к стене?       Наградив серафима гримасой, Ваньинь снимает с пальца кольцо и протягивает его Сиченю.       — От демонов хоть знаешь чего ожидать. А от ваших только спиной на нож можно напороться. Бери, так мне хотя бы спокойнее будет.       — Ты же помнишь, что он у меня уснул? — Недоуменно вскидывает брови Сичень, не спеша брать протянутое.       — А ты проверь, — с ленцой проговаривает демон.       На раскрытую ладонь падает кольцо. Коснувшись руки серафима, кольцо вспыхнуло молнией и превратилось в хлыст.       — Но как? — Сичень в изумлении глядит на искрящиеся лиловые всполохи. Сила артефакта приятно отдается в руку родным теплом. И тут же всплывают слова Ванцзи: у артефакта тоже есть память и душа. Значит, цзыдянь чувствует, что Сичень принял Ваньина в свое сердце.       Заметив просветление в глазах серафима, левиафан удовлетворенно хмыкнул.       — Хорошо. Мозги все же на месте. Не может не радовать. — Он скрещивает руки, становясь к Сиченю полубоком. Палец на локте отбивает нервный ритм. — Ты делал сопричастие с помощью крови демона. Кто он?       — Чифэнцзюнь.       Ваньинь вздрагивает, наклоняя голову.       — Как ты её достал?       — Она была у Хуайсана. У ангела.       — Я же говорю: от вас что угодно можно ожидать, — всплескивает руками левиафан.       — Он тоже жертва, как и мы, — защищается Сичень.       — А могло быть иначе? — Отвечает Ваньинь с сарказмом. — Кто-то еще?       — Только Ванцзи, — Сичень не договаривает, боясь наступить на мозоль, но Ваньинь его понимает и без этого.       Он молчит какое-то время, в раздумьях меряя шагами комнату. Сичень терпеливо ждет. Наконец, решительно вздохнув, демон произносит.       — Ладно. Дай мне время, я вернусь в ад, наведу там порядок. После мы встретимся. Только прошу тебя, никуда не лезь. Сиди глаза в полу, руки на коленях. — Взмолившись, демон сводит ладони друг с другом, словно передразнивает каноничную скульптуру ангела.       — Ты вернешь мне память?       — А зачем я по твоему хочу выиграть время? — Ваньинь закатывает глаза, разочарованно качая головой. — Когда к тебе вернутся воспоминания, нам придется поговорить. И вряд ли это будет короткий диалог. — Завидев радость, отразившуюся на лице Сиченя, демон цокнул. — Я все еще считаю, что это плохая идея. Без воспоминаний ты в большей безопасности.       Сичень свернул хлыст, надел кольцо на палец и с улыбкой подошел вплотную к Ваньину.       — Ты обещал, — он ухмыльнулся на очередное закатывание глаз. — Где встретимся?       — Я дам тебе знать, когда определюсь.       — Когда это будет?       Ваньинь несильно ударяет Сиченя по плечу, чтобы прервать поток вопросов.       — Ты пять тысяч лет сидел в неведении, ничего с тобой не произойдет если подождешь еще немного.       Но серафим не перестает улыбаться, как бы левиафан показательно не отставлял шипы. Он протягивает к нему руки, заключая демона в объятия. Запах луговых цветов дотягивается до его носа и Сичень вдыхает полной грудью.       — Конечно, — соглашается серафим. — Только больше не исчезай.       Объятия в ответ громче любых слов и прочнее любой клятвы.

Испания, 1843 гг н.э.

      Сиченя потряхивало от возбуждения — совсем скоро случится то к чему он так долго и упорно шел. К чему стремился. И чего желал. Ему пришлось потратить немало часов и бумаги на личную (замаскированную по деловую) переписку с Ваньином, чтобы перебить все контраргументы демона. Заставить его сдержать обещание. Убедить в правильности выбора. Доказать, в конце концов, что так просто он не сдастся. Ни в этот раз. Пусть левиафан не надеется, что он — Сичень сдвинется в твердости своих намерений.       Он нервно бродил по дому, ожидая Ваньина. В очередной раз бросая взгляд в окно, Сичень отметил, что день близился к концу, а демон все не спешил показаться. Серафим выдохнул и сел на низкую тафту. Но вскоре опять обнаружил себя вышагивающим взад-вперед.       Невысокий особняк, куда ему сказал явится Ваньинь, был удачно расположен вдали от глаз смертных, а зеленый плющ темным ковром обвивающий стены снаружи дома, добавлял маскировки. Перед входом Сичень отметил ярко-рыжие бархатцы — традиционные цветы смерти в Испании, — и чуть не развернулся на месте с намерением дождаться демона возле дороги, решив, что цветы — дурной знак.       Но войдя внутрь, Сичень успокоился, ощутив присутствие силы Ваньина. Каменный фасад, арочные проемы, обилие зелени, в которой дом утопал, плиточный пол, мягкий свет проникающий с улицы сквозь полукруглые окна. Резная мебель из дерева орешника. Мягкая обивка, ковер, покрывало на кровати — все выдержанно в бежевых оттенках.       Сичень с изумлением разглядывает камин, выложенный из грубого серого камня. По аккуратно сложенным поленьям рядом и обуглено-почерневшим стенкам можно было сделать вывод, что Ваньинь пользуется камином часто (и, значит, посещает этот дом регулярно).       В плетеных корзинах разных форм и размеров и расставленных по всему дому цветы, о названии, которых Сиченю приходится только гадать. В самой дальней комнате обнаруживается выход в сад и дорога к уютной беседке, также оплетенная лозой плюща, чтобы создать тень, скрывающую от лучей солнца.       Осмотревшись, Сичень возвращается в дом. Вот почему Ваньинь пах цветами — если он тут проводил достаточно времени, не мудрено, что аромат следовал за ним повсюду. Мысль странным образом его забавляет: сложно представить левиафана, орудующего лопатой и высаживающим очередной куст роз.       Однако, именно эта мысль успокаивает его, когда солнце начинает опускаться за горизонт. Он с интересом рассматривает растения, принюхивается к ним, проводит кончиком пальцев по нежным лепесткам.       — Они не любят, когда их трогают, — сообщает Ваньинь, застав Сиченя, за разглядыванием очередной кадки.       — Растения не любят? — Удивляется Сичень, разгибая наклоненную над цветком спину и поворачиваясь к внезапно появившемуся демону.       — Да. У них начинает вырабатываться защитный слой из-за страха быть поврежденными. А это отнимает у них достаточно сил и они начинают плохо расти, — Ваньинь на ходу расстегивает застежку на вороте мантии и скидывает ее на спинку стула, оставаясь в тонкой сорочке и штанах черного цвета.       — Откуда ты это знаешь? — Улыбается серафим. — Только не говори, что ты их создал.       Ваньинь мягко фыркает.       — Нет, они просто живые. Надо уметь слушать.       Сичень звонко рассмеялся словам демона.       — Ты меня удивляешь, — с восхищенным придыханием признался он.       — Если ты сейчас заведешь руладу про то, что во мне есть добро, я тебе ноги переломаю, — ни капли не злясь, язвит Ваньинь.       Он обходит стол и приближается к камину, закидывая сразу несколько поленьев. Щелчок! и рыжие язычки пламени накрывают дерево.       — Ты задержался, — Сичень тихо подходит ближе, становясь за спиной у демона.       — А ты собираешься разыгрывать ревнивого мужа? — Ворчит Ваньинь. Поднявшись на ноги, он не спешит поворачиваться к серафиму лицом.       — Нет, я всего лишь беспокоился…       — Боялся, что я не приду? Что передумаю? — Левиафан цокнул языком. — Что в твоей голове, курица ты летающая? — Он протяжно вздохнул.       Ощутив прикосновение рук Сиченя к своим плечам, Ваньинь дернулся и развернулся.       — Зачем ты это делаешь? — Шипя спрашивает демон. — Что такое? Бабочки в животе? Ты знаешь: я за то, чтобы каждая тварь имела право на существование. Но эти летающие должны сдохнуть.       — А зачем ты меня находил все это время? — Не воспринимая злые слова всерьез, спрашивает Сичень.       