Только для твоих глаз

Скрип кожаных ботинок по линолеуму разрезает тишину, царящую в аудитории, и Арсений отрывает взгляд от конспекта, чтобы увидеть злостного нарушителя спокойствия, тут же закатывая глаза. Шастун. Ну, конечно. Кто же еще мог так беспардонно ввалиться в аудиторию спустя полчаса после начала пары, словно это не он опоздал, а его не дождались? «Семеро одного не ждут!» — хочется воскликнуть Арсению, чтобы увидеть хоть каплю раскаяния на чужом лице за то, что он отрывает всех от получения знаний — так, словно эти знания нужны кому-то, кроме буквально трех человек в аудитории, включая Арсения. Поэтому и злости через край — как так, кто-то смеет прерывать образовательный процесс и никто ему ничего не говорит! Но он держится. Только смотрит волком и смиренно ждет, когда это кончится. Шастун же, совершенно не стесняясь, топает к самой последней парте, перескакивая по две ступеньки за раз, создавая ужасающий шум вокруг себя: браслеты звенят, ботинки скрипят, пол трещит, словно еще шаг — и он обвалится. Судя по абсолютно спокойному выражению лица, ему вообще нет дела до того, что он кому-то мешает, а он мешает. И это злит Арсения! Так безумно сильно! Желание увидеть такое же страдание от излишнего шума в лицах одногруппников, настолько велико, что Арсений снова отвлекается от лекции — это из благородных побуждений! — и оглядывает аудиторию, обнаруживая, что никому нет дела: кто-то листает ленту инстаграма, кто-то рисует в тетради нечто, не относящееся к предмету, кто-то даже мультик смотрит на ноуте! Абсолютное неуважение! Когда же Шастун усаживается на свое место, достает из рюкзака все, что ему нужно, и грохот стихает, Арсению хочется возвести руки к потолку и прокричать во все горло: «Наконец-то!», но он только разворачивается и шепчет в сторону задней парты: — А можно в следующий раз еще громче? — он честно пытался убрать яд из своего голоса, но, как сказал один философ его времени, не получилось, не фортануло. — О, ну если ты так хочешь, я могу быть очень громким… — ухмылка наползает на лицо Шастуна со скоростью света, и Арсений чуть не рычит от досады, когда этот ужасный громыхала еще и подмигивает. — Я хочу, чтобы ты на пары приходил вовремя, но для тебя это что-то за гранью невозможного! — не то, чтобы Арсению есть дело до учебы Шастуна, его вообще не то, чтобы он волнует. Но именно из-за него Арсений пропустил уже десять минут лекции по психологии, и как говорил еще один философ его времени, — вернуться в прошлое нельзя. А он теперь даже и не вспомнит, что говорил лектор, потому что нельзя вспомнить то, что не слышал. И по чьей вине, спрашивается? — Я обязательно учту твои пожелания по поводу моего графика, как только ты скинешь мне их на почту меня-не-ебет-собака-яндекс-точка-ру. Пальцы так сильно стискивают ручку, что еще чуть-чуть и она треснет, но Арсений не дурак так просто сдаваться — последнее слово всегда должно быть за ним. Растягивая губы в максимально приятной улыбке и вкладывая в тон своего голоса все дружелюбие мира, на которое он только способен, Арсений хлопает ресницами так по-девичьи наивно и шепчет: — Славно знать, что ты не зоофил! — и тут же отворачивается, оставляя Шастуна возмущенно пыхтеть ему в спину. Так ему и надо. Настроение сразу ползет вверх от этих тяжких выдохов сзади, и на лице теперь сияет самая настоящая улыбка. А лекцию можно и у Мягковой попросить — она точно не откажет. *** Антон Шастун является грозой всех первокурсников и занозой в заднице Арсения вот уже третий год учебы в этом дурацком вузе. Хотя, если говорить честно, то вуз Арсению очень даже нравится и учеба идет легко — только вот с одногруппниками не задалось. С одногруппником. Шастун носит кожанки вне зависимости от сезона и погоды, всегда обвешан цепями, гремящими при каждом его движении, гоняет на байке, заставляя всех девочек на потоке влюбленно вздыхать при виде этого мачо-срачо, а Арсения противно скрипеть зубами своим извечным игнорированием понятия «расписание». Сколько раз Арсению приходилось убирать его н-ку в журнале, потому что кто-то решал ввалиться в аудиторию за 20 минут до конца пары, никто и не скажет — легче посчитать, сколько литров воды в мировом океане, чем это. Жизнь старосты нелегка, когда ты староста группы, в которой числится Антон Шастун. Сидя этим же вечером в своей комнате и убирая очередную отметку о неявке, которая закончилась очень поздней явкой, Арсений думает, как была бы прекрасна его жизнь, если бы Шастуна отчислили. Или, на худой конец, перевели бы во вторую группу. Зачем ему все эти мучения? Но отчислять его объективно не за что. Все зачеты и экзамены он сдает с первого раза на приличные баллы, и хоть с посещаемостью проблемы — долгов у него никогда нет. Даже то, что на редких парах, которые он удостаивает своим присутствием от начала и до конца, Шастун не лезет за словом в карман и в открытую спорит с преподавателями, заставляя Арсения краснеть и сползать под парту от стыда, не является достаточным основанием ни для одного из перечисленных действий — спорит-то по делу. Арсений бы тоже поспорил, если бы набрался смелости. Но смелости хватает только на каждодневные перепалки с Шастуном. Каждый день находятся все новые и новые слова, чтобы поспорить все об одной и той же теме — постоянные опоздания одного и нежелание мириться с ними второго. А ведь мама в детстве говорила Арсению, будь умнее, закончи первым, но то ли Арсений ее плохо слушал, то ли он просто слишком упертый — и это Шастун по знаку зодиака овен, а не Арс — но заканчивать он первым точно не собирается. Упертый овен Шастуна аналогично отступать не спешит. Да и если продолжать выражаться языком взрослых, то можно сказать, что у Арсения на Шастуна зуб. Тот который за зуб. Жаль, конечно, что не мудрости — если бы она была, может и перепалок бы не было. Первое сентября трехгодичной давности всплывает перед глазами слишком быстро, и Арсений морщится, когда кадры того дня вспоминаются так отчетливо, словно это было вчера. Он помнит, как в первый учебный день, окрыленный новым городом, вузом и в целом странной свободой, пришел на собрание факультета. Помнит, как выискивал в толпе одногруппников, с которыми они общались в беседе уже несколько дней кряду. Помнит, как в итоге оказался за одной партой с симпатичным парнем с очаровательным гнездом кудряшек на голове, на которое залипал всю приветственную речь декана. И как, набравшись смелости уже под конец собрания, решил абсолютно по-детски познакомиться, как в песочнице, и предложить дружбу, протянув руку: — Привет, я Арсений! Староста первой группы психологов, а тебя как зовут? — и улыбнулся еще так ярко, желая увидеть такую же яркую улыбку на задумчиво-угрюмом лице. Симпатичный парень же медленно повернулся, окинув Арсения нечитаемым взглядом без всяких признаков улыбки: — О, так это тебе писать «староста, отметь пожалуйста»? Я запомнил, — а затем хлопнул по ладони, отбивая перевернутую «пять» вместо того, чтобы пожать, как все адекватные люди. И отвернулся со скоростью света, оставляя Арсения с абсолютным непониманием и детской обидой от того, что его отвергли, даже не попытавшись узнать. Все радостное настроение от первого дня в новом месте учебы сошло на нет, и оставшуюся часть официального собрания он просидел с такой же угрюмой миной, как и его сосед, который уже не казался таким симпатичным как весь предыдущий час. Имя же его оставалось неизвестным ровно до следующего дня, когда перед первой парой Арсению пришла смс слово в слово совпадающая с днем ранее сказанной соседом фразой от некоего Антона Шастуна. Арсений и отметил. Его отсутствие. Так и завязалась их негласная перепалочная война: Арсений злился на отвергнутое предложение о дружбе, пока Шастун злился на то, что ему пришлось делать доклад за поставленный пропуск. Впоследствии же оказалось, что друзья Антону Шастуну нужны также, как помидорам частый полив — то есть, не нужны вовсе. За два года учебы Шастун так и не завязал общения ни с кем не то, что в группе, но и на всем потоке. Он всегда уползал за дальние парты в аудиториях, в парных и групповых заданиях, забирал себе письменную часть, не предполагающую обсуждений, на тусовки группы не приходил и в целом окутал себя аурой неприступности и таинственности, за которую ходу не было никому. Да и вряд ли кто-то пытался, учитывая вечно хмурое выражение лица Шастуна и поток нескончаемых острот на любое сказанное ему слово. В общем, как говорят философы всех времен — дело не в тебе, Арсений, дело в Шастуне. Хотя обида еще теплится. Замазав, наконец, неверно поставленный несчастный пропуск этого недопрогульщика, Арсений переводит взгляд на часы, показывающие два часа ночи, и обреченно мычит. Завтра вставать на ненавистную физкультуру к восьми утра, а он несколько часов не мог оторваться от сериала, смотря серию за серией, потому что каждая, как назло, обрывалась на самом интересном месте — и неважно, что это фишка всех сериалов и довольно ожидаемая составляющая их просмотра — Арсений оказался к этому не готов. А потом еще и про журнал вспомнил — и драгоценные пятнадцать минут сна тоже утекли Шастуну под кудряшки. Он судорожно думает, как вместить восьмичасовую норму сна в оставшиеся четыре, и, не придумав ничего лучше, переводит будильник на попозже, решая пожертвовать утренним мытьем головы — все равно после физры будет похож на мокрого котенка из мема — и поставив телефон на зарядку, залезает под одеяло, отрубаясь, как только голова касается подушки. *** Народная мудрость гласит: если у тебя основным языком системы выбран английский, то проверь, точно ли ты ставишь будильник на эй-эм, а не на пи-эм до того, как ляжешь спать. К народным мудростям у Арсения всегда было скептическое отношение — вот в некоторых дельные вещи рассказаны, но в смысле «в тесноте, да не в обиде»? Люди, придумавшие это, вообще жили в общагах? Ничегошеньки они, конечно, не знают ни о тесноте, когда твоему соседу срочно нужно, чтобы ты ушел на пару часиков, а тебе — готовиться к зачету, ни об обиде, когда пропадает твой последний йогурт из холодильника. В общем, пользуясь своим неоднозначным отношением к народным мудростям, Арсений время будильника решил настолько досконально не проверять. Открыв глаза за двадцать минут до пары, Арсений думает, что, наверное, стоит все же изменить свое мнение по поводу советов — все-таки они не такие вредные, как у Остера, полезные даже. Он вскакивает с кровати, словно укушенный клопом, и чуть не сносит рядом стоящий стул, больно ударяясь мизинчиком. От боли хочется закричать, но Арсений только сжимает кулаки от досады и терпит-терпит, а потом еще терпит-терпит, — складывается ощущение, что весь мир сегодня настроен против него, но Арс не привык проигрывать, и если Шастуну за два с небольшим года не удалось его победить, то миру тем более еще придется попытаться. Он собирается и вылетает из общаги за рекордные десять минут, с грустью думая, что до вуза ехать минимум тридцать — и это если автобус вовремя подойдет, а если нет, то все пятьдесят. Уже представляя, как он будет выискивать время в расписании, чтобы отработать пропуск, Арсений думает, есть ли смысл вообще ехать на первую пару или все-таки можно развернуться и пойти доспать лишние полчасика. Прогулы всегда были для Арсения причиной