Когда чувствуешь себя живым

—Сегодня твоя очередь, так что давай бери и не выделывайся.—Достоевский устало качает головой и скрещивает руки на худой груди. Несмотря на как обычно суровый, в какой-то степени даже грубый тон выглядит сейчас он ну уж слишком безобидно по-домашнему: растянутая футболка и пижамные штаны тёмно синего цвета, растрепаная кнопа волос и синяки под глазами. После того, как он проводит это чудо в перьях за дверь он точно завалится обратно спать, если работа позволит. —Моя очередь у нас каждый день! Моя очередь мыть посуду, моя очередь пылесосить, моя очередь бельё вешать. Ты и так целыми днями дома сидишь, почему бы вам, о ваше величество, не поднять свой зад и не спуститься вниз, дабы хотя бы мусор выкинуть?—Осаму отнекивается. Он и так опаздывает, а тут ещё и этот мешок ему пхают! Фёдор любил чистоту и порядок, но из-за своей работы редко мог позволить себе таковой, поэтому все заботы скидывал на менее чистоплотного Дазая, что явно не нравилось последнему. Но выбора не было, собственно, как и сейчас. Эти все овации нужны просто из-за вредности. Русский уже привык к этому. Как тут не привыкнуть... Дазай, всё таки, перед выходом, плотно завязав шнурки на кроссовках взял этот чёртов пакет, на последок повернувшись к Фёдору. —Даже не поцелуешь на прощание? —Я тебе не жёнушка из глупых сериалов, что-бы целовать тебя перед выходом да завтраки готовить. Иди уже. —Знаешь, если бы по утрам ты бы не был невыспашимся чёртом с пеплом на голове, вполне бы сошёл за жёнушку. —Ради Бога, иди уже. Входная дверь закрывается, а в уши врезается тишина их квартиры, прерываясь на отдоляющияся шаги в подъезде. Достоевский вздыхает, выключая свет в коридоре. Может, целовать на прощание он не целует, но на работу каждый день исправно провожает шатена до двери, пихая в руки мусор или список покупок. Конечно, он не готовил роскошные завтраки, Фёдор как впринцепи не был очень хорошим повором, как в целом и Дазай, так что сидели они в основном на замороженной еде и лапше быстрого приготовления, иногда балуя себя заказанной едой из ресторана. Оказывается, довольно царская с виду особа Достоевского вполне себе привыкла к такой жизни в России-матушке, и первое время жаловался лишь Дазай. Большая часть их денег уходит на сигареты и оренду этого самого жилья. Осаму и Фёдор живут тут уже как лет пять, если не больше. Старая однушка в панельном доме пришлась по вкусу настолько, что никто из парочки не желал переселяться в более удобный район или квартиру. Квартира была однокомнатная: даже вместо кровати был один единственный раскладной диван, а скромная мебель состояла из большого шкафа, рабочего стола Фёдора и стула, на который Дазай кидал свою одежду. Достоевского редко можно было застать за тем, как он меняет своё одеяние, ведь большую часть времени он сидит в своей, по словам Осаму легендарной пижаме. Достоевский работал на фрилансе, беря мелкие заказы то на перевод, то на программирование чего-либо. Как никак, в компьютерах Фёдор более, чем разбирался, так что и заработок был не плохой. С Дазаем же дела обстояли хуже: ни образования, ни желания работы в душном офисе. По итогу, шатен работает баристой в местной кофейне. Платят... плохо, очень плохо, но эта работа скорее для души, чтобы не загнуться в четырёх стенах. Для Фёдора это привычный образ жизни, а вот для Осаму... тот был гараздо активнее партнёра. Часто, после того, как проводит Дазая до двери Фёдор курил на балконе, дальше заваливаясь спать. Бывшая Крыса привык работать исключительно ночью, заставляя шатена грустно засыпать обнимая подушку. Но они привыкли. За эти пять лет, они живут настолько спокойно, что обоим аж страшно. Они привыкли друг другу. Фёдор привык к Дазаю, к его привычки разбрасывать носки и остальную одежду где попало, к консервированым крабам в холодильнике, к чёртовым электронным сигаретам, пользу и смысл которых Достоевский не понимает до сих пор. Привык к бинтам и шрамам, к лезвиям в ванной. Даже к срывам шатена русский смог привыкнуть, принять и не обсуждать их, хоть и не мог не заметить, как их стало гараздо меньше со временем. Грозный враг Дазай из агентства, главная проблема и заноза в заднице привратилась в мягкую кнопу волос, еле видные веснушки на носе с небольшой горбинкой и запах кофе чуть ли не из-зо всех мест, из-за работы в кофейне. Дазай стал просто Осаму. Шатен же уже давно привык к искревлённой осанке и запаху сигарет от рук. Привык к бледной коже и нерасчёсанным волосам, грызаным по десятому кругу ногтям и сгорбленной фигуре за компьютерным столом, тихо что-то клацающая и ругаясь себе под нос. Фёдор Достоевский стал Федей. Они переехали в Россию пять лет назад. Они живут в этой квартире уже пять лет. Но любят друг друга они намного дольше. Казалось, они были рождены чтобы полюбить друг друга. И они правда полюбили. Любили нежно, любили больно, любили страстно. Страстно прижимали друг друга к кровати или стене, затягивая во все новые поцелуи, расцеловывая каждый миллиметр на столь родном теле, чтобы потом входить в него как в последний раз. Заставлять столь сдержанного Фёдора стонать от удовольствия от каждого движения, буквально выбивать из него протяжные, грязные стоны—вот что радовало шатена лучше любого алкоголя или флирта с девушкой. Любили так же и нежно, заваривая друг другу чай или кофе, уже не боялись кратких объятий, хоть раньше это было и сложно. Они начинали с секса без чувств, чтобы потом обычные объятия, только уже через 5 лет были гараздо более интимнее, чем слияние. Любили грубо: всё счастье Дазая умещалось в синяках Достоевского во время ссор, пока тот пару раз чуть его не задушил. Они потом долго обробатывали друг другу раны, а сейчас даже причину ссоры не вспомнят. Фёдор возвращается в основную комнату, падая на разложеный диван. Сейчас он крепко уснет: за столько лет он поборол бессоницу. Потом с работы вернётся Дазай с продуктами, и они вместе будут что-то готовить. Вместе поедят самую простую еду, Осаму расскажет о своём дне на работе, о грубых клиентах и красивых девушках. Потом Достоевский будет всю ночь работать, лишь под утро ложась в кровать, чувствуя, как тело рядом уже машинально тянется обнять, прижать к себе. Они так счастливы, впервые за всю их жизнь. Впервые за все время они чувствуют себя хотя бы живыми.