Словно, пойманный с поличным, Ваньинь наклоняет голову, уходя от мучающего его взглядом серафима. На лицо падает выбившаяся из хвоста прядь, и Сичень подцепляет ее пальцами, заводя за ухо демона, касаясь мягкого местечка, где кожа особенно чувствительна. Прикосновение вызывает дрожь у обоих.       — Ты боишься, — тихим голосом произносит Сичень.       Ваньинь усмехается.       — Как трудно принять, что столько времени спустя все пойдет насмарку, — он вздыхает, опустив плечи.       — Ты слишком долго был один. Хватит. — Серафим подается корпусом вперед, делая расстояние между тел мизерным. — Мне тоже страшно, — признается он. — Но ты стоишь всего, что произойдет!       Ваньинь неуверенно поднимает глаза. Робкая улыбка, самым краем губ, украшает его лицо.       — Ты бы точно был инкубом после падения, — отчего-то шепотом произносит демон.       — Хоть кем, лишь бы с тобой, — отвечает Сичень тоном неизлечимо больного пациента, давно смирившегося со своей участью.       Он понимает, почему Ваньинь шутит — хочет разрядит обстановку. Снять с них обоих напряжение. Но тела, точно наэлектризованные, одна искра и все, к черту, взорвется.       Серафим кладет руку на шею демона, большим пальцем прикасаясь к щеке. Ваньинь прикрывает глаза и прижимается к руке Сиченя, изголодавшись по родному теплу.       — Ты хоть понимаешь, что на себя навлекаешь?       — Да.       — И что я не вынесу потери?       — Не потеряешь.       — Лжец, — шипит Ваньинь, прижимаясь лбом ко лбу Сиченя. — Ты испепелишь нас обоих. Это все сплошное безумие, — шепчет демон.       — Когда любишь — творишь вещи куда безумнее, — также шепотом отвечает серафим.       — Я это уже слышал, — губы Ваньина мажут по подбородку Сиченя. — И черт, сказавший это, закончил плохо.       Жажда в глазах демона должна была пугать, но серафим встретил ее уверенно. Едва ощутимое касания поцелуя, как невесомое крыло мотылька. Напуганный Ваньинь хочет отступить, но Сичень давит ладонью на затылок, притягивая к себе и их губы, как раны, соприкасаются друг с другом, вымещая и отчаяние, и любовь в этом страстном действии.       Задушено всхлипнув, Ваньинь ухватывается за ворот рубашки Сиченя, стискивая ткань в кулак до треска швов. Упоительная симфония губ и языков, жадные прикосновения друг к другу, потяжелевшее дыхание — адская смесь стирающая одиночество серафима и левиафана. Под этим соприкосновением лед отступает, принося долгожданную весну, возвращая потерянный рай.       Одурманенный сладким возбуждением Сичень едва приходит в себя, чтобы взглянуть в глаза Ваньина, в такое хорошо знакомое, родное лицо. С губ его срывается тихий полный поражения звук, когда он увидел в чернильных зрачках плещущий огонь похоти, пробравший его до самых костей. Ваньинь напротив него, замер с приоткрытым ртом, раскрасневшийся, запыхавшийся и чертовски соблазнительный. Вернутые им воспоминания туманной дымкой проскальзывают в распоясавшийся разум: видение нагого Ваньина в его кровати приобретает четкую и осмысленную причину.       — Как ты мог лишить меня этого? — Со злым упреком выпалил Сичень.       Он резко сдергивает свою рубашку. Ваньинь, издевательски, выскальзывает из одежды неспешно, как самый дорогой и желанный подарок, о котором можно только мечтать. От соприкосновения коже к коже у серафима кружится голова. Демон под его ладонью ощущался разгоряченным железом, тугие мышцы перекатывались под кожей, дыхание опалило жаром.       Сичень припал губами к ключице и над ним тут же раздается тихий стон. На кончике языка вкус Ваньина — солоновато-пряный. Пальцы левиафана путаются в волосах серафима. Он жестко хватает за пряди и тянет голову Сиченя на верх, чтобы яростно вцепится в чувственные губы, смять их не терпящим возражения напором. Сичень послушно размыкает губы, позволяя насиловать себя языком. Его руки опускаются на талию демона, притягивая к себе невозможно близко. Из горла рвется стон, эхом отдающееся в горле демона.       Руки с талии скользят ниже. Ваньинь низко рычит от того, как сильно сжал его ягодицы Сичень: волна нестерпимого жара прокатилась от макушки до пят. Слабеющим голосом он зовет серафима, спотыкаясь в собственных ногах, падает на пол и утягивает за собой Сиченя. Он с намеренной неспешностью снимает сапоги с демона и высвобождает его из штанов.       Обведя ладонями шею левиафана, Сичень расставляет руки вдоль тела Ваньина, беря его в своеобразный плен, и смотрит строгим, напряженным взглядом, затихнув в действиях.       — Сколько?       — Что «сколько»? — Хриплым от возбуждения голосом уточняет левиафан.       — Сколько их было?       Демон посмотрел на него глазами полными удивительной нежности. Схватив серафима за плечи, притянул к себе.       — Ты — идиот, — шипит Ваньинь в губы. — Если не ты, то никто. — И припечатал свои слова глубоким поцелуем, точно собирался поглотить серафима целиком.       Сичень разрывает поцелуй, чтобы покрыть лаской шею Ваньина, его острые плечи, грузно вздымающуюся грудь, подтянутый живот. Он ведет ладонями вдоль ребер, гладит предплечья, стягивает железной хваткой кисти, подтягивает их к себе и целует руки демона.       Вся невысказанная, копившаяся веками, томившаяся за закрытыми воспоминаниями любовь вылилась на Ваньина, ломая его волю, смывая его страхи, топя в надрывной нежности. Он дрожит не в силах справится необузданной тоской Сиченя, по тому, как серафим не понимая скучал по нему и как едва не умер, осознав, что у него выкрали. Видели бы сейчас благородные престолы, как лучший представитель небес целует ноги левиафана, точно босяк припавший к телу божества и молящий его о лучшей жизни. То, как Сичень трепетно гладит его бедра, мешая прикосновения с поцелуями — голодающий получивший самое вкусное блюдо. Как жадно вел носом, вдыхая цветочный аромат кожи демона, слизывал языком запах, оставляя взамен свои алеющие багрянцем метки. Взгляд золотистых глаз, направленный на демона, плавил его похлеще адского костра.       — Сичень, — Ваньинь прикрыл глаза. Здравый смысл его уже давно покинул, стоило переступить порог собственного дома. Но он чувствовал небывалое облегчение и испытывал эгоистичное удовольствие: его мукам положен яркий конец.       Сичень отозвался, нависая над Ваньином и разглядывая заново открывшегося ему любимого: нежный, хрупкий и очень уязвимый. Он ни на мгновение не забыл, что левиафан может одним взглядом обратить его в камень. Или принять истинную форму и растерзать его. Но его теплый вид, обмякшее от ласки тело, его рука, бережно коснувшаяся пряди и заведшая её за ухо — все это говорило о том, что левиафан предпочтет умереть, чем навредить.       Серафим прижимает ладонь к теплой щеке, любуясь отблесками света живого огня в глазах демона. Демон раскрыл объятия, и сердце Сиченя сбилось с ритма. Пальцы Ваньина медленно спустились по спине, смыкаясь на пояснице Сиченя и удерживая надежнее, чем стальные цепи.       — Ну, здравствуй, Сичень, — прошептал Ваньинь, ведя губами по щеке от уха до подбородка, а потом обратно.       Сичень ответил коротким поцелуем в скулу.       — Больше не смей оставлять меня, — шелестит серафим. — Никогда! Понял? — В голосе дикая боль. Дай серафиму волю, он прикует себя к демону и уничтожит любого, кто попытается их разъединить.       Левиафан мягко усмехнулся.       — Ты уже отравлен мной, — подразумевая вернутые воспоминания. — Постарайся не махать крыльями перед другими. Они скоро почернеют.       Сичень коротко кивнул.       