моральных дилемм — вроде и не страшно, и исправить можно, а внутри все рвет и мечет, называет бездельником и обещает судьбу дворника в родном Омске, куда он непременно вернется с позором, потому что его отчислят за одну прогулянную пару по физкультуре. В общем, выбор до боли очевиден. Солнце красиво пляшет на желтеющей листве, и Арсений, вдохновившись хорошей погодой, которая на долю осеннего Питера выпадает редко, ловит почти детское настроение и двигается в сторону остановки, перешагивая через трещинки на асфальте, потому что там лава. Пара минут опоздания к его двадцати все равно ничего не изменят. Он идет знакомыми дворами, даже не смотря по сторонам, пока боковым зрением не выхватывает знакомый байк, припаркованный у помойки, понимая, что тот еще буквально вчера вечером стоял под окнами их общаги. Это вот здесь Шастун пары прогуливает? Арсений останавливается так резко, что чуть не летит носом вперед. Он оглядывает окружающую местность, пытаясь понять, где тот может тусоваться, но кроме помойки и пустого школьного стадиона ничего не видит. Не мог же Шастун сквозь землю провалиться? Или он решил вспомнить молодость и заглянуть в школу, даром, что сам из Воронежа? Любопытство до того велико, что Арсений чуть не подпрыгивает на месте от нервного возбуждения. Это же шанс раскрыть причину всех недопоставленных н-ок и заиметь новый арсенал для подколок по поводу опозданий! Он думает подождать Шастуна прямо на его мотоцикле, чтобы устроить допрос с пристрастием, но понимает, что выглядеть это будет не то что глупо, а просто как сцена из самой тупой комедии в мире. Или из дешевого порно, тут уж что душе ближе. Часы неумолимо отсчитывают минуты до пары, пока Арсений пытается придумать, как выловить Шастуна. Он перебирает все возможные варианты в голове: от кольца на веревке, как приманки — не зря же тот их тоннами носит, — до лампы в лицо, наподобие детективов, как слышит шум из-за помойки, будто кто-то с кем-то разговаривает. Это ли не знак? Тихо, как даже мыши не ходят, Арсений подкрадывается к заграждению помойки и осторожно выглядывает из-за него. Изначальное недоумение очень быстро сменяется на умиленную улыбку, которая абсолютно бесконтрольно появляется на Арсеньевском лице, когда он видит грозу универа, закованного в кожу и цепи, сидящим на корточках и разговаривающим с кошкой: — Кто тут такая хорошая? Это ты! Ты кошка? Кто тут кошка? Ты кошка? Да, ты кошка! Шастун гладит кошку по мордочке, пока та вьется около его ног, очевидно, выпрашивая корм из стоящего рядом пакета, а Арсений, наблюдая за этой сценой, думает, что если в этом заключается вечная причина опозданий Шастуна, то, в целом, он даже не против убирать его н-ки. Этот момент растапливает его сердце, словно сто видео с милыми котятами и щенятами вместе взятыми. Тихий смех почти вырывается из него, но Арсений вовремя закрывает себе рот рукой, когда слышит, как Шастун пытается дрессировать кошку: — Хочешь вкусняшку? Конечно, хочешь вкусняшку, кто ж не хочет! — он говорит, как с маленьким ребенком, вызывая очередной приступ умиления, которое волной расползается по всему телу, заставляя поджать кончики пальцев на ногах. — А что надо сделать, чтобы получить вкусняшку? Давай, мы уже это делали! Ну-у, нет, не мурчать, потягушечки! Давай-давай! Честно говоря, Арсений не совсем понимает, чего Шастун добивается от бедного голодного животного, но кошка, кажется, понимает и идет к стенке заграждения вытягиваясь вдоль нее в полный рост и громко мявкая. — Во-от! Умница! Держи вкусняшку. Хорошая кошка, да? Кто хорошая кошка? Ты хорошая кошка? — он снова гладит кошку, протягивая ей лакомство прямо на ладони. Смешок все же вырывается из Арсения от осознания, что лексикон Шастуна при общении с братьями нашими меньшими — тут скорее сестрами, конечно — сводится буквально к двум фразам. Остановить себя он не успевает и понимает уровень громкости только тогда, когда Шастун поворачивается в его сторону со скоростью света и глаза его расширяются в удивлении. — Ты че тут делаешь? — спрашивает Шастун с таким наездом, словно он хозяин помойки, а Арсений незаконно проник на ее территорию. Арс представляет его с короной из мусора на голове и с крысами-подданными, распевающими песню про Антошку, и снова хихикает. — И че смешного? — Представил тебя крысиным королем. — С тремя башками? — Шастун все еще смотрит настороженно, словно подозревает Арсения в том, что он развернул целую кампанию по слежке за ним. Арсений чуть не закатывает глаза. — Нет, скорее с мусорной короной на голове, — теперь глаза реально закатывает Шастун. — Очень остроумно. У тебя разве не пара по физре? — У тебя разве нет ее тоже? — И че, нам обоим н-ки поставишь? — привычная ухмылка на чужом лице радует намного больше, чем незнакомое до сегодняшнего дня недоверчивое выражение. — Я на физре не отмечаю. — Чего-о? — в своем удивлении Шастун становится до ужаса похожим на мультяшку: брови поднимаются высоко, прячась за челкой, а рот формирует почти идеальную букву о, выражающую крайнюю степень замешательства. — То есть я мог два года вообще на нее не ходить? — Не мог. Не отмечаю я, но отмечают преподы, если ты до сих пор этого не заметил, — привычная язвительность снова находит выход, хотя Шастун, еще продолжающий гладить кошку, выглядит все таким же трогательным. — И, кстати, раз уж мы заговорили о физре, почему ты не на ней? — Такой же вопрос, товарищ староста, — говорить о том, что он проспал, Арсению не хочется совершенно, и он выбирает привычную тактику — уйти от ответа. В конце концов, Шастун тоже его вопрос проигнорировал. — Выслеживаю злостных прогульщиков — новое распоряжение деканата. Не слышал об этом? На первых словах Шастун напрягается, но к концу предложения расслабляется, уловив шуточный тон, и слегка покачивает головой, отчего кудряшки на его лбу забавно покачиваются. Арсений немного залипает. — Такова цена твоего красного диплома, Билли? — Нет. Я делаю это на добровольных началах. Шастун смеется, в последний раз проводя по мордочке кошки, и поднимается на ноги, кивая в сторону своего байка: — Подвезти, господин выслеживатель? Настает очередь Арсения смешно пучить глаза от удивления. Серьезно? Это Шастун вот так просто предложил его подвезти? Это точно не розыгрыш? Нигде не прячется человек с камерой, готовый снимать момент, когда Арсения скинут с мотоцикла на первом же повороте? Или у него просто сидение краской покрашено и расчет на то, что Арсений оставшийся день будет ходить в грязных штанах, как лох? Наверное, пора заканчивать смотреть американские комедии про старшую школу. Арсений на самом деле думает не то чтобы долго: перспектива грязных штанов ничто по сравнению с тем, что время опоздания значительно сократится, если он поедет с Шастуном, а не на общественном транспорте. Но что-то внутри сильно сопротивляется, словно не может поверить, что Шастун может быть, ну… Нормальным? Не тем заносчивым типом, с которым в день они перекидываются десятками острот, не той неприступной скалой, которая словно вечно смотрит на тебя свысока, и не тем хмуро-угрюмым незнакомцем, который в первый учебный день не пожал его протянутую руку. А просто обычным парнем, который гладит кошек и улыбается так легко и беззаботно, приглашая прокатиться на своем байке. Сколько в тебе лиц, Шастун? — Этот маленький маневр, случайно, не будет стоить мне пятьдесят один год? — да, Арсений фанат, и что вы ему сделаете, он в другом городе. — Я посмотрел четырнадцать миллионов шестьсот двадцать пять вариантов будущего — в каждом из них все было бесплатно, — что ж, Шастун тоже фанат, судя по всему. И даже будучи в одном с ним городе Арсений не собирается ничего ему делать, а только кивает и двигается в сторону железной махины, столь же пугающей, сколько впечатляющей своими размерами. Черный блестящий байк поистине всегда завораживал Арсения, стоило только увидеть его стоящим под окнами общаги или отъезжающим от ворот вуза после пар. И маячащая на горизонте возможность покататься на нем делает из Арсения радостного маленького ребенка, которому родители пообещали купить самый большой набор лего в магазине. Он и не замечает, что почти бежит в сторону мотоцикла, стараясь как можно скорее оказаться на нем. Тихий смех, доносящийся из-за спины, немного притупляет пыл Арсения, и он поворачивается на хозяина его детской мечты, неловко улыбаясь. — Смотри в космос не улети — а то тебе будто моторчик поставили, — подкалывает его Шастун, и на это не хочется отвечать колкостью, как во все предыдущие разы, не обидно ни капли. — Ты ни разу не катался? Арсений только качает головой, наблюдая, как Шастун лезет в багажник, доставая оттуда шлем: — На, надевай. Так-с, смотри, в целом все просто: когда сядешь ноги на подножки и меня обхвати за талию, но сильно не прижимайся — это неудобно, и в поворотах, куда я наклоняюсь, туда и ты, но это должно быть просто, ты ж за меня держишься. Вопросы? У Арсения вопросов нет и это должно быть хорошо, но, глядя на Шастуна, он замечает только его нахмуренные брови. Тот подозрительно смотрит на несчастные попытки Арсения затянуть шлем, а потом громко цокает, и подходит сам, управляясь с застежкой за считанные секунды. Как хорошо, что шлем скрывает его неловкую улыбку. — Готов? — Наверное, — Арсений готов. Очень готов, если быть честным, но он не хочет казаться страннее, чем он уже есть. И нетерпеливее, чем пять минут назад. — Тогда залезай по моей команде, — Шастун быстро справляется со своей защитой и запрыгивает на сидение первым. — Давай. Байк рычит и трясется под ними, а Арсений ловит дикий восторг, такой, что еще чуть-чуть и закричит. Однако он боится, что Шастун его неправильно поймет, поэтому кричит в себя, дожидаясь момента, когда они доедут и можно будет слезть и поорать во все горло от эмоций, взрывающихся пузырьками счастья внутри. А пока город проносится мимо них знакомыми зданиями, которые на такой высокой скорости абсолютно не имеют значения. *** Утренняя ситуация не выходит из головы Арсения весь оставшийся день. Что это такое вообще было? На парах он то и дело смотрит в сторону Шастуна, пытаясь разглядеть в нем что-то, что дало бы ему ответы на все вопросы — только вот вопросы сформулировать не получается. Арсений прокручивает в голове каждую минуту произошедшего на помойке и после и не понимает, где закрался подвох. Ну не может Шастун быть таким бескорыстным. Не может же? Образ его угрюмого одногруппника одиночки никак не накладывается на тепло улыбающегося Шастуна, которого Арсений видел буквально пару часов назад: тот опять нацепил свое хмурое выражение лица, уполз за дальнюю парту и сидит там тихонечко, даже не споря с преподавателем. И ему ни одной подколки за весь день не сказал. Привычный уклад их жизни оказался разрушен буквально за одно мгновение, и растерянный Арсений абсолютно не понимает, как теперь быть. Как теперь ставить Шастуну эти дурацкие н-ки, зная, что он кормит котиков на помойке, гладит их и сюсюкается, как с домашними? Как теперь видеть в нем вселенское зло, зная, что он может быть добрым и открытым, бескорыстным и вежливым? И как теперь относится к нему как раньше и бросаться колкостями, если всего лишь после одной ситуации Арсений начинает сомневаться во всем, во что верил два с небольшим года? Можно ли вообще делать вывод по