Их эйдосы были смешаны задолго до этого рокового дня. Проклятье ли это было или же благословение, но их души тесно переплелись, становясь самыми прочными узами. Ваньинь, не лишенный памяти, пользовался этим, безошибочно вычисляя местоположение Сиченя на земле. Все равно что маячковый флаг — эйдос давал сигналы и тянул к серафиму. Теперь это был вопрос времени: когда их свет и тьма вновь оплетут друг друга.       Преисполненный сочувствием к одиночеству Ваньина, Сичень все равно боялся, что тот опять исчезнет и потому, совершенно по-детски пригрозил:       — Теперь ты от меня нигде не спрячешься! — Решительно произнес серафим. Челюсти его плотно сжались, взгляд стал диким.       Настала очередь Ваньина утвердительно кивнуть. Он поднял руку к застывшему камнем Сиченю и медленно, не делая неожиданных движений, приложил ладонь к щеке. Бережно провел по веку, по впадинке под глазом, обвел идеально очерченный нос и безупречные губы. От его прикосновений они раскрылись и он ощутил теплое дыхание. Извинения были приняты.       Кровь закипела под кожей у обоих и обожгла замершие тела. Ваньинь сместил руку и запустил пальцы в волосы Сиченя, раскрывая рот для очередного поцелуя. Мышцы живота подобрались, а лихорадочный стук сердца вновь разнесся по жилам, стоило Сиченю толкнутся внутрь Ваньина.       — Сука, Сичень, — зажмурившись, прошипел демон. — Даже пять тысяч лет спустя ты умудряешься меня порвать! Что ты за ангел такой непутевый?       Борясь с искушением начать двигаться немедленно, Сичень гладит зажавшегося Ваньина, целует зажмуренные глаза, посылая в тело обманчивое спокойствие, забирая боль своим чудом.       Демон втягивает воздух сквозь зубы, откидывает голову назад, упирается затылком и цепляется за плечи серафима.       — Вспомнил, надо же, — шепотом язвит левиафан, когда жгучая боль отступила столь же внезапно, как и появилась.       Сичень убедившись, что Ваньинь не испытывает дискомфорта, прикоснулся в целомудренном поцелуе к губам демона и легко скользнул внутрь: разочарованное шипение сменилось стоном восторга. Не давая серафиму медлить, Ваньинь скрещивает ноги на пояснице Сиченя, пуская его глубже, захлебываясь, задыхаясь, вцепляясь.       Горячность левиафана выкручивает нервы до предела. Его мелодичный голос, заполняющий комнату, сладко терзает уши. Его готовность отдаться, на грани отчаяния, стягивает Сиченя в узел. Он прижимает к себе демона, на каждый укус, на каждую царапину отвечая поцелуем.       Придерживая Ваньина за бедро, Сичень ускоряется, вколачивается в горячее податливое нутро все сильнее, так, что демон клацает зубами, взвывает, выгибаясь, прижимаясь всем телом. В свете огня от камина контраст их тел особенно заметен: кожа Сиченя бледная, почти прозрачная, по сравнению с бронзовой кожей Ваньина, постоянно попадающая под палящие лучи солнца. Сичень ведет по этой коже ладонью, оставляя на ней невидимые глазу следы, вбирая, впитывая в себя этот обнаженный образ демона. Он прижимается ко рту Ваньина, заметив, как тот облизал истерзанные губы — губы цвета запретного плода. И затухающие угли вспыхивают с новой силой.       Ваньинь, запрокинув голову, стонет от удовольствия, окутывающее каждую клеточку его тела. Он пылает, горит, и Сичень — его погибель и его же спасение — горит вместе с ним. Проходят доли секунды до того, как они вновь жадно сталкиваются в поцелуе. В ушах морским прибоем шумит кровь. Их вдвоем сносит одной волной.       Оргазм Сиченя липким ручьем стекает по внутренней стороне бедра Ваньина. Сам Ваньинь задыхается, хватая скругленным ртом воздух — его расширившиеся зрачки затопили собой всю лиловую радужку. Обессиленный в конец, он притягивает серафима к себе, позволяя навалиться сверху, накрыть своим телом, точно тяжелым пледом. Серафим обнимает его одной рукой за плечо, другую просовывает под шею и целует его лицо мягко протяжно касаясь губами. Ваньинь тонет в эмоциональной трясине, чувствуя себя незащищенным, сердце щемит от этой трепетности — Сичень любит его.       — И все-таки: ты создал цветы. Для меня, — произнес Сичень, заглядывая в черно-маслянистые глаза. — И еще имел наглость насмехаться над моей невинностью, прекрасно помня, что это не так.       Ваньинь густо рассмеялся.       — Да, признаю, это было забавно, смотреть, как не девственник кривится на секс, — он махнул рукой, точно все считал это неважным.       Сичень с досадой поморщился, разглядывая лежавшего рядом демона. Ваньинь из прошлого капля по капле возвращался обратно в его мир, смешиваясь с настоящим.       — Как ты справился один?       — Во мне было много злости. И говоря много я имею в виду колоссальные размеры. — Демон помолчал, а затем, несколько раз моргнув, продолжил. — Ну, и у меня были воспоминания, я знал ради чего и кого мне стоит держаться.       Когда я тебя увидел в Вавилоне, понял, что ты все тот же. Ни капли не изменился. Да ещё и в цзыдянь вцепился, словно утопающий в плот. — Левиафан усмехнулся, переплетая пальцы рук с пальцами Сиченя, и любуясь сверканием кристаллов цзыдяня на пальце серафима. — Я решил, что пережду бурю, затаюсь на время. Планировал вернуть тебе память, когда все уляжется.       — Почему не вернул в итоге? — Серафим мажет губами по плечу демона, подталкивая к продолжению рассказа.       — Ты принёс этот дурацкий список. В нем были имена тех, кого спустили вместе со мной, и я понял, что ни хрена не закончилось, что нас продолжают гнать. — Ваньинь повернул голову к Сиченю. — А значит, ты был в еще большей опасности, ведь меня больше не было рядом.       Сичень прервал его рассказ поцелуем, стараясь вложить всю нежность, всю свою любовь, вернуть накопленное сторицей. Ваньинь отвечает так, словно они созданы единым целым, а не принадлежат вражественным сторонам. Он прижал серафима к себе, осторожно проводя пальцами по шее.       — А где твоя цепочка с крыльями?       Сичень смущенно рассмеялся, отводя взгляд.       — Я её немного переделал, — серафим расцепляет руки, чтобы пальцем указать за спину.       — Что? — Недоверчиво вытягивает лицо Ваньинь, разглядывая белизну плеч, его трудами раскрашенную насыщенно-лиловыми засосами.       Он елозит на месте, вынуждая Сиченя сдвинутся с него, а выбравшись из-под серафима, демон с благоговейным шоком смотрит на широкую спину. Черные линии от лопаток спускающиеся вниз к пояснице, пересекаются друг с другом, являя собой чернильное изображение крыльев на белом холсте тела. Выглядит очень красиво, и Ваньинь неудержимо протягивает руку, ведя по этим линиям, вызывая у Сиченя дрожь.       — Сичень, — ухмыляется демон. — Как тебя еще не скинули ко мне?       Левиафан заливается смехом, пока Сичень разворачивается и садится к нему лицом, обхватив его руки кандалами. Он тянет смеющегося Ваньина на себя, усаживая поверх своих коленей.       — Что было дальше? — Спрашивает серафим.       — А дальше Усянь вышел из-под контроля, поэтично заявив, что лучше ярко сгорит, чем медленно будет тлеть, ожидая конца. — Пожал плечами Ваньинь. Боль при этом нефтяным пятном растеклась по его лицу, поэтому он отвернулся, спрятав надтреснутый виной взгляд.       — Он ушёл искать Ванцзи, — догадался Сичень.       — Угу, и нашёл.       Сичень зажимает острый подбородок Ваньина пальцами и поднимает его голову наверх.       — А они не… — затихнув, Сичень нахмурился, подбирая слова, копаясь в воспоминаниях. — Почему у них эйдосы не смешались?       — Это только наше наказание, — едко усмехнулся Ваньинь. — Мы создали эмоции и это нас связало.       Сичень мягко качает головой и светло улыбается, так, как умеют только ангелы.       — Это не наказание, — опровергает он слова демона тихим, но твердым голосом. И бережно смыкает руки, словно боясь навредить Ваньину, прижимает к себе. — Зачем ты все взял на себя?       — Они обезумели из-за слов Яо. Они бы убили тебя. Я не мог этого допустить. Я, — Ваньинь обрывает себя на полуслове, слыша свой голос — парализующий страх звенит в нем тревогой на всех частотах.       — А что я по твоему испытывал, когда тебя повели на допрос? — Задает резонный вопрос Сичень.       — Я не знал, как все будет. Не знал про ад. Я всего лишь хотел тебя защитить, — демон давится воздухом, нервно обхватывая серафима, закрывая собой от невидимых врагов.       — Ваньинь, — Сичень с силой давит на плечи демона, чтобы тот отодвинулся и посмотрел на него. — Я тебя понимаю. Я все понимаю: твоя попытка защитить меня, твое поведение, твой страх и твое отчаянье. Но по одиночке мы ничего не решим. Только вместе мы создавали поистине прекрасные вещи. Ты нужен мне, как и я тебе.       Левиафан молчит, играясь с прядкой волос серафима. Ему хочется кричать, вопить, огрызаться, изливать свой гнев на эту вселенских масштабов несправедливость — они познали любовь друг к другу. А затем страх потери задушил их обоих.       — Этот козел — Яо, все еще на небесах. И Хуайсан — кого ради он вообще тебе помогал? — Демон изгибает бровь.       — Он хочет отмстить Яо.       — Отлично, — раздраженно выдыхает Ваньинь. — Он втянул тебя в свое болото, чтобы ты отомстил. Просто потрясающие благоразумие, Сичень!       Серафим улыбается, не обижаясь на ворчание демона.       — Найдем доказательства вины и накажем Яо. — Предлагает Сичень. — Добьемся справедливости для себя. Вместе!       — Ты совсем спятил в мое отсутствие, — проскальзывает змеиное шипение. — Я тебе тут душу, между прочим, наизнанку вывернул из-за страха потерять. А ты мне рассказываешь, что готов полезть на рожон? Мстить тому, кто весь ваш Эдем на колени поставил?       Поймав ладонями лицо демона, Сичень с удрученностью матери, которую в очередной раз разочаровал ребенок, произносит:       — Мы теперь оба хорошо осведомлены об опасности, — серафим напускает больше нежности в голосе, надеясь усыпить гнев левиафана. — Будем действовать осторожно. Приглядывать друг за другом. Ты отлично развернул спектакль с этим своим презрением в сторону ангелов. Просто будем придерживаться ролей. Мы справимся, верь в нас, пожалуйста, Ваньинь. — Он с мольбой заглядывает в глаза демона, понимая, что в нем сейчас борются два несопоставимых решения: оставить все как есть или подняться в Эдем и собственноручно придушить Яо за рану нанесенную Сиченю.       — Сичень, — тяжко вздыхает демон. — Я сам тебя убью, если ты хоть чуть-чуть пострадаешь. Клянусь! — Ваньинь иссякает, как пересохший ручей. В глубине души он, возможно, уже согласен на все, потому что слишком долго и слишком сильно тосковал по Сиченю. Он хотел верить словам серафима. Хотел верить, что у них все получится. И хотел верить в «нас». — И с чего думаешь начать?       Сичень переводит взгляд на окно. День уже догорает, уступая место ночи. В плотной, насыщенной темноте вспыхивают первые звезды — ночью пойдет дождь (в точь, как в тот вечер). Огонь за его спиной приятно пощелкивает, согревая. Он улыбается, поворачиваясь к Ваньину, вокруг глаз собираются морщинки-лучики.       — С этого, — серафим тянется к нему. Демон наклоняется навстречу. Их губы встречаются на полпути.

Чикаго, 1 920 гг н.э.

      В полумраке кабинета (освещенным одной настольной лампой), Ваньинь придирчиво изучает документы, листая, откидывая не подходящие в сторону, другие складывая аккуратной стопкой. Плечи от долго сидения затекают и неприятно ноют. Но он делает над собой короткое усердие, вынуждая себя заниматься нудной работой.       Спустя тридцать минут «Коламбус» отбивает полночь, и Ваньинь отбрасывает от себя очередные документы, наклоняет голову из стороны в сторону, желая размять шею. На его плечи ласково опускаются руки и начинают разминать мышцы.       — Ты быстро учишься, — одобрительно хмыкнул Ваньинь, не ощутив появления Сиченя, раньше его прикосновений.       — У меня был хороший учитель, — с улыбкой в голосе произносит Сичень.       Ваньинь ловит руку серафима и тянет к губам, чтобы оставить отпечаток губ на тыльной стороне. Сичень наклоняется и оставляет касание на холодной коже щеки. Его руки ныряют под лацканы пиджака, стягивая одежду с плеч. Губами он ведет от уха вниз по шее. Левиафан прикрывает глаза, покорно задирая голову, подставляется под ласку. Серафим, не теряя времени, расстегивает на сорочке пуговицы, которую тоже снимает с тела демона, и покрывает поцелуями плечи, острые ключицы, крутой затылок, наблюдая, как демона ведет от удовольствия.       — Тебе так не нравится моя одежда? — Дразнит Ваньинь. — Все время меня раздеваешь.       — Нравится, — отвечает Сичень, не переставая одаривать любовью тело демона. — Но отдельно от тебя.       Ваньинь смеется и встает с кресла, разворачиваясь к Сиченю. Он кладет руки ему на затылок и подается ближе. Язык Сиченя проскальзывает в рот демона. Он ласкает, игриво проводя по нёбу, сплетаясь с языком Ваньина. Пальцы гладят упругое тело, царапают плоский живот, спускаются ниже, цепляют ремень, звенят застежкой и тянут брюки вниз.       Демон с удивлением наблюдает, как серафим опускается перед ним на колени. Проложив губами себе дорогу от грудной клетки до бедер, Сичень замирает на краткий миг, чтобы взглянуть на Ваньина невозможно преданными глазами. И у Ваньина подкашиваются колени. Ему приходится ухватится за край стола, чтобы не съехать на пол, а губу прикусить, чтобы позорно не заскулить — теплом накрыло весь пульсирующий член.       С раскрасневшимися от усердия ртом и щеками, Сичень натягивается губами на член Ваньина, обводит языком уздечку, кончиком щекочет щель и снова натягивается до основания, носом задевая пах. Рваное дыхание демона, как будто подстегивает серафима действовать быстрее и беспощаднее. Ваньинь кладет себе на рот ладонь, вторую руку опускает на макушку Сиченя, пальцами жестко оттягивая волосы. Серафим, совсем не против, довольно мычит и от вибрации в его горле, Ваньинь сгибается вперед, округляя спину. Мозг демона плавится от удовольствия, все тело прошибает сильнейшим разрядом тока и он бессовестно кончает в рот Сиченя. Тот, не морщась, глотает и ведет языком по члену, собирая остатки спермы.       — Мне начать беспокоится, что у тебя теперь отсос вместе дежурного приветствия? — Сипя спрашивает левиафан. Он помогает серафиму подняться. Проводит большим пальцем под нижней губой, стирая нечаянную каплю своего оглушительного оргазма.       — Ревнуешь? — С довольной усмешкой вопросом на вопрос отвечает Сичень.       Ваньинь оскаливается, изображая простодушное радушие.       — Нет, я просто переломаю тебе ноги, а тому, кто посмел позарится на тебя — вырву хребет.       Угрозу Сичень встречает широкой улыбкой. Он легко опрокидывает демона на лопатки, укладывая его тело на стол. Бумаги, которые левиафан перебирал до его прибытия, как осенние листья, шурша, разлетаются по полу. Свои труды Ваньинь провожает безразличным взглядом. Сейчас весь его мир замыкается в одном Сичене, выцеловывающий чувствительную шею.       Одеревеневшими после оргазма пальцами, Ваньинь стягивает пиджак с плеч Сиченя, развязывает узел на галстуке. Движения демона жадные, требовательные. С пуговицами оказалось справится трудней, поэтому Ваньинь, послав все в Тартарары, остервенело дергает рубашку за края, с мстительным наслаждением вслушиваясь в звук прыгающих по полу пуговиц. Открыв себе доступ к коже Сиченя, Ваньина ринулся расцвечивать бледные плечи и шею новыми подтеками засов поверх старых, обласкивая обнаженную спину ладонями.       