одной ситуации? А если нет, то как узнать больше? Арсений ловит себя на том, что уже около пяти минут, не моргая смотрит в сторону Шастуна, а тот, очевидно недовольный этим, вздергивает брови и таращится в ответ. Арсений покачивает головой, мол, нет, ничего, а сам отворачивается и снова думает. Может ли первое впечатление быть ошибочным? Конечно, да, сколько таких случаев видел мир. Могут ли последующие года быть такими же ошибками? Задумавшись на добрых три минуты — он не засекал, но внутренние часы говорят, что столько — Арсений признает, что да, такое тоже имеет место быть. В конце концов, ничего плохого Шастун не делал ведь? Ну бросался колкостями — Арсений тут ему не уступал, а он не плохой человек. Ну был одиноким одиночкой, так может он по натуре не баран — это не Арсений говорит, это звезды, — а волк. Который животное, а не который ходить. Арсений хрюкает от этих мыслей: сам пошутил, сам посмеялся — это его жизненное кредо. Ну отверг Шастун его предложение о дружбе в первый день — мало ли что у него произошло, может так бы они и стали друзьями, если бы обида тяжелым камнем не повисла у Арсения на душе, и он бы дал Шастуну еще один шанс. В общем, вопросом много, на этот раз даже сформулированных — Арс благодарит свой мозг, — а ответов никаких. Снова кинув взгляд на Шастуна, Арсений видит, что тот играет в какую-то игрушку на телефоне до того увлеченно, что от напряжения высунул кончик языка, прикусив его. Смешливый выдох вырывается из Арсения, и он ловит диссонанс вперемешку со странной трогательностью, когда наблюдает, как весь из себя байкер и ужас на крыльях ночи этого универа, сидит и по-детски заинтересованно тычет пальцами по экрану, досадливо хмуря брови, когда не получается, и выглядит при этом растерянным, словно котенок. Арсений наблюдает за ним еще пару секунд, а затем снова погружается в размышления. Ведь не произойдет ничего плохого, если он просто постарается узнать Шастуна немного ближе? Просто поговорит с ним чуть-чуть, больше не срываясь в выяснения причин опозданий, не кидаясь колкостями и ведя себя по-дружески. Ведь не будет ничего плохого, если он просто достанет голову из задницы, как страус из песка — Арсений знает, что это миф, но не говорить же, что он протоптерус, он так-то не любит рыбу — и сделает шаг навстречу примирению и окончанию их двухлетней вражды? Арсений думает, что не произойдет, ведь просто попытается разобраться, как вообще относиться теперь к Шастуну, потому что утренние события, так и не покинули его голову, оставив неизгладимый отпечаток на его душе. И ведь не произойдет ничего плохого, если спустя какое-то время он снова решит протянуть Шастуну руку с предложением дружбы, а тот пожмет ее в ответ? *** — Как зовут кошку? Арсений ловит Шастуна у выхода из корпуса — тот, как обычно, выбежал из аудитории самым первым, и пока Арсений бежал за ним по всем лестничным пролетам, чтобы спросить первое, что придет в голову и наладить мосты, то думал, как же Шастуну удается с задних рядов доходить до двери быстрее всех. Порой Арсению кажется, что он делает это даже быстрее преподавателей, а те вообще в кабинетах не задерживаются и опередить их надо постараться. Шастун же, по ощущениям, не прилагает к этому никаких усилий. Тот подпрыгивает от внезапного вторжения в личное пространство, и Арсений хмыкает, считая, что легкий испуг — это достойная месть за внезапный марафон в виде лестницы с четвертого этажа. Потом, правда, тушуется: он вроде как хочет положить конец их войне, а такие шутки вряд ли в этом помогут. — Какую кошку? — Шастун разворачивается, глядя на него с полнейшим непониманием, и то ли он хороший актер, то ли уже забыл, при каких обстоятельствах с утра они встретились — а Арсений не понимает, как можно было это забыть. — Которую ты кормил с утра? — А, ее зовут Кошка. Или не Кошка… Честно говоря, не знаю, я называю ее Кошка, — Шастун уже разворачивается, чтобы уйти, но Арсений ловит его за рукав кожанки. — В смысле, ты не знаешь, как зовут кошку? Ты же ее кормишь! И гладишь! И сюсюкаешься с ней! — в голове не укладывается, как можно почти приручить животное и при этом не знать, как его зовут. Уму непостижимо! — Ну вот так не знаю — мне не надо знать имя, чтобы ее кормить и гладить. Он вновь пытается уйти, считая, что разговор окончен, но Арсений только начал. Он идет рядом, накидывая в голове, какие еще вопросы можно задать, пока Шастун не укатил в закат на своем байке — или куда там еще на этих двух колесах можно укатить. — А она домашняя? — На ней не написано. — А не боишься заразиться? — Она не больная. — А забрать не хочешь? — В общагу не пустят. — А… — Товарищ староста, че вы ко мне пристали? — Шастун останавливается, возводя глаза к небу, и только потом смотрит на него. — Хочу узнать, что за кошка такая, которая стоит опоздания на пары и убийства моей нервной системы, — пока так. Не вываливать же сразу на него, что Арсений уже запутался в своем восприятии недоврага и не понимает, что теперь думать. — А ты че, переживаешь за меня? Так не переживай — переживешь, — и снова эта ухмылочка бесящая. — Если ты продолжишь кататься на своей двухколесной махине, которая норовить упасть на любом повороте, то точно переживу! — хотелось бы еще язык показать, но это как-то совсем по-детски, думает Арсений. — Побольше уважения к двухколесной махине! Она сегодня тебе обеспечила минимальное опоздание на физру, — Шастун куксит лицо, словно вот-вот готовится броситься к байку и шептать ему что-то типа «да он дурак, не обращай на него внимания, ты все равно самый лучший, да он вообще не это имел в виду». А Арсений и правда не имел это в виду. Ему на самом деле до ужаса понравилось кататься на мотоцикле: эмоции скакали целый день с того момента, как он слез с байка и все-таки взвизгнул от удовольствия на всю территорию университета. Шастун на это только улыбнулся и никак не подколол, и Арсений действительно мог бы поиметь побольше уважения. Не к байку. К водителю. — Сюда бы подошел мем с пингвином ебать-спасибо-нахуй, но я просто скажу спасибо. Правда. Спасибо за то, что подбросил. Спасибо за то, что я несильно опоздал. Спасибо за то, что не стал смеяться. Спасибо за отсутствие колкостей сегодня. Спасибо за то, что иногда можешь улыбаться и быть приветливым. Спасибо. Брови Шастуна взлетают высоко-высоко, словно вот-вот уползут с лица и станут частью волосяного покрова головы. Он таращится на Арсения так, словно ему на плечо насрала птица, и Арс даже косит глаза и проверяет, но толстовка все такая же чистая, как была с утра. — Ты сматерился? Теперь брови Арсения ползут наверх — то есть именно это Шастуна удивило? — То есть именно это тебя удивило? — вторит он своим мыслям. — Нет, еще что ты знаешь мем с пингвином! Но он матный! И ты сказал мат! Ты никогда не материшься! — Шастун тараторит со скоростью света, пораженный своим открытием. — Конечно, я матерюсь, за кого ты меня принимаешь? — это даже немного обидно: Арсений впитал мат, что называется, с молоком матери и подзатыльниками отца. — Просто стараюсь не использовать его в стенах учебного заведения. — Кстати, чисто технически мы еще в стенах учебного заведения, — н-да, за ворота они еще не вышли. — Нарушаете правила, товарищ староста! — Это же мои правила, могу и нарушать. Или вызовешь полицию нравов? — он подергивает бровями, веселя Шастуна до тихих смешков. Арсений вновь, как и сегодня утром, не может поверить, что такой диалог возможен. Что возможно просто стоять и хихикать вместе. И обсуждать все спокойно, а не с привычным ядом в голосе. Удивительно! — Скорее, предложу покинуть стены учебного заведения. Тебе же в общагу? — и дождавшись кивка, Шастун говорит то, отчего сердце Арсения начинает биться с утроенной скоростью: — Подвзети? Арсения хватает только на неуверенный кивок и легкую улыбку, но Шастуну, кажется, этого достаточно, и он припускает к стоянке, стараясь оказаться у мотоцикла как можно скорее. — Помнишь? Залезаешь по моей команде. Арсений помнишь. Он кивает в ответ. И залезает по команде. И несется навстречу ветру, мечтая остаться в этом моменте навечно. *** Они начинают общаться. Как-то незаметно для самого Арсения. Сначала он оказывается рядом с Шастуном во время перерывов, спрашивает его, как Кошка, а затем непринужденно переходит на обсуждения других тем, которые Шастун легко поддерживает. Потом Шастун, скорее всего преисполнившись в своем познании, пересаживается за его парту на лекциях и семинарских занятиях, и отчитывать его за опоздания становится проще, да и подколки теперь выглядят максимально дружескими, без открытой вражды и вечной агрессии. А вишенкой на торте их общения становится то, что привычное Шастун в голове Арсения неожиданно сокращается до непривычного Шаст — и вот это уже серьезнее всего остального. Он всегда был только Шастуном. Никогда Арсения не тянуло называть его иначе, а теперь это приятельское Шаст рвется из него при каждом удобном случае, а Шастун каждый раз так светло улыбается на это прозвище, что хочется только так к нему и обращаться. Арсений себе в этом не отказывает. Как не отказывает и Шастуну, который каждый раз после пар предлагает подвезти его до общаги. И если в первые разы это было странно и необычно, то теперь становится совершенно привычной частью дня. Они даже пару раз вместе кормят Шастову Кошку, хоть тот каждый раз и говорит, что никакая она не его и не факт вообще, что Кошка, но стоит ему только завидеть этот четырехлапый комочек шерсти, как Шастун сразу же становится до ужаса умилительным сюсюкающимся недодрессировщиком — таких медовых разговоров как у этих двоих Арсений в жизни не слышал. Да и сам Шаст в такие моменты становится очень похожим на большого такого кота — щурится смешно и чуть не мурчит, а Арсений все смотрит на его вьющуюся челку и хочет пожамкать, словно котье пузико. В общем, они общаются. Этот факт до сих пор Арсения удивляет, хотя ощущается все невероятно правильным — словно так всегда и должно было быть. — Товарищ староста, — Антон склоняет голову в приветствии и падает на соседний стул, снова вызывая волну шума в аудитории. Опять он опоздал. — Доброго утра, злостный прогульщик, — улыбается Арсений. — Уже поставил мне н-ку? — На все пары. — У-у, и долго же тебе замазывать придется, — Шаст наигранно хмурится и чуть не плачет, словно представляя тяжкий труд по исправлению неправильно поставленного, и Арсений морщит нос от этого театра одного актера, стараясь сдержать смешки. — Как Кошка? — переводит тему Арсений, потому что так и до дикого ржача разогнаться недалеко: плавали, знаем. Первые обмены подколками после их негласного перемирия вызывали волну хохота, что у одного, что у второго — потом они как-то научились переводить тему до того, как сдержаться от смеха переставало быть возможным. — Так же как обычно, покричала, помурчала, поела и пошла по своим делам, — это уже обычай, традиция, кто-то бы сказал — ритуал: Арсений каждое утро спрашивает, как поживает кошка, а Шаст каждое утро рассказывает, как они это самое утро провели. Лекция продолжается, Павел Алексеевич вещает что-то наверняка нужное и полезное о психологии аномального развития, но Арсений бросил записывать еще на моменте, когда Шастун зашел в аудиторию, в очередной раз устроив дикий грохот — это не страшно, на такие случаи он стал