Арктическое спокойствие серафима взрывается бушующим пламенем греховного жара. Он всем телом наваливается на левиафана, фиксируя его собой. Подхватив Ваньина под коленями, Сичень раздвинул стройные ноги, навалившись на упругие бедра и грудью на грудь демона. Они осыпают друг друга поцелуями, ласкают все, до чего позволяет дотянутся расстояние, воруют дыхание и возвращают обратно. Все это походит на какое-то волшебство, на использование чудо: Сичень, подобно Миносу из легенд, превращает Ваньина в золото одним касанием.       — Любовь моя, — прошептал серафим, приникнув лбом к плечу Ваньина.       Левифан накрыл ладонью затылок Сиченя, издав первый восторженный вздох, ощутив в себе всю длину члена. Тепло, как тонкая трещина на хрустальном бокале, разошлось по всему телу от макушки до пят. Сичень качнулся, размеренно толкнувшись, и Ваньинь срезонировал громким стоном. Они вместе продвигаются вперед, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Протяжные стоны сменились сорванными криками и грузным дыханием. Ваньинь заметался под Сиченем. Ища опору, заломил руки за голову, ухватился за край стола и распахнул рот в немом крике.       Он кончает сильно и обильно, пачкая себя и Сиченя. Сперма вязкой волной стекает по животу, огибает бок и капает на стол, марая оставшиеся бумаги. Демона посещает совершенно неуместная мысль: как же пресно описан секс в свитках библиотеки Эдема. Он хочет пошутить об этом, предложить серафиму исправить упущение, но молчит, неподвижно застыв в объятиях серафима, поднявшего его со стола и бережно прижимающего его к себе.       — Ты не кончил, — замечает Ваньинь.       — Я хочу тебя еще, — честно признается Сичень.       — Какой ты жадный стал, ангелок, — коварным голосом шепчет на ухо демон. Кончиком языка он щекочет ушную раковину, распаляя Сиченя. Серафим дергается, в горле рождается несвойственный небесному созданию рык. Ваньинь довольно на этот звук жмурится и опаляет ухо Сиченя просьбой. — Нагни меня.       Срываясь с поводка, Сичень выполняет просьбу демона. Разжимает объятия, стягивает Ваньина со стола, грубо разворачивает, кладет руку на затылок, с силой сжав шею, и нагибает над деревянной поверхностью, вколачиваясь в задницу без нежности.       Ваньинь всхлипывает, сходя с ума, от власти серафима над ним. Он привстает на носочки, прогибаясь в пояснице, позволяя себя драть, словно он не высший демон, а дешевая шлюха. Яростная страсть эфемерного существа взводит его, как курок пистолета. И когда гремит выстрел, Ваньинь, теряя самообладание, падает, утыкаясь лицом в стол. Мучительное блаженство печет внутри солнцем.       Сичень склоняется над ним, прижимаясь грудью к вспотевшей спине. Пульсирующий член он так и оставляет внутри Ваньина, словно не желает размыкать их связь.       Придя в себя от экстаза, демон дышит уже ровнее. Разомлевшее от множественных оргазмов тело наливается свинцом. Двигаться совершенно не хочется, тем более неуемный Сичень ласково гладит его, целует во влажный висок, тычется носом в изгиб шеи, обволакивает его шлейфом своей любви. Он поворачивает голову, лениво отвечая на поцелуй, опьянев от чувств переполняющих его.       — Если бы ангелам позволяли трахаться с демонами — мир бы от этого только выиграл, — протяжно зевнув, прокомментировал Ваньинь.       Абсолютно вялого демона, Сичень отрывает от стола и придерживает за спину, вместе со своей ношей опускается в кресло. Он приглаживает его всклоченные от секса волосы (которые Ваньинь остриг, поддавшись тренду времени) и любуется точеным профилем подсвеченным одной лишь лампой.       — Что удалось выяснить?       — Что, даже без разговоров: почему мы не держимся за ручки? — Ворчит Ваньинь. — С места в обрыв.       Сичень рассмеялся с непробиваемости демона и обнял его за плечи, заставляя навалится на себя. Вопреки собственным словам, Ваньинь переплетает пальцы, сцепляя их руки в «замок».       — Ангелы из твоего списка почти все мертвы. Кого-то убили на войне, кого-то выследили и, подставив, приговорили. Тех, кто послабее, добили опиумом. Остались единицы. Нескольких я знаю, жуткие типы. Но при желании могу их прижать, чтобы согласились дать показания. — Ноздри левиафана раздулись от гнева. Он склонил голову, кипя от злости. Сичень, уловив его настроение, сжимает руки крепче. — А у тебя что?       — Многие понижены в рангах. Несколько в совете престолов. Двое возглавляют силы. И, конечно, Яо и Хуайсан.       — Удалось с кем-нибудь поговорить?       — Да, с силой и одним престолом. Силы ничего не припоминают, убеждены, что пришли после падение демонов, с престолом приходится действовать осторожно, сам понимаешь — они все трусливые, и этот тоже колеблется.       Хуайсан расспросил ангелов, с которыми общается. У меня есть несколько рассказов. Записал их в свитки. Спрятал в твоем доме.       Ваньинь одобряюще кивнул.       — Да, там пока надежнее всего.       В дом в Испании они перенесли и заколдованный цветок, и первые эксперименты Яо с опиумом, в надежды отыскать возможность связать следы ангельского чуда для доказательства вины престола.       — Забери кровь Чифэнцзюна — у меня есть одна идея, хочу её попробовать.       Сичень нахмурился, между бровь залегла тонкая складочка.       — Хуайсан с ней так просто не расстанется.       Ваньинь закатил глаза.       — Так объясни ему, что это для дела. Уж он то больше нашего заинтересован.       — Дай мне аргументы «за».       — Кровь падшего уникальна, как человеческий отпечаток. Сгорев, мы переродились индивидуальными тварями, каждый что-то несет исходя из своей боли. Если Чифэнцзюна убил Яо, кровь среагирует на ангельское чудо.       — Как ты это выяснил?       — Порезался и прикоснулся к твоим свиткам.       Сичень вопросительно изогнул бровь, ожидая пояснений.       — Твоя магия впитала мою кровь не оставив ни капли. А жетон Ванцзи заплевался искрами и обуглился.       — Потому что я люблю тебя, а Ванцзи тебе не простил Усяня, — догадался серафим.       Ваньинь подтверждающее кивнул, торжествующе улыбаясь. Сичень отзеркалил торжество победы своей светлой улыбкой.       У них мог появится неплохой шанс.       — Только нужно несколько вещей Яо, — осторожно произносит Ваньинь и тут же предупреждающе наставляет на серафима палец. — Не смей. Ты и так ходишь по тонкому льду.       — Но как тогда их достать? Он оккупировал библиотеку и избегает любых встреч.       — Чует опасность, — пожимает плечами левиафан. Прикусив подушечку большого пальца, Ваньинь сосредоточенно нахмурился, соображая, как им поступить. — Ты говорил, что он держит Хуайсана подле себя.       — Да. Использует, как слугу.       — Хм, — дергается Ваньинь и встает с коленей Сиченя. Подхватив одежду с пола, щелкает пальцами, чтобы бумаги, сброшенные со стола, взлетели с пола и аккуратно легли обратно. — Пусть он что-нибудь унесет. Не важно, привязан он к этому. Это может быть даже чашка, с которой он пил.       — Хуайсан, как раз, носит ему чай, — Сичень тоже поднимается с кресла. Подняв рубашку, он её развернул и оглядел. — Эй, ты порвал мне рубашку, — усмехнулся серафим.       — Тебе не нужна одежда, — Ваньинь оглянулся через плечо. — Думаешь я тебя в ближайшее время отпущу?       Левиафан разворачивается и манит серафима пальцем. Сичень отзывается натянутой струной, стремительно отбрасывая одежду и пересекая расстояние. Притягательность Ваньина, как всегда, взяла над ним верх.       Оба, наевшиеся одиночества досыта, больше не отступались друг от друга дольше, чем на короткий миг. Ваньинь, растеряв страх, смело принял бой, ощутив за своей спиной Сиченя.