включать диктофон, чтобы в свободное время все пропущенное дописать. Сейчас же у него есть дело поважнее, и он поворачивается к Шасту, заглядывая ему в глаза: — Какие планы на сегодняшний день? — Арсений вообще-то не из любопытства спрашивает. Как говорил однажды один из нескончаемых философов его времени: у него есть какая-то тактика, и он ее придерживается. — Пары-пары-пары, потом доехать до общаги, а потом домашка-домашка-домашка, — Шаст куксит лицо, раздосадованный фактом наличия домашки, и выглядит, словно ребенок, у которого отобрали конфетку. Забавный. — Эх, вот это плотный график. А ведь я хотел предложить посмотреть фильм, — последнее слово Арсений тянет, давая Шастуну простор для подумать над его шикарным предложением и согласиться. — Фильм? Какой? — Шаст тут же вытягивается, будто готовится прямо сейчас убежать с пары ради просмотра фильма, и смотрит на Арсения чересчур заинтересованно. То, что Шастун киноман, стало понятно еще во время их вечных споров: тот вворачивал всегда кучу отсылок на разные фильмы, мультики и сериалы то к месту, то не очень, но, судя по их количеству, казалось, что смотрит кино он гигабайтами, если не больше. Арсений тоже фильмы и сериалы любит, а потому решил, что можно попробовать предложить Шасту немного переместить формат их общения из стен универа в другие какие-нибудь стены — все-таки для уличных кинотеатров на улице уже слишком холодно. — Любой? — у Арсения есть некоторые провалы в тактике, но он продолжает ее придерживаться. — Можем посмотреть, что идет в кино, или ввалиться к кому-нибудь в комнату и посмотреть что-то из любимого. — М-м, ты предлагаешь мне то-не-знаю-что? — Шаст делает вид, что чертит график в тетради, где ось ординат — это вероятность согласия, а ось абсцисс — это контент. Арсений выбирает ось аппликат и тыкает этого шутника локтем в бок. — Ладно-ладно, боксер, я в нокауте, я согласен. — То-то же! — Арсений довольно улыбается. — Так что ты хочешь больше? — Не хочу никуда идти-и, — Шаст канючит, словно думает, что его заставят топать до ближайшего — а может и нет — кинотеатра, чтобы посмотреть фильм, вытащив из теплой и удобной комнаты. Честно говоря, Арсению вариант с общагой даже больше нравится. — Знаешь, тебе надо завести собаку… — В смысле? — В смысле так у тебя появится хоть какая-то мотивация выходить из дома, а то так и прирасти к кровати недалеко, — Арсений с ноткой ехидства наблюдает, как на лице Шастуна с поразительной скоростью выражение недоумения сменяется на недовольный прищур. — Может это мой план на жизнь, ты не задумывался? — Не думал о твоих планах на жизнь, но если хочешь, то я выделю на это время в своем плотном графике. — А может лучше выделишь время на то, чтобы дойти максимум до моей комнаты — у меня как раз сосед свинтил? — и смотрит глазами кота из Шрека. И хоть Арсений согласился остаться в общаге еще пять минут назад, то, глядя в такие жалобные глаза, он понимает, что отказаться вообще нет шанса. — О, какой прекрасный шанс побывать в обители древнейшего зла и, очевидно, пристанище петли времени, не могу его упустить. Ко скольки мне прийти? — А ничего, что ты это все придумал? — Шастун смотрит на него с крайним замешательством, отражающимся в его глазах, которые так и говорят: почему я должен это решать? — Я идейный вдохновитель, а не организатор, — отшучивается Арсений, произнося эту фразу с таким пафосом, будто его идею номинировали минимум на Нобелевскую премию. — Хорошо, товарищ староста-идейный-вдохновитель, буду ждать тебя тогда к шести. Триста четвертая комната. — Договорились, злостный прогульщик, буду без опозданий, — улыбается Арсений. — Я и не сомневался, — подмигивает ему Шастун. *** Комната Шаста мало чем отличается от его собственной, разве что выглядит более уютной. На его половине повсюду развешаны гирлянды, одна из которых на прищепках держит фотографии, которых на Шастовой территории просто куча: на стенах, на столе, в рамках и просто на скотче. Арсений тратит минут десять на то, чтобы рассмотреть каждую, скользя по ним внимательным взглядом: где-то Шаст обнимается с мамой, и Арсений умиляется, видя одинаковые лучики морщинок от улыбки у глаз обоих; где-то Шастун позирует рядом со своим байком, и тут от Арса раздается смешливое фырканье — позер он и есть позер. А на одной из фоток Шаст сидит в своем стандартном байкерско-кожаном облачении, с невероятно красиво уложенной копной кудрей на голове, а в ногах у него сидит такой же кудрявый пес, и Арсений залипает на этой фотографии куда больше положенного для праздного любопытства. Шаст тут очень похож на босса мафии, которому только что сообщили, что его злейшего врага нашли, выследили и закопали в ближайшем лесу: таким расслабленным, но чертовски уверенным в себе он запечатлен. И у Арса перехватывает дыхание на несколько секунд. Он невольно вспоминает, каким Шаст был для него предыдущие два года учебы: закрытым, неприступным, надменным, — и переводит взгляд от фотографии на него, страшась увидеть там того неизвестного ему Шастуна, что доставал его два курса, найти отголоски этой высокомерности, которой пропитана фотка. Но в комнате оказывается все тот же Шаст, встретивший его сегодня у дверей блока, который пытается найти фильм, удовлетворяющий желаниям обоих, и тихо бубнит себе под нос, болтая ногами в тапочках-крокодилах. Такой домашний и уютный, уже совсем привычный. Арсений выдыхает. Он продолжает осматривать чужую собственность, перебирая мягкие подушечки на кровати, и смеется, когда находит подушку-какашку. Шуточки ниже пояса сыпятся из него со скоростью ракеты, взмывающий в космос — Арсений старается делать, что угодно, чтобы отвлечься от дурацких мыслей. Шастун же издает непонятный возмущенный кряк и вместо того, чтобы поддержать туалетное настроение Арсения с шутками про бумагу и освежитель воздуха, начинает вопить, что еще чуть-чуть и подушку он отберет и спрячет. — Пердушку? — испытывает судьбу Арсений. Но, замечая, что Шаст реально начинает вставать, отскакивает к окну, прижимая несчастную подушку раздора к груди, не намереваясь с ней расставаться никогда — ну или, по крайней мере, ближайшие пару часов, — уж слишком она мягонькая и жамкательная. Шастун успокаивается, садясь обратно на кровать и кидая выразительный взгляд, который Арсений трактует как «еще шутка и в зубах будет промежутка» и, решая не проверять верность трактовки, успокаивается тоже. В глаза только бросаются чужие красные до кончиков уши, и, думая, что в комнате действительно стало жарко — не смущается же Шаст, в самом деле, — Арс откладывает подушечку на стол и лезет открывать форточку. — О, у тебя из окон мою комнату видно, — удивление вырывается из Арсения. Он и забыл, что у них угловая общага. Или даже не думал об этом. — Спасибо, что сказал, теперь буду закрывать шторы, чтобы ты не подглядывал, — ухмыляется Шаст. — Спасибо, о великий спаситель, что избавил меня от участи смотреть, как тут происходят всякие непотребства, — Арсений складывает руки перед грудью в молитвенном жесте и кланяется. — Это какие такие непотребства ты ожидал тут увидеть? — хрюкает Шаст. — Хм, не знаю, как-то же здесь эта какашка оказалась, — Арс вновь берет в руки подушку и трясет ей в воздухе. — Ар-рсений, — раскатисто произносит Шастун, вскакивая на ноги и подлетая к нему за доли секунды. — Не говори, что я не предупреждал. И пытается отнять подушку-какашку! Арсений извивается змеей, пока Шаст тыкает его пальцами под ребра, щекоча и вызывая колики от смеха в животе. Он прикусывает губу от усердия, пытаясь схватить руки Арсения, которыми он уже мотает, как мельницами, стараясь не дать защекотать себя до икоты, крепко сжимая подушку в кулаке, случайно попадая ей Шастуну по носу. Арсений пытается даже стукнуть его коленкой, но Шаст настолько широко расставляет ноги, что Арс чуть не падает, пытаясь дотянутся. Смех рвется из него до тех пор, пока Шастуну не удается схватить обе Арсеньевские руки, поднимая их над его головой. Они замирают в такой позе буквально на несколько секунд, тянущиеся словно минуты. Глядя прямо ему в глаза, Шаст вытягивает из ослабевшего кулака подушку и вздергивает брови, пока Арсений пытается не сойти с ума. Образ властного Шастуна с фотографии накладывается на этого привычного, но выглядящего слишком уверенным в своих действиях Шаста, и Арсений тяжело сглатывает, безотрывно смотря в зеленые глаза напротив. Он больше не чувствует себя змеей, наоборот, он чувствует себя маленькой мышью, которую эта самая змея загнала в угол и издевается, чувствуя превосходство. Поиграется только немного и съест. Арсений ловит себя на мысли, что не против быть мышью, если змеей будет Антон. И именно в этот момент тот резко краснеет щеками, расширяет глаза в смятении и, отпуская Арсения из своей хватки, чуть ли не отскакивает от него в другой конец комнаты. — Я… Я-я… — мямлит Шаст себе под нос, а потом недолго встряхивает руками, словно возвращая былую уверенность, и, глубоко вдохнув, ухмыляется и произносит: — Я же говорил, что отберу. Арсений только и может, что хлопать глазами, наблюдая за этими метаморфозами и не понимая, что происходит с ним. С ними обоими. — Кстати, я фильм нашел, смотреть-то будем? — пока Шаст усаживается на кровати поудобнее, Арсений кивает, отмирая, и отлепляется от стены, делая несколько шагов, не сводя взгляда с Антона. Тот все еще с алыми скулами, но уже привычно собранный, пока в душе у Арсения бегают спанч-бобы в огне и кричат бесконечное «аааааа». Он присаживается рядом, кидая взгляд на экран ноутбука и читая название фильма. «Интерстеллар». Арсений смотрел его уже с десяток раз и в любой другой момент он бы возмутился, что хочет чего-то другого, но сейчас это даже хорошо — он все равно не в состоянии следить за сюжетом. Мысли хаотичным сгустком проносятся в голове из одного угла в другой с такой скоростью, что поймать ни одну больше не представляется возможным. Но от отсутствия мыслей Арсений не чувствует легкости, наоборот, раздрай полнейший, и собраться не получается. — Я включаю? — шепчет Антон, и Арсений только мычит что-то утвердительное в знак согласия, не решаясь поднять глаза. *** Зря Арсений думал, что сюжет фильма останется без его внимания. Его хватает что-то типа на пять минут загонов о своих реакциях и поведении Антона, а потом происходящее на экране затягивает его в свои сети, как и во все остальные разы. Он может уже наизусть повторять реплики за героями, но все равно вглядывается внимательно в каждую деталь, словно ища что-то, что упустил в предыдущий просмотр. Шаст рядом тоже сидит, увлеченный фильмом: сопит чуть громче на напряженных моментах и дергается, когда музыка начинает играть слишком громко. А потом вдруг на одном из незначительных моментов для сюжета резко ставит на паузу, поворачиваясь к Арсению. — Ты бы смог так все бросить? — В каком смысле? — Ну, вот взять и уехать? Оставить все? Родных, друзей, все, что у тебя было, не зная, когда ты вернешься и вернешься ли вообще? — Ну, — Арсений задумывается, — я же по сути так и сделал. Уехал из Омска сюда, оставив там родителей и прежнюю компанию, кота даже… Значит, да? Наверное. Арсений не понимает этот вопрос. — Ты же сам из Воронежа, тоже ведь уехал, оставив все там. Так что… — Нет, я не об этом, — перебивает его Антон. — Я же не уехал с концами, в