Лондон, 2 006 гг н.э.

      Сичень одернул рукав короткого пальто и подал Хуайсану знак перестать нервничать. Ваньинь напротив них, вольготно развалился на диване и подпер голову кулаком, скучающе водя взглядом по резиденции метатрона. Цижэнь на расхлябанность демона неодобрительно поджал губы. Сам метатрон сидел с прямой осанкой и царственно поднятой головой.       Три белых костюма против одного темно-пурпурного.       Сичень с мольбой взглянул на Ваньина: все-таки они тут собрались не ради традиционного британского чаепития. Ваньинь усмехнулся и подмигнул серафиму: ему чопорность метатрона стояла поперек горла и он мотал нервы бедного ангела без зазрения совести, все еще обижаясь из-за описания его внешности в бестиарии.       Введенный в курс, трудами Сиченя, Цижэнь был не по здоровому бледен. Ему предстояло принять, возможно, самое сложное решение за всю историю работы на Бога. Тяжесть этого решения была не под силу и плечам Атланта, на котором держался весь небесный свод. Что уж говорить про библиотекаря Эдема? Его сухие руки годились только для свитков и пера.       Первым вскочил с места, начав нервно топтать пол, Хуайсан.       — А если он не придет?       — Придет. Я сказал, что дело касается левиафана, — Сичень с виноватой улыбкой взглянул на Ваньина. Ваньинь пожал плечами, дескать ничего страшного, я привык. — Он давно искал способ избавиться от Ваньина.       — Но он стал такой нервный в последнее время. Он что-то подозревает.       — Мы были осторожны, Хуайсан, — мягко увещевает Сичень, стараясь успокоить ангела.       Ваньинь раздраженно вздохнул, его, очевидно, не устраивало, что Сичень тратит свои силы на кого-то еще помимо него.       — Либо ты сам сядешь и заткнешься, либо я тебе помогу! — Предупреждающе рыкнул демон.       — Господин Ваньинь, — натужно проскрипел метатрон. Он, в отличии, от Сиченя не знал, что угрозы — привычная манера левиафана общаться.       Но его слова долетели до адресата, и Хуайсан покорно сел на диван, принявшись нервно теребить свой веер. Эта жалкая картина отвратила демона — это ради него Сичень готов был рискнуть собой? Он не сдержавшись фыркнул и отвернулся, предпочитая разглядывать книжные полки метатрона.       Яо все же опаздывал нарочно или нет. И нервозность Хуайсана перекинулась на Сиченя, как лихорадка. Указательный палец принялся отбивать ритм по коленке, что не укрылось от Ваньина и, он подняв глаза к потолку, громко выдохнул воздух сквозь губы.       Апогей нервозности наступил, когда Цижэнь встревоженно принялся двигать чашки на столе, добиваясь одному ему известной симметричности.       — Вы вообще уверены, что вы ангелы, чья безэмоциональность — это признак победы разума над сердцем? — Язвительно комментирует троих эфемерных существ.       — Извини, но только в тебе течет кровь змея, а они, как известно, хладнокровные, — дрожащим от волнения голосом ответил за всех Хуайсан. Веер в его руке взметнулся и заходил из стороны в сторону, обдувая округлое лицо ангела.       Сичень накрыл рот ладонью, чтобы не засмеяться: Ваньинь — страстный любовник и резкий в своих действиях, никак не мог олицетворяться с хладнокровием.       Однако, смех серафима быстро оборвался, канул в небытие: воздух в комнате уплотнился и стянулся к центру, являя миру Яо. Престол приветственно поклонился ангелам, в сторону Ваньина бросил презрительный взгляд.       — Тебя уже схватили, прелюбодей, какое счастье.       — Слушай, лирический ты кастрат, у физического действия есть адекватное название — секс. Попробуй произнести, авось не сгоришь. — Обманчиво спокойно огрызнулся Ваньинь. — Вряд ли мне так повезет.       Престол еще раз взглянул на демона, брезгливо сморщившись, и отошел в сторону дивана, на котором расположились Хуайсан и Сичень. Левиафан неотрывно проследил за ним: округлые зрачки вытянулись и стали вертикальными. Ваньинь был готов в любую секунду броситься на престола, если учует угрозу для жизни Сиченя.       Оставив левиафана без должного внимания, Яо с ласковой улыбкой обратился к Сиченю.       — Отличная работа, серафим, — взгляд престола метнулся к напряженному метатрону. — Думаю, раз метатрон Цижэнь здесь и, — свет в лице Яо дрогнул, стоило ему взглянуть на затравленного Хуайсана, скрывшегося за веером. — Ангел Хуайсан, в качестве свидетеля, то нам не стоит медлить. Я изучил твое послание, Сичень — доказательство вины на лицо. Покончим с левиафаном раз и навсегда.       Ваньинь усмехнулся, сделав себе мысленную пометку расспросить Сиченя о том, что он там намалевал в его заслуги.       — Несомненно, — согласился серафим. Он повернулся к метатрону и кивнул.       Цижэнь удрученно вздохнул и жестом указал на свободное место подле Ваньина. Глаза престола округлились, рот возмущенно вытянулся в узкую полоску. Демон насмешливо похлопал по обивке дивана, приглашая опуститься.       — Не переживай, твоя девственность будет в порядке! — Обещает левиафан.       — Что здесь происходит? — Недоумевая от расстановки в комнате, Яо повернулся к Сиченю.       Но ответил Цижэнь.       — Престол Яо, вам лучше подчиниться.       Нажим в голосе хлестнул Яо по щекам. Он покраснел. Неприятные алые пятна покрыли его щеки и шею. Не отводя взгляда от Сиченя, престол сделал первый нетвердый шаг. Ваньинь встретил его с многообещающей улыбкой змеи. В итоге Яо оказался зажат между левиафаном, сидящем с ним на одном диване, и с другой стороны метатроном, расположившимся в кресле.       — Так мне скажут, наконец, что происходит? Почему демон все еще не в путах?       — Потому что я не люблю быть связанным, — угодливо отвечает Ваньинь и наклоняется в сторону Яо, вторгаясь в его пространство. — А тебе нравится пожестче?       — Ваньинь, — напряженно позвал демона Сичень. Демон скосил взгляд в сторону серафима и послушно отодвинулся от престола. Сичень скромно улыбнулся одним уголком рта, посылая в сторону Ваньина спокойствие. Убедившись, что левиафан более не намерен скалится, серафим обращается к Яо. — Мы нашли доказательство твоей вины. Из-за тебя началась война и это ты создал опиум из-за которого пострадали невинные демоны.       — Невинные демоны? Не думаю, серафим Сичень, — тонкая насмешка просквозила во взгляде престола. — Я поступил, как должно поступать эфемерным существам: отчистил мир от скверны.       А что касается пустых обвинений о начале войне… Право, не ожидал, что вы так низко падете. — Взгляд его сделался леденяще-мертвым. — Если среди нас и есть виноватый, то он сидит напротив меня. Да, Хуайсан? Ты отличный актер. Натянул маску слабого и подобрался к благородному силе Чифэнцзюну. А потом позволил ему погибнуть вместо себя. Каков молодец.       Хуайсан, дрожа, поднял голову. Губы его были плотно стиснуты, желваки ходили на щеках. Взгляд мрачный и тяжелый уперся в Яо острым мечом пылающей ненависти. Сичень, предугадывая резкий выпад со стороны ангела, примирительно опустил ладонь на колено Хуайсана, останавливая его от действий.       — Не стоит кидаться обвинениями, не убедившись в фактах, — советует серафим, к удивлению Ваньина, улыбаясь. — Показания свидетелей с обеих стороны были лично мною задокументированы в свитках правды и переданы на хранение метатрону Цижэню. Так же твои следы ангельского чуда на цветке оставленным на теле погибшего Чифэнцзюна, твои первые эксперименты по созданию опиума — все это у метатрона, тщательно изученное, как подобает, незаинтересованной стороной.       Метатрон на слова серафима коротко кивнул, поглаживая тонкую бородку.       — Ввиду твоих заслуг перед Эдемом, мы пришли с метатроном Цижэнем к общему решению: тебя поместят под стражу и лишат чуда. Ты будешь сидеть в тюрьме, но жизнь твоя будет сохранена. Все, что от тебя требуется — признать вину.       Яо ухмыльнулся, прикрыв глаза. Отвернулся от Сиченя. Смех в его груди загулял, забурлил. Он засмеялся, точно спятив. Обхватил себя под ребра, наклонившись вперед и хохотал надрывно, громогласно.       Ваньинь с недоверием посмотрел на скрюченного смехом престола и крутанул на пальце цзыдянь. Тревожная волна прошлась по его спине кусачим холодом. Он сузил глаза, ожидая, когда схлынет истерика Яо. Тот, утирая слезы в уголках глаз, распрямился, широко улыбаясь. Взгляд его был темен, если не безумен.       — Вот ты как отплатил мне? — Произнес Яо, глядя на Сиченя. — Я скрыл твою память, уступил тебе свое место, избавился от всех свитков о вашей связи с Ваньином. Я заботился о тебе, оберегал тебя, поддерживал на советах, принимая каждый удар от этих чокнутых маразматиков на себя. А теперь ты мне предлагаешь добровольно сложить крылья? Не много ли ты просишь, Сичень? Для того, кто возлег с демоном, ты невероятно самонадеян.       — Следи за языком, а то мне уже начинает казаться, что он у тебя лишний, — угрожающе низко произнес левиафан, принимая оскорбления на свой счет.       Сичень неспешно поднял белую фарфоровую чашу со стола и сделал маленький глоток чая. Кисловатый каркаде обжег кончик языка. Серафим недовольно нахмурился.       — Я знаю о своих преступлениях и я за них отвечу вслед за тобой. — Со звонким «цзинь» Сичень опустил чашку на блюдце и с каменным сердцем взглянул на престола. — Я ценю все, что ты для меня сделал. Но зная правду, не могу тебя за это благодарить. То был твой личный интерес, а не безвозмездная помощь.       Рот Яо искривился, пораженный презрением.       — Вы это так оставите, метатрон Цижэнь? — Престол ткнул пальцем в сторону Ваньина.       — Они оба примут наказание, — пообещал Цижэнь. Голос его был печален и глубок. — Прошу вас, успокойтесь, престол Яо. Выпейте чаю. Или признайтесь, наконец, чтобы мы закончили эту нелицеприятную беседу.       Ловко ввернутая в разговор фраза метатрона, служит для Ваньина сигналом. Он подбирается, готовый обратить Яо в камень. Но к его неудовольствию, престол тянется к чашке и жадно отпивает чай. На мгновение он застывает, а затем, отмерев, сплевывает, что не успел проглотить обратно. Чашка из его разжавшихся пальцев падает на пол, разбиваясь и проливая содержимое. Яо испуганно хватается за горло, бледнея и сухо кашляя. Глаза престола безумно вращаются, обводя всех присутствующих потерянным взглядом: Ваньина с холодной усмешкой, раздавленного горем Сиченя, Хуайсана с интересом наблюдающего происходящее и, наконец, ровное лицо Цижэня.       — Что было в чашке, — хрипя и булькая выдавливает Яо.       Хуайсан смиряет его отстраненным взглядом ученого, наблюдающего за борьбой жука, чья жизнь вот-вот оборвется.       — Кровь брата, — с поражающим до глубины спокойствием отвечает он. — Ты знал, что демоны перерождаются из боли к тем, кто ее нанес? Их кровь настолько уникальна, что хранит воспоминание и может среагировать враждебно на обидчиков. Например, ты сейчас заживо будешь разъеден кровью Чифэнцзюна. Удивительно, правда? На меня его кровь так не реагировала…       В уголках рта престола собралась кровавая пена. Яо отчаянно использовал свое чудо, стараясь зарастить раны, наносимые кровью. Но яд обиды Чифэнцзюна действовал быстрее, чем Яо успевал гасить очаги отравы. Престол зацарапал пальцами по груди, стараясь расстегнуть душащую его рубашку.       Сичень, не в силах смотреть на муки Яо, выкрикнул.       — Признай вину, он простит тебя!       Губы престола шевельнулись, но не ради признания, а лишь для того, чтобы выпустить густую кровавую рвоту, хлынувшую потоком по подбородку прямо на колени в белоснежных брюках. Тело, потеряв опору, покачнулось и рухнуло вперед сломанным манекеном. Голова Яо с гулким стуком рухнула в блюдце, и Ваньинь довольно улыбнулся, запоминая этот звук, как самую прекрасную мелодию. Зрачки его приобрели обычный земной вид. Демон откинулся спиной на диван и взглянул на серафима. Сичень был бесконечно печален.       В комнате повисла гнетущая тишина. Ваньинь сверлил Сиченя взглядом, уже думая, как будет справляться с подавленностью своего любимого. Метатрон с сожалением оглядывал испорченный пол. А Хуайсан с равнодушием махал веером, разглядывая мертвого Яо.       Найдя в себе силы, Цижэнь заговаривает первым.       — Я все еще считаю, что твое место на небе, — метатрон с преувеличенной аккуратностью, поднес чашку к лицу и подул на чай.       — Нет, — отрезал Сичень. — Мы это уже обсуждали. — Он скользнул взглядом по Ваньину. — Я оставляю пост серафима. Приношу извинения, что в столь трудный час. — Сглотнув последние слова, Сичень отворачивается. Он едва ли не единственный в этой комнате, надеялся, что Яо признает вину. И что для других было заслуженной карой, для него было огромной потерей.       Слепо нашарив на шее цепочку, серафим снимает обугленные крылья и, не глядя, бросает на стол. Ваньинь, ждавший этого момента, встает с дивана и подходит к Сиченю, протягивая ему руку. Серафим, опираясь на протянутую ладонь, поднимается на ноги.       Не проронив ни слова, оставив горе, смерть и разрушение за спиной, крепко сцепив руки, они выходят плечом к плечу из дома метатрона в промозглый сырой вечер. Растворяются во мраке туманной дымкой.       Теперь, когда они вернули долг, отстояли себя, их жизни больше ничего не угрожало. Они решительно вступили в новую, пусть и короткую, но от того более ценную. И знали, что ни о чем больше не пожалеют. Ведь они есть друг у друга.