смысле, и ты тоже вряд ли: я приезжаю на каникулах домой, звоню маме и пишу в чатики друзьям. А тут он бросил все, понимаешь? Без возможности связаться, без возможности вернуться в любой момент. Просто бросил все и всех. И вот так бы ты смог? Шаст смотрит прямо в глаза, не отводя взгляд, словно силится высмотреть ответ прямо так. Арсению думается, что этот вопрос отчего-то для Антона очень важен. Узнать ответ Арсения для Антона очень важно. Это читается в напряженной позе, в сведенных бровях и в зеленых глазах, которые замерли в ожидании. Арсений долго не думает. — Нет, вот так бы не смог. Все детство и юность его называли домашним мальчиком. Он к семье привязан был больше, чем к чему бы то ни было в этом мире. И даже такой желанный отъезд на учебу дался ему тяжело: он на вокзале обнимал маму чуть ли не полчаса, все не решаясь зайти в вагон, чтобы выйти из него уже в Питере. Мама готовит самую вкусную в мире жаренную картошку, а еще согревает самыми теплыми объятиями и слушает обо всем, что его волнует, очень внимательно, никогда не сторонясь. Отец хоть и менее склонен к проявлению эмоций, но всегда встает на его сторону, поддерживает, как может, будь то крепкое рукопожатие или трепание по макушке, и мечту о дипломе психолога из вуза другого города принял, хотя и прочил ему будущее инженера, только вздохнул тяжело, когда поезд Арса отъехал от перрона. Арсений так их любит. Как от них можно отказаться? Или его лучший друг Дима. Они вместе, сколько Арс себя помнит, а может и раньше даже. Все время на связи, все время в курсе событий, происходящих в жизнях друг друга, всегда рядом, словно не друзья, а разлученные в детстве братья-близнецы, даром, что один выше на двадцать сантиметров, а второй грек. Они и ссорились-то в жизни один раз, еще в детстве из-за какой-то глупости — но тогда Арсению показалось, что рухнул мир, — а Дима уже через час пришел к нему домой с двумя Чупа-чупсами и протянул мизинчик. Как оставить его и не знать, что с ним? В голове вспышкой проносится еще одно имя, и Арсений замирает. Он даже не заметил, что Шаст в его голове стал Антоном. Но сейчас он с пугающей ясностью осознает, что потерять его ему бы тоже не хотелось, и это осознание перекрывает собой все другие мысли. Арсений уже не представляет своих студенческих будней, не разбавленных шутливыми перепалками, вопросами про Кошку и покатушками на байке. Он не хочет думать о том, что больше не увидит, как Шаст запрокидывает голову от смеха, отчего кудряшки подлетают и перетягивают все внимание на себя, не почувствует, как Антон утыкается ему в плечо, веселясь, не увидит, как он сюсюкается с Кошкой и морщит нос, становясь похожим на ее сородича. Что Шастуна просто больше не будет в его жизни, если он решит все бросить. Арсений не понимает, когда он успел так привязаться. Кажется, прошла всего пара недель с той непонятной сцены на помойке, а чувств и эмоций в нем Антон вызывает, словно они знакомы всю жизнь. Он решает отложить эти мысли на потом, когда слышит голос Шаста, в котором чудится облегчение: — Это хорошо, — боковым зрением Арсений замечает, что Антон улыбается, и улыбается ему в ответ. — А к чему вопрос? — Хотел понять, что движет такими людьми. Я… — он мнется, словно не решаясь что-то сказать, набирает воздух в легкие, потом выдыхает и так по кругу. Открывает рот и тут же закрывает. — Шаст, не говори того, к чему не готов, — Арсений накрывает своей ладонью чужой сжатый кулак и легонько пожимает, показывая, что он рядом, если что. Все хорошо и бояться нечего, его тут не осудят. — Нет, я просто… — он выдыхает, поворачиваясь в сторону Арсения, и разжимает кулак, стискивая его руку в своей в ответ. — Я просто рад, что ты так не сделаешь. Они смотрят друг на друга, легко улыбаясь, и Арсений мягко проводит кончиками пальцев по чужому запястью. У Антона алеют скулы, начинают бегать глаза по всей комнате, ни за что конкретно не цепляясь, и он отдергивает руку от чужой ладони, как от горячей сковородки, пока сердце Арсения топит лавина нежности от этого смущенного котенка. В том, что это смущение, Арсений не сомневается, и если еще час назад он был уверен, что Антон Шастун — гроза универа — о таком чувстве даже не знает, то теперь он расплывается лужей от этого потерянного взгляда и красных щек. Он думает, что хотел бы видеть такого Антона как можно чаще — он удивительно милый в этот момент. Не акцентируя внимание на чужой реакции, Арсений жмет на пробел, снимая фильм с паузы, и чувствует, как Антон рядом расслабляется, облокачиваясь на стену, плечом касаясь плеча Арса. И от этого теплее, чем от всех батарей в общаге вместе взятых. *** Весь следующий день проходит будто в тумане — хорошо, что воскресенье и никуда не надо. У Арсения вообще жизненное кредо — не двигаться по воскресеньям. Вот он и не двигается, только лежит в кровати и бесконечно много думает. А подумать, как оказалось, есть о чем. Он проматывает вчерашний вечер в голове, разбирая его поминутно, посекундно даже, стараясь разобраться во всем, на что вчера не хватило сил, времени и желания. Он вспоминает, как краснел Антон от его нелепых шуток и прикосновений, и как от этих действий расползалось тепло в его собственной груди, а сердце ускоряло ритм. Как он сжимал в своей руке чужую, а все внутри вопило «трогать-трогать-трогать». Как перехватило дыхание от простой фотографии. Как взгляд то и дело примагничивался к русым кудрям, в которые хотелось запустить пальцы и поправить. И как они смотрели друг другу прямо в глаза, долго-долго не отводя взгляд, отчего ноги стали ватными, а губы сухими — словно чего-то не хватало этому моменту. Арсений стонет и переворачивается на бок, упираясь взглядом в стену, но и на ней он будто видит картинки произошедшего. Мысли в голове жужжат, словно рой пчел. Хочется бесконечно кричать только один вопрос: «Что происходит?», но Арсений себе не врет — он как будто и так ответ знает. Только вот признаваться в этом не хочет. Когда это все закрутилось и что теперь с этим делать? Арсений не хочет об этом думать. Он хочет откатить назад, на тот момент, когда они только начали общаться и друг с другом стало комфортно, но без этого дурацкого тепла внутри, которое больше напоминает раскаленную лаву — так неприятно и липко оно теперь ощущается. Арсений не хочет это чувствовать. Он хочет только вернуть то дружеское, что они успели построить за этот недолгий срок: без шарахания от касаний, без желания бупнуть чужую родинку на носу, без отлетов в другой конец комнаты и потерянного взгляда Антона в такие моменты. Он так не хочет это общение потерять, пустить все под откос из-за так не вовремя вспыхнувшей симпатии. Арсений хочет просто, чтобы Антон остался в его жизни, чтобы не вылетел из нее, дернувшись от случайного, уже не дружеского касания. Арсений хочет так мало и одновременно так много, что это становится невозможным. Ему становится тесно в своей голове, в этой комнате, в этой общаге, в этом мире. Он вскакивает с кровати, решая выйти и развеяться, но через секунду вновь на нее падает, не желая выходить никуда, а мечтая только спрятаться, закрыться, стать такой маленькой букашкой, которую никто не найдет. Он смотрит в стену напротив жалобно, пытаясь высмотреть ответ, что ему с этим всем делать и как быть, но стена предсказуемо молчит, шурша чужими плакатами по обоям. На одном из них Дима Матвеев из экстрасенсов — его сосед любит залипать на эту передачу, или на самого Матвеева, тут уж Арсений не разбирался, — пронзительным взглядом смотрит на Арсения и, видимо, посылает ему космический сигнал, потому что ответ приходит сам собой. Арсений тут же подскакивает и кидается к телефону, стоящему на зарядке. Нужный номер, как и всегда, находится в экстренном наборе. — Дим, я запутался, — первое, что говорит он, когда гудки заканчиваются. — Если ты не понимаешь, что такое гештальтпсихология, то не парься, я тоже в этой лодке, — смеется в трубке Дима, сбавляя напряжение, с которым Арсений начал этот диалог. Но не надолго. — Гештальтпсихология — это направление, которое выступает против принципа расчленения сознания и предполагает изучение психики на основе неделимых образов, гештальтов, — выдает Арсений когда-то давно заученный текст, а потом тяжко вздыхает: — а у меня как раз один гештальт появился. В телефоне раздается тишина, Дима молчит, очевидно давая возможность Арсению продолжить свою мысль, а он не знает с чего начать. Как подступиться и рассказать, что у него происходит, если он сам пока не вполне понимает, что именно происходит. Тяжесть мыслей ложится ему на плечи, и он сдувается, зарываясь лицом в собственные колени, прячась от этого дня. — Арс? — голос Поза вырывает его из этого коматозного состояния, возвращая в реальность и вызывая желание поделиться с другом своими метаниями. Он точно не осудит. Никогда не осуждал. — Давай представим ситуацию, вот, что, ну, вот в жизни есть человек, с которым вы раньше друг друга терпеть не могли, например. Представил? — дождавшись согласного мычания в трубке, Арсений продолжает. — И вот вы долго-долго не могли друг друга терпеть, а потом вдруг начали общаться и очень хорошо, знаешь? Вот прям как друзья, наверное. В памяти, словно фотографии, всплывают моменты их начавшего зарождаться общения, когда они тыкались, как слепые котята, проверяя границы допустимого: как Шаст сначала утыкался ему в плечо в приступе смеха, а потом резко отстранялся, спрашивая, комфортно ли Арсению это; как они катались вместе на Антоновом байке, и Арсений то прижимался ближе к Антону, то отдалялся, не зная еще чужой зоны комфорта, пока Шаст не сказал, что все хорошо, ему нормально. Кто бы два года назад сказал Арсению, что Антон Шастун такой внимательный и заботливый — он бы в жизни не поверил, но вот он здесь, смотрит на него с широко раскрытыми глазами и порой не верит даже им. Или уже позже, когда статус просто знакомых сменился на приятелей, а потом и на друзей, когда время друг с другом стало проводить комфортнее, чем друг без друга, и когда опоздания Антона стали бесить не из-за будущих исправлений в журнале, а просто потому что его нет рядом и мем некому показать, чтобы услышать чужой — самый красивый — смех, увидеть запрокинутую голову и кудрявую челку — у Арсения есть слабость, он не скрывает — которая взлетает вслед за головой, так умилительно подпрыгивая, что Арс каждый раз плавится, словно мороженое, оставленное на солнце. Это все сейчас вызывает улыбку, нежную такую, и Арсений подвисает, вновь и вновь возвращаясь к каждому из пережитых этой осенью дней, в каждом из которых открывал для себя новую грань Антона. Он думает: уже тогда все свернуло не на ту тропу или позже? Как это понять? — И потом, — он решает продолжить, ища помощи в Диме, — представь, что ты больше не видишь в человеке друга. Нет, то есть, в смысле видишь, но как будто бы ты видишь что-то еще, и твой друг он как будто бы уже и не друг вовсе, а что-то другое, но пока непонятно что это и к чему это ведет, вот. — Ага, — говорит Дима после затяжного молчания, тишина которого показалась Арсению оглушающей, — а от меня ты чего хочешь? — Что делать? — он почти пищит. — Зависит от того, чего ты хочешь добиться, — Поз, кажется, делает затяжку, и Арсений его понимает — он бы тоже покурил, если бы курил, — такие новости так