Экстра: Вспомнить все

Эдем, вне времени

      На лугу, покрытым зелёной сочной травой, зажелтились странного вида растения. Сичень с изумлением разглядывает новоприбывших, касается их: нежные ворсинки приятно щекочут пальцы, оставляя солнечную пыльцу на коже. Серафим подносит руку, втягивая в себя аромат растений. Ваньинь встречает его недоумение переливчатым смехом.       — Это цветы, — поясняет серафим. — Люди будут дарить их друг другу, выражая свои эмоции.       Посмеиваясь, он осторожно смахивает кончиками пальцев пыльцу с носа Сиченя.       — И ты, увидев их на земле, будешь знать, что я придумал и создал специально для тебя все цветы. — Счастливая улыбка, полная любви и открытой нежности, красиво тронула губы Ваньина. — Так, где бы ты не оказался, ты всегда будешь знать, что я думаю о тебе все время.       Сичень ласково провел рукой по лицу Ваньина, оставляя цветочный след на его щеке.       — Ты меня удивляешь, — с нескрываемым восхищением произносит серафим. Его золотистые теплые глаза смотрят с любовью и трепетом. Он обнимает Ваньина и касается его губ бережно, словно пытается удержать птицу, но не повредить крылья.       В Эдеме сегодня душно — верный вестник затяжного дождя. Разморенные жарой звери предусмотрительно попрятались в прохладные норы. Трудолюбивые вьюрки и соловьи умолкли, не желая петь в раскаленном погодой воздухе.       Ваньинь и Сичень, нисколько не смущенный жарой, спешат в храм по другой причине. Они заливисто смеются, когда Сичень едва не поскальзывается на крутых ступенях, и когда встречают двух херувимов — Ванцзи и Усяня — на лицах у которых читается шок при виде их сцепленных рук.       — Они умом повредились, — доверчиво шепчет Усянь, стукая себя костяшками руки по лбу.       Немногословный Ванцзи лишь согласно кивает. Придя к общему соглашению, вдвоем они продолжают путь в библиотеку, совершенно не подозревая, что совсем скоро их разумы разовьет те же симптомы.       В келье Сиченя оба серафима, не знающие об оценке херувимов их разума, спешно сбросили мантии и упали на кровать, не разжимая объятий. Они неловко сталкиваются зубами в поцелуе, смеются над своей неуклюжестью, но продолжают исступленно целоваться.       Подарок Ваньина разносит по комнате легкий аромат, вплетаясь в запах их тел, как они вплетаются друг в друга, прочно и навсегда, оставаясь под кожей, застревая в сердце приятной занозой. Сичень шепчет о своих чувствах и этот шепот оглушает Ваньина. Он жмурится до звездочек на обратной стороне век и улыбается. У него все связанное с Сиченем вызывает восторг. Даже боль от их акта связи, потому что внимательный к нему серафим, вытягивает неприятные ощущения из его тела своим чудом. Своими прикосновениями. Своими поцелуями.       — Они назовут это любовью, — делится Сичень, смотря в лиловые глаза.       — Это так удивительно, — отвечает Ваньинь, ведя ладонью по волосам серафима. — Ты создаешь такие прекрасные вещи.       — Мы создали это вместе, — отвечает Сичень. — Без того вдохновения, что ты даруешь мне, я бы не смог творить.       Счастье теплым лучом пронизывает грудную клетку Ваньина. Так и не одевшись, он засыпает на кровати Сиченя. Серафим, накрыв нагое тело тонкой тканью, оставил Ваньина отдыхать, а сам уселся за невысокий столик, желая задокументировать свое открытие.       В кристально чистом небе Эдема полыхнула первая гроза, приносящая с собой облегчающую прохладу.

***

      Цветок с желтой и пушистой головкой упорно пророс между бетонных плит, вытягиваясь солнцу на встречу. Сичень с улыбкой склонил голову, разглядывая такой хрупкий живой организм, прокладывающий себе дорогу в жизнь посреди каменных джунглей. На душе мужчины растеклось яичным желтком тепло.       — Я так жалею, что не могу этого мудака обратить в камень одним взглядом, — из вращающихся дверей здания рассерженным котом выскочил Ваньинь. Он на ходу расстегнул пуговицы пиджака и нервно пригладил волосы.       — Думаю, что твой взгляд достаточно суров, чтобы у Су Шэ затряслись поджилки, — со смехом произносит Сичень, ловя Ваньина за талию и притягивая к себе для поцелуя. Это немного сглаживает «шерсть» раздраженного Ваньина.       Мрачная тень ускользает с красивого лица, уступая место приветливой улыбке.       — Извини, что заставил ждать. Эти косорукие придурки опять все напутали в презентации и мне пришлось исправлять графики, иначе отделу грозила бы неминуемая катастрофа в отчетный день.       Сичень мягко боднул лбом лоб Ваньина, показывая, что совсем не злится.       — Ты же знаешь, что я готов тебя ждать сколько угодно. — Без преувеличений сообщает мужчина. Это он, в конце концов, пять тысяч лет провел без воспоминаний. — Кстати, — он кивком головы указал в сторону. — Твой подарок. Спасибо!       Ваньинь, не понимая о чем идет речь, поворачивает голову, прослеживая путь, указанный Сиченем. Взгляд выхватывает дикий одуванчик, проросший в редкий промежуток между плитами, и Ваньинь робко краснеет.       — М, — хмыкает мужчина. — А я думал мой лучший подарок — это моя девственность.       Сичень, запрокинув голову, рассмеялся. Став смертным, Ваньинь не оставил свои привычки острить и язвить, непременно желая ужалить раздражающего его оппонента посильней, и отшучиваясь там, где искренность была слишком видна. Как сейчас.       — Ты мне ее подарил дважды, — улыбается Сичень.       — Только не говори, что хочешь, чтобы я тебе еще и веники домой таскал, — бурчит под нос Ваньинь. — Хватит с тебя того, что я после твоего члена потом нормально ходить не могу.       Тут Ваньинь кривил душой: Сичень, оставивший небеса и лишенный своего умения забирать боль, был все таким же заботливым и внимательным, подходя к подготовке Ваньина с особенным старанием и не усердствуя в сексе, если видел, что Ваньину это может навредить.       — Идем, поужинаем, расскажешь, что Су Шэ опять натворил, — примирительным тоном произнес Сичень, утягивая Ваньина к машине.       Смертная жизнь поначалу давалась им с огромным трудом. Без чуда, они были как слепые котята, как дети, которые только учились ходить. К счастью, оба упертые и любознательные от природы, они не сдались и смогли втиснутся в обычный мир. Ваньинь, сцепив зубы, часто приговаривал «У кретина Усяня вышло, и у меня получится!». Сичень не спорил, поддерживая рвение супруга. Он и сам вспоминал Усяня, его слова «Все можно пройти, если есть на кого опереться», приходя к выводу: инкуб был прав в своем утверждении.       У них с поддержкой друг друга тоже все получилось.