просто не проходят. — Если бы я знал, чего я хочу, все было бы несколько проще, — он откидывается на стену, поднимая глаза в потолок, и смотрит на разводы, оставшиеся от прорыва труб, словно конкретно в них скрыт ответ на терзающие его вопросы. — Арс, тут вариантов-то немного, — Дима спокоен, как и всегда, а у Арсения внутри все тянет и крутит, не давая расслабиться, мучая его нервную систему постоянными мыслями и слишком яркими чувствами. — Ты можешь поговорить с этим человеком и прийти к какому-то выводу вместе с ним. Арсений тяжко вздыхает: если бы все было так просто. Он ведь правда запутался, это не пустые слова. Он правда не понимает, что ему сейчас со всеми этими непонятно откуда взявшимися чувствами делать, как общаться с Антоном теперь, как вести себя, не вызывая подозрений, но одновременно с тем не отдаляясь и не закрываясь от него. Он не знает, хочет ли он избавиться от этих чувств или попробовать дать им шанс. Он не знает, не знает, не знает. И эти мысли рвут его голову на части. — А второй? — жалобно спрашивает Арсений. — Дай себе время, — говорит Поз таким тоном, будто точно знает, что Арсений выберет этот вариант. — Не прыгай с места в карьер, не решай ничего сейчас. Просто плыви по течению, понаблюдай за собой. Может уже завтра ты поймешь, что это все глупое наваждение, и внимания твоего это не стоило вообще, а ты так загнался. — А если нет? — А если нет, то к тому моменту, как ты это поймешь — ты уже будешь знать чего ты хочешь и как в этой ситуации поступить. Ты не зря сказал, что запутался. Дай себе распутаться, да? Впервые, кажется, со вчерашнего вечера Арсений действительно выдыхает, словно сбросив груз с плеч, и расслабляется, позволяя несмелой улыбке появится на его лице. Дима всегда находит нужные и правильные слова, успокаивая беспокойную натуру Арсения. Вот и сейчас нашел. И Арсений решает прислушаться и, действительно, просто дать себе время: не совершать поспешных действий, не принимать необдуманных решений, вообще не думать. Просто быть. Просто наблюдать за собой. Просто посмотреть, к чему это приведет. И когда это к чему-то приведет — Арсений уверен — у него будет готов ответ на любой его вопрос. *** Понедельник, как и всегда, наступает слишком неожиданно. Ты можешь знать порядок дней в неделе, смотреть время каждый час все воскресенье, но при этом к тому, что начинается понедельник, ты не подготовишься никогда. В гордом одиночестве за партой Арсений сидит на первой паре, на которую даже преподаватель не смог прийти вовремя, и проклинает свою излишнюю ответственность. Это ведь лекция всего лишь, мог бы и поспать подольше, но нет ведь, съел бы себя, если бы не пошел — вот и пожинает плоды своих решений теперь. Спать хочется жутко, но Арсений упорно сопротивляется этому чувству, постоянно кидая взгляд на часы и отсчитывая минуты до того, как Шаст влетит в аудиторию. Он уже даже н-ки не ставит — стоило бы так сделать раньше, конечно, — просто упорно ждет до последнего, и Антон никогда не разочаровывает. Без него лекции тянутся мучительно долго, и Арсений уже готов вставить спички в глаза, когда дверь наконец распахивается. Взъерошенный Антон вбегает в аудиторию не привычной вальяжно-расслабленной походочкой, а прям на сверхскорости, и несется к парте Арсения, чуть не снося своими длинными ногами чей-то рюкзак. Преподаватель, уже привыкший к столь поздним появлениям Шастуна, даже бровью не ведет на эти звуки, по меньшей мере, крушения самолета, пока Антон идет до своего места — и почему от него всегда столько шума? Арсений никогда не перестанет удивляться. — Фу-ух, чуть не опоздал, — первое, что говорит Антон, когда усаживается на соседний стул, и Арсений не может сдержать смешков. — Извини, ты переживаешь, что чуть не опоздал, опоздав при этом на сорок минут? — если бы была возможность, Арсений бы смеялся в голос, но он давится этим смехом, неумело маскируя его под кашель — он вам не актер. — Эй, — Антон тыкает его в бок пальцем, — я чуть не опоздал на опоздание! Понимаешь? — и сам хихикает от глупости ситуации. — Я вообще чуть пару не пропустил! С другой стороны, тебе бы не пришлось убирать н-ку. Может еще не поздно уйти? Антон оглядывается, словно действительно собирается встать и выйти за дверь, и Арсений, прежде чем успевает себя остановить, хватает его за руку, заставляя остаться на стуле. — Не кипишуй, я не ставлю тебе н-ки больше. Арсений не выпускает чужую руку из захвата, и в теле распространяется приятное тепло от места соприкосновения их пальцев — ему хочется, чтобы этот момент длился как можно дольше, и он уже раздумывает, как бы его продлить, не замечая даже, что Антон не собирается даже отнимать свою ладонь. — В смысле, не ставишь? — он, кажется, действительно шокирован. — Арс, это не по фэншую, я для чего опаздываю вообще? — Чтобы покормить Кошку? Кстати, как она? — Э-э, не знаю, я сегодня не успел заехать, говорю же, чуть не опоздал. — А где ты был? Арсений неосознанно начинает кончиками пальцев поглаживать чужое запястье — кожа там немного грубая, обветрившаяся, видимо, от бесконечной езды на байке без перчаток, но Антон их принципиально не надевает, говорит, ему неудобно. Арсению на эти трещинки все равно, он только сильнее сжимает ладонь. — Я… я, — Антон спотыкается на этом слове, словно только почувствовав чужие прикосновения, и опускает взгляд вниз. Его глаза забавно расширяются, а щеки мигом краснеют — Арсений находит это умилительным. Шаст открывает рот, набирая в легкие воздуха, готовясь что-то сказать, но так ничего и не произносит, закрывая его обратно — он выглядит похожим на рыбу, и Арсений ловит приступ нежности от такого милого смущенного Антона — хотя рыбу он и ненавидит. — Я, — Антон снова берет паузу, так и не отводя взгляда от их сцепленных рук, — проспал, — шепотом заканчивает Антон. — То есть кошка там некормленая, неглаженая и нецелованная? — Получается… что… так, — Антон сипит, все больше и больше краснея скулами, но руку так и не отдергивает, отчего сердце Арсения ухает куда-то вниз. — Тогда поехали после пар вместе покормим? — честно говоря, Арс бы согласился до конца дня просто сидеть в этой аудитории, вот так поглаживая Антона по запястью, но вряд ли бы на это согласился сам Антон, так что он ищет альтернативы. Арсений пытается жить в моменте, следуя за своими желаниями, не пытаясь понять их причины, — просто делает, что хочет, и пока этого достаточно. — Да, наверное, да, да, точно. Антон переводит взгляд на преподавателя, делая вид, что безумно увлечен его речью про нейропсихологию, жует губу и то качает головой в согласии, то мотает в отрицании, словно сам с собой ведет спор в голове. Арсений думает, что стоит прекратить смущать Антона, хотя ему и слишком нравится это выражение лица и алые щеки, и почти оставляет ладонь Шаста в покое, как он сам перехватывает его пальцы, даже не смотря в сторону Арсения, и сжимает их в своей ладони, еще более красный, чем раньше. Сердце Арсения, что и так болталось где-то в пятках, кажется, вообще выкатывается из организма, потому что он точно уверен, что больше не чувствует сердцебиение, а чувствует только чужую, чуть потную, но самую теплую и мягкую в мире ладонь. Он явно пропускает пару вдохов стараясь не задохнуться от этого момента, но быстро берет себя в руки, и руку Шаста в руку и несильно сжимает. Что ж, если Антон не против, то Арс его вообще никогда не отпустит. Арсений начинает снова поглаживать его запястье. *** После четырех пар хочется одного — лечь в кровать и не вставать до утра следующего дня. Ну, еще поесть, конечно, было бы неплохо. Но пока ест только Кошка, которую они поехали кормить, едва часы показали заветные 16:50, и преподаватель с чувством выполненного долга перед Министерством Просвещения отпустил их восвояси. Кошка тарахтит, как трактор, довольная новым кормом со вкусом курицы, пока Арсений наблюдает за умиленной улыбкой Антона, тоже мечтая о курице. Желательно запеченной. Желательно маминой. Но это невозможно и до того грустно, что хочется плакать: можно даже прямо в тарелку с макаронами с сыром, которые ждут его в общаге в холодильнике — ну хоть солить не придется. От безрадостных мыслей Арсений отвлекается, глядя на довольного Антона: тот продолжает гладить Кошку, расслабленно витая где-то в своих мыслях, проводя своей широкой ладонью от кончика носа до кончика хвоста — кажется, что он, в целом, может спрятать кошку под своей ладонью — до того она миниатюрная. — Как ты вообще ее нашел? — вырывает он Шаста из задумчивого состояния. — Кого? — он, кажется, совсем теряется в себе и не сразу понимает, о чем — о ком — Арс говорит, и тот стреляет выразительным взглядом в мурчащее существо у Антоновых ног, дожидаясь реакции. — А-а, ее. У меня байк тогда сломался, может помнишь, я вообще на первую пару не приходил? — Арсений цокает, вспоминая прошлый семестр и н-ки, которые наконец-то не пришлось замазывать, но вмиг надувшийся Антон, сменяет его гнев на милость, и он легко улыбается, кивая, словно говоря: это шутка, продолжай. — И вот я шел как-то раз здесь на остановку, а тут коробка стоит и пищит. Ну я решил проверить, что там такое, а там она. Маленькая еще совсем, крошка-кошка. Антон нежно улыбается, смотря на Кошку, почесывая ее между ушек, а Арсений плывет — ему одновременно и трогательно от этого момента, от того, как Шаст погружается в воспоминания, явно приятные для него, делится таким важным моментом. Но в то же время его и колбасит, потому что этот нежный взгляд, который предназначается кошке, задевает что-то глубоко внутри. Арсений хочет обхватить лицо Антона своими ладонями, поднять его на себя, чтобы Шаст смотрел так на него и только на него. Ему хочется получить от Антона столько же ласки и нежности, сколько получает это пушистое существо. Хочется, чтобы Антон также гладил его по макушке и говорил, какой Арсений хороший — он бы и сам замурчал, если бы только это услышал. Так много хочется, и Арсений сжимает кулаки, сдерживая глупые, никому не нужные порывы: обещал же дать себе время, куда несешься впереди паровоза? — шипит подсознание. — Побежал в ближайший магаз за молоком ей, — продолжает Антон, не замечая Арсеньевских метаний, а он и рад отвлечься на чужой рассказ и приятный голос. — Покормил, но оставил тут, понадеялся, что заберут, может. Как оказалось, зря. Его голос становится тише, и Арсений подходит ближе, успокаивающе сжимая плечо, будто они тут не о событиях полугодой давности говорят, а том что произошло буквально пять минут назад. Но по Антону видно, что такая нелегкая судьба Кошки дается ему тяжело и сейчас — потому и возится с ней, наверное. Такой он добрый, не смог бросить маленькое существо на произвол судьбы тогда и беспокоится о ней до сих пор. Арсений надеется только, что и его Антон не бросит — не зря же тот во время «Интерстеллара» сам завел этот разговор. — Вечером прошел, а она еще тут была, — совсем шепотом говорит Шаст, — пищала так… А куда я ее заберу? В общагу нельзя, а больше и некуда. Принес ей толстовку только какую-то ненужную, чтобы теплее было, и так вот стал заезжать — к ветеринару водить, кормить, гладить. Ну и как ее бросить уже было? А она ручная стала почти, ласковая такая, хорошенькая. Только птиц иногда ловит и сюда приносит, типа подарок — это, конечно, жутковато. Антон смеется, выныривая из грустных мыслей, и Арсений залипает на чужом дергающемся кадыке и котячьих зубках, что виднеются из-под растянувшихся губ — Шаст даже смеется красиво, и это то, что Арс хотел бы видеть как можно чаще. Вот такого Антона — веселого, а не грустного, погруженного в тяжелые и неприятные мысли. Поэтому он решает перевести тему. — Можно вопрос, кстати? — дождавшись кивка, спрашивает. — А как так вышло, что ты катаешься на собственном байке и живешь в общаге? У меня эти два пазла не складываются в голове. Этот вопрос волнует Арсения с самого первого курса, если быть совсем уж честным. Он кучу времени, на самом деле, потратил, стараясь разгадать эту загадку бытия Антона Шастуна, которая не дает ему покоя и по сей день: как можно иметь свой мотоцикл — явно купленный не в черную пятницу на Вайлдберрис — и при этом жить в общежитии, деля комнату не только с соседом, но и, наверняка, — как это делает Арс — с тараканами. А Антон их вообще-то боится до ужаса. Он сам в этом признался какое-то время назад, записав голосовое дрожащим голосом с кучей матов и криками на какого-то Сережу, чтобы тот поскорее убрал «эту усатую гадину, еб твою мать», попутно рассказывая, что он залез на стол и слезать с него не собирается, пока эта «чертова хуевина, дьявольское отродье» не исчезнет из поля его зрения. В общем, жизнь Антона Шастуна в общаге, как говорил некий философ его времени, — это загадка дыры. — Бля, че у тебя за вопросы, конечно, сегодня, — Антон сжимает переносицу пальцами, покачивая головой, и Арсений уже начинает жалеть, что полез в душу, как Шаст внезапно продолжает говорить: — Ну, мотоцикл — это типа папин подарок на восемнадцатилетие. Они с мамой развелись, когда я еще мелким был совсем, и он как-то, знаешь, только вот на праздники появляется, дарит что-то дохуя дорогое — нет, ну хотя бы то, что я хочу, — а потом исчезает до следующего праздника. Антон как-то грустно хмыкает, и Арсений еще больше жалеет, что задал этот вопрос: перевел тему называется. Он усаживается на корточки, поближе к Шасту, задевая своей коленкой чужую, и лбом бодая его в плечо. — Прости… — Нет, ничего, все в порядке, — а по тону слышно, что не в порядке. Настолько не в порядке, что Антон даже не замечает Арсовых прикосновений чуть дольше положенного друзьям, ведь если бы заметил — Арсений уверен — уже бы отлетел в другой конец помойки. А сейчас сидит только тихонечко, зарывшись пальцами в пушистую шерстку Кошки, и о чем-то своем думает, тяжелом наверняка. А у Арсения колит что-то в груди — такого Шаста больно видеть. Хочется, чтобы он улыбался, чтобы светил, как солнце, чтобы самым счастливым был и никогда вот эти чувства не чувствовал. Арсений готов что угодно сделать, лишь бы ему стало легче, но он не знает, чем может помочь, только рядом сидит и пальцами пробегается по спине в успокаивающем жесте, чувствуя себя абсолютно бесполезным и беспомощным. — Не в порядке же, — чуть ли не одними губами произносит. Ему так хочется чмокнуть Антона в макушку, прошептать туда же что-то теплое-теплое, чтобы Шаст понял, что он важен и нужен, чтобы думал только о хорошем, а все грустное оставил в прошлом. Хочется до того сильно, что приходится свободную руку в кулак сжать, чтобы не сделать чего лишнего — Арсений все еще ни в чем не уверен. — Нет, правда, нормально, — Антон резко вскидывает голову и смотрит ему прямо в глаза. — Я никому раньше об этом не рассказывал, а тебе хочу. Почему-то… Дыхание от этих слов замирает где-то в горле и сбивается, а Арсений только и может, что смотреть не моргая в зеленые глаза, пока Шаст продолжает. — И вот глупо же, когда с тобой годами не общаются, просить что-то типа денег на квартиру? Даже если напополам с кем-то. Не знаю, но мне да. Поэтому живу так, как могу себе сам позволить — ну типа не то чтобы прям сам, с мамой, но без его участия. Так проще. И лучше. — Ты поэтому спрашивал, смог бы я все бросить? Думал, может ли такое произойти еще раз? — Честно? Не очень задумывался о смысле вопроса, пока его не задал. Я просто увидел, как отец в фильме бросает детей — пусть и ради благой цели — но мне за них так обидно стало, знаешь? — он снова хмыкает, но уже будто веселее, хотя может Арсению кажется. — Я вспомнил, что мой также сделал. И вот, подумал, смог бы ты. А когда задал уже — понял, что хочу знать, смог бы ты поступить так именно со мной. Не хочу переживать это снова. Концентрированная Антонова боль витает вокруг них, и Арсений себя не останавливает — в этот раз бессмысленно. Он обхватывает Антона руками за плечи, притягивая к себе, закрывая собой от этого злого и жестокого мира, чтобы никто не смог его найти и сделать еще больнее — может он потому этот образ ледяной скалы и выстроил, чтобы никто близко не подобрался? И как только Арсения подпустил? Сейчас — плевать. Хочется только убедить Антона, что он в безопасности, что Арсению можно доверять, что он никогда не предаст. Что он не то что никогда так не поступит — не подумает даже об этом. А потому все-таки шепчет в русую макушку: — Никогда так не сделаю, — и тут же чувствует, как Антон расслабляется, и сам прижимается ближе, укладывая свои ладони ему на талию — Арсения даже не беспокоит, что он руки не помыл после того, как трогал Кошку. Только Шастово состояние сейчас кажется жизненно важным, а все остальное уходит на дальний план. И не волнует ничего, кроме теплого тела, что прижимается к нему, скрипя кожаной курткой, чужого дыхания, расползающегося мурашками по шее, и мягких волос, щекочущих щеки. Он растворяется в этом объятии, желая забрать чужую боль себе, потому что для одного Антона — самого лучшего, самого солнечного Антона — ее слишком много. И чужое горе вдруг ощущается своим даже — таким тягостным и мучительным. От него избавиться хочется. Скрыть Антона от этого разочарования. Никому больше не дать в обиду, и подарить столько счастья и любви, на сколько Арс только способен, и сколько Антон заслуживает… В голове что-то щелкает. Арсений чувствует, как именно в этот момент все запутанное вдруг становится до боли ясным и понятным, а он, наконец, находит ответ на все свои вопросы. *** В сущности ничего не меняется. Они все также продолжают общаться, смеяться вместе, подкалывать друг друга и сидеть за одной партой. Они также ходят друг к другу в комнаты и смотрят фильмы, возвращаются вместе с пар и иногда заезжают покормить Антонову Кошку. Только Арсений замечает, что теперь чуть чаще залипает на Антоне — хотя казалось бы, куда больше. Он все чаще стремится прикоснуться к Шасту, отчего тот умилительно краснеет щеками и ушами, но уже не отпрыгивает в другой конец комнаты, словно лягушка, — и на том спасибо. А внутри от такой реакции все заходится и хочется больше-больше-больше: больше смущать Антона, чаще видеть его таким; не просто якобы случайно касаться его, а намеренно так трогать; зарыться пальцами в кудрявую — будь она неладна — челку и бупнуть родинку на носу, а потом туда же и чмокнуть. Хочется-хочется-хочется. И приходится сдерживать себя, сжимать кулаки и не давать рукам волю, закусывать губы и отводить взгляд, чтобы Антон ничего не заподозрил. А заподозрить есть чего. Арсению становится легче, на самом деле. Как там говорят? Принятие дается труднее всего? С этим этапом Арс справляется: не без труда, но без него и рыбку из пруда не выловишь — хотя рыбку Арсений ловить бы не стал и есть тоже, а вот второй вариант он бы рассмотрел с удовольствием. Такие шутки теперь не кажутся чем-то странным даже, разве что шутить их получается только в своей голове. Потому что смирение Арсения со своими чувствами абсолютно не означает, что он готов с ними что-то делать. Он их принимает и избавляться не планирует, нет. Но вываливать их на Антона? Пожалуй, к такому он не готов. Да и реакцию Антона на признание трудно предугадать. Если он от простых касаний смущается, словно его не за руку взяли, а положили эту руку на член и заставили дрочить, то что уж говорить про какие-то разговоры о чувствах? А если Арсений вообще все неверно понимает? Если Антон так краснеет не потому, что смущается, а потому, что ему некомфортно и он не знает, как попросить Арсения перестать, чтобы не обидеть? Может он просто не хочет Арсения расстраивать? Шаст же оказался самым добрым и ласковым котом на планете. И если раньше он Арсению казался вселенским злом, то теперь-то он знает, что Антон и мухи не обидит. А вдруг он в Арсении муху и видит? От таких мыслей хочется плакать. Но Арс сильный, даром что по гороскопу не волк, потому что терпит он просто отлично. Терпит и держит все чувства и несказанные слова в себе. Для них еще точно не время. Не сейчас. Ему с Шастом все также весело и замечательно, просто отлично, если честно. Поэтому, решая ничего не рушить, Арсений просто наблюдает, смотрит, залипает, иногда касается, но ведет себя как настоящий дружественный друг, любуясь Антоном с того расстояния, на котором позволено. Только надеется, что однажды подходящий случай все же подвернется и все решится как-то само собой — только так, чтобы в конце он остался с Антоном, и никак иначе. И эти мысли приносят успокоение и облегчение — однажды оно точно произойдет, надо только немного подождать и все случится. А потом происходит это. И Арсений второй раз в жизни, кажется, вспоминает, что у них угловая общага, и начинает ненавидеть Антона за то, что свои обещания он не сдерживает. В груди клубится такая боль, какую он, кажется, еще не чувствовал, а сердце словно разбивается на маленькие кусочки и впивается ими в кожу — иначе почему так сильно хочется его достать, чтобы не жглось? А ведь Арсений просто подходит открыть окно, чтобы проветрить комнату, после того, как его сосед доедает свой говяжий доширак прямо на кровати — запах на любителя, конечно. Подходит и по привычке кидает взгляд на окна Шастуна, ожидая увидеть его сидящим на кровати и что-то делающим в ноуте, как и каждый вечер до этого, а в итоге видит картину, которая самопроизвольно отпечатывается в мозгах слишком ярким пятном. И слишком болезненной тяжестью на сердце. Антон танцует. Так забавно высунув кончик языка, как бывает в моменты, когда он напряжен или сконцентрирован на чем-то важном. Хмурясь и щурясь, немного неуверенно переставляя ноги и вечно дергая головой, чтобы отбросить челку с глаз. А рядом с ним, положив одну руку Антону на талию, а второй взяв его ладонь в свою, танцует какой-то парень. С хвостиком на голове и слишком низким ростом, отчего Антон наклоняется и присаживается, чтобы этому коротышке было удобно. Они кружат по комнате, периодически пропадая из поля зрения Арсения, и кажется, что только в эти моменты он и может вдохнуть. И как бы ни жглось внутри и ни болело — от недостатка кислорода или же отчего бы то ни было, — взгляд отвести просто не получается, он намертво прилипает к двум людям, танцующим вальс. В какой-то момент — Арсений не считает, сколько проходит времени, но по ощущениям вечность, — когда они в очередной раз оказываются рядом с окном, Антон улыбается так легко и светло, а потом хихикает над чем-то, и в груди у Арсения начинает болеть еще сильнее, а в уголках глаз жгутся слезы. Как будто пулю в сердце выпустили: так сильно его ранит эта улыбка. Эта легкость и непосредственность. Внезапная открытость Антона. Почему? Что в этом коротышке такого, что Антон с ним танцует и улыбается так, как Арсу довелось увидеть только спустя несколько недель общения? Что Шаст в нем нашел? Почему он не нашел этого в Арсении? И почему он, черт возьми, не задвинул штору, как обещал, чтобы Арсений не увидел всяких непотребств? Почему? Арсений не знает. Только задергивает штору со своей стороны, не дожидаясь окончания этого незапланированного — а может и запланированного, кто Антона знает, — бала, и падает на свою кровать, пытаясь заснуть, чтобы только этого не чувствовать. В голове все крутятся и крутятся картинки танца и улыбающийся Антон. Довольный, смеющийся, ничуть не смущающийся. Видимо, ему с тем парнем комфортно. И от этого больно-больно-больно. Ведь с Арсением не так. У него даже представить не получается, чтобы Антон вот так вот смог с ним станцевать когда-нибудь: не отпрыгнуть, только услышав предложение, а взять Арсову ладонь в свою и закружиться в танце. Улыбаться, глядя в глаза, и щуриться в удовольствии. В голове голосом Вернона Дурсля звучит дурацкое: никогда-никогда-никогда. А Арсению становится только хуже с каждой секундой, пока сон все-таки не забирает его от этой боли. Сейчас он уже не помнит, смог ли поспать хоть пару часов в ту ночь, но точно помнит, что с утра, сколько бы мама не говорила ему «утро вечера мудренее», лучше точно не стало. Да и сейчас не становится. Вот уже который вечер он, глупый, сидит и из-за шторы подглядывает за чужими окнами, вновь и вновь наблюдая, как Антон танцует с тем парнем. Вальсирует по комнате, хмурится, когда что-то идет не так, и улыбается, когда все идет по плану. Обнимает коротышку в конце танца и смеется, запрокидывая голову. Легче от этого наблюдения точно не становится и меньше не болит, но Арсений убеждает себя, что вот еще чуть-чуть и он сможет: сможет смотреть на это и не чувствовать грусть и тоску, сможет перестать быть влюбленным в Антона, сможет отпустить все надежды на отношения с ним. Это терапия такая. Смотреть, как Антону весело с другим парнем и понимать, что тебе с ним ничего не светит. Ненадежно? А что поделать, другого плана у Арсения нет. А еще Арс старается так себя морально подготовить к тому, что скоро их уютные посиделки за фильмами и подвозы на байке до общаги, в которые можно прижиматься к Антону так близко, что и комар не проскочит, прекратятся. Шаст пока не спешит сообщать об изменениях в личной жизни — и Арсений не знает, рад он этому или расстроен, — но когда-то же это произойдет? Когда-то же случится так, что больше не с Арсением Антон будет смотреть тупые комедии и философские фильмы, а все вечера будет проводить с хвостатым. Когда-то же он перестанет предлагать подвезти его с учебы и начнет возить этого мелконожника, что будет также крепко его обхватывать своими мелкоручками. И когда-то — теперь Арсений думает об этом с ужасом — штора на Шастовом окне окажется задернута, и Арс абсолютно точно не захочет узнать, что за ней происходит. Он себя лишь тешит мыслью, что это все когда-то, а не сейчас. И наслаждается тем, что есть. Все также зависает на Антоне, подолгу смотрит на кучерявую челочку и родинку на носу, и при смехе теперь утыкается в его плечо, потому что дурной пример заразителен. Чуть чаще напрашивается покормить Кошку и чуть дольше пытается не расставаться с Антоном, чтобы тот не ушел к этому кичкоголовому — некрасиво и пусть. Так ему легче, а остальное неважно. В окне напротив Антон обнимает коротышку, чуть отрывая его от пола, и Арсений отползает от окна. На сегодня с танцами покончено, а значит можно заняться учебой, наконец-то не отвлекаясь на боль вызывающие силуэты и не представляя, как в объятиях Антона смотрелся бы он сам. Наверняка до боли красиво — жаль лишь только, что теперь этого не узнать. Стараясь не отвлекаться на безрадостные мысли, Арсений дописывает очередное предложение из лекции по нейрофизиологии, когда телефон пиликает уведомлением, прерывая записанную на диктофон речь преподавателя. Шаст Я, кстати, вспомнил, че сегодня хотел спросить. Арсений хмурится в непонимании, а потом, промотав в голове весь сегодняшний день, все же вспоминает, как Антон, ввалившись с привычным опозданием в аудиторию, сказал, что у него к Арсению очень-важный-вопрос-потом-задам. К концу лекции он его забыл, конечно, и как не пытался вспомнить, уже не смог. А теперь вот у него получилось достать вопрос из чертогов разума. Вот что вальс животворящий делает! Арсений бы хихикнул, но ему не смешно, поэтому он грустно усмехается и печатает ответ.

Вы ?

Шаст В субботу туса-джуса планируется. Слышал? Пойдешь? (отрицательный ответ не принимается) Об этой вечеринке — то ли в честь хэллоуина, то ли в честь очередного повода собраться и набухаться — Арсений был наслышан еще с момента формирования зародыша этой идеи. В конце концов, он староста — и это его обязанность оповещать группу обо всем: начиная с отмены пар и заканчивая бухаловками для всего потока. И он даже собирался туда заскочить, хотя не шибко все эти мероприятия любит — он больше про комфортные выпивательные посиделки с друзьями, чем про огромную толпу разной трезвости людей. Но после сообщения Антона появляется стойкое желание накрыться десятью одеялами, хотя у него в комнате столько и нет, замотаться в гусеницу и не выползать из своего кокона, пока вечеринка-дискотека-сбор-что-это-вообще не закончится. Антон же наверняка туда не один придет. Иначе почему бы он вообще туда решил пойти — не любитель же, — да еще и не согласился принять отказ Арсения? Наверняка Шаст наконец созрел для того, чтобы познакомить его с любовью всей своей жизни и рассказать об этом хоббите во всех красках. А вот Арсений себя к этому знакомству подготовить не успел. Как вообще можно подготовить себя к краху своих надежд и желаний? Он старался отсрочить этот момент, оттянуть его на потом — такое потом, которое может и не настало бы. Но у Антона свои планы на его жизнь. И на свою, не включающую более близкого общения с Арсением, очевидно. В голове мечется свора мыслей: от правдоподобных отмазок, чтобы не идти, до причин, почему надо все-таки согласиться и покончить с этим раз и навсегда. А Арсений чувствует себя загнанным в угол — оба варианта равноценно ощущаются самоубийством. Сколько он еще сможет бегать от изменений в Антоновой личной жизни и представлять, что все как раньше? Сколько он еще продержится, прежде чем Шаст припрет его к стенке и все расскажет и так, указав Арсению на теперешнее место в его жизни? Ну сколько? Не проще ли сразу с этим покончить, чтобы отболело и прошло? А готов ли Арсений к тому, что болеть будет? И сколько будет? Как эту эмоциональную мясорубку пережить и не потерять связь с Антоном — пусть даже дружескую? Он же обещал, что никогда его не бросит, и от слов своих не отказывается. Значит, стоит сейчас все решить? На берегу? И попытаться сохранить то дружеское, что у них осталось, пока Арсению не станет совсем-совсем больно падать из мечт и желаний в реальность? Да? Собравшись с силами и призвав на помощь все внутренние ресурсы своей нервной системы, Арс берет в руки телефон и готовится строчить свое неуверенное согласие, но замечает вереницу уведомлений. Шаст Арс? Нет, если правда не хочешь, не иди. Можем вместе не пойти. Хочешь, фильм посмотрим? Я просто хотел бы пойти. И чтобы ты пошел, я тоже бы хотел. Но если не хочешь — я не настаиваю. Мы можем и так время провести как-то. Арсений стонет в голос. Ну почему он такой хороший? Такой внимательный и заботливый? Переживающий. Почему Антон не мог полюбить его, а не этого малорослика недоделанного? Чего же в нем Антону не хватило: после откровений, после разговоров, после всего? Почему ему Арсения оказалось недостаточно? Почему Арсений оказался недостаточным? В груди жжет и колит. Но Арсений все же пишет задуманное, решая, что если болит так сейчас, то дальше будет еще хуже — и вот этого его сердце точно не выдержит.

Вы Все хорошо, извини, отошел ненадолго. Я приду!

Ответ приходит незамедлительно. Шаст Кайф, Арс! А Арсений старается не рассыпаться на кусочки и не думать о том, что ему жить в его спокойном и тихом мире без лишних людей осталось всего каких-то два дня. А дальше — пугающая своей неизвестностью пустота. *** Оставшиеся до вечеринки дни проходят словно в каком-то анабиозе. Арсений встает по утрам, идет на пары, сидит на них, перебрасываясь шуточками с Антоном и стараясь урвать от этих моментов, где они только вдвоем, все и чуть-чуть больше, насладиться напоследок. Потом едет домой, привычно прижимаясь к Шасту всем телом, пытаясь надышаться его запахом, что через шлем сделать не удается, сколько не пытайся — но тепло от соприкосновения их тел согревает даже лучше. А вечерами он подолгу смотрит в окно, все также наблюдая там режущую его душу картину, стараясь, правда стараясь, радоваться за друга. Но не выходит, как он не пытается. Собственная боль заглушает любые другие эмоции и чувства. В ночь перед тусовкой Арсений не может сомкнуть глаз, поэтому, встав с кровати утром, он выглядит хуже переваренной курицы — да и чувствует себя примерно также. Вся тяжесть этого дня ложится на плечи Арсения с первыми солнечными лучами, проникнувшими в его комнату, и, несмотря на хорошую погоду, непривычную для конца октября, веселее не становится. Может на улицу надо выйти, чтобы витамин дэ напитал его и все плохие мысли рассосались? Но, конечно, Арсений никуда не выходит. Сидит в комнате, как сыч, чуть ли не считая минуты, оставшиеся до окончания его спокойной жизни, еще полной каких-никаких, но надежд — ведь пока что-то не произнесено вслух, так легко делать вид, что этого не существует. И прячется ото всех: хорошо, что расписание ему в этом способствует и субботний семинар неожиданно отменяется. Он думает только, не позвонить ли Диме — тот бы смог найти верные и успокаивающие слова, но сколько рука ни тянется к телефону, набрать знакомый номер так и не получается, сил на разговор просто не находится. За час до назначенного времени Арсений все же сползает с кровати, выглядя уже как просто доваренная курица, что уже лучше, но все еще не очень для предстоящей вечеринки: так что он плетется в душ. Под струями должно стать легче вроде — вода всегда его успокаивала — но Арс только и думает, что о сегодняшнем вечере, поэтому легче не становится, сколько он не трясет головой в попытках выгнать оттуда все мысли, чуть не окатывая себя ледяной водой от отчаяния. И почему в душе всегда тянет на раздумья? Почему нельзя, как в Симсе, просто выбрать принять «освежающий душ», а не «настраивающий на размышления» — и ни о чем не размышлять? Да и вообще, было бы славно жить в Симсе. Поговорили три раза о погоде — вы уже друзья, один раз подержались за руки — привет, влюбленность. А сколько раз за руки уже держал Арсений Антона? Почему тому не хватило этого действия, чтобы влюбиться? Может, стоило шептать ему что-то на ухо? Влюбился бы Антон после этого? Был бы у них какой-то шанс? Арсений выключает воду быстрее, чем мозг подкидывает ему хоть какой-то ответ. Дойти до комнаты, сложить вещи в тумбочку, подойти к шкафу, взять одежду, надеть одежду, не забыть одеть надежду — вдруг пригодится. Привычные действия ощущаются якорем, а привычные тупорылые шутки все также магическим образом разряжают обстановку — пусть накалена она и только в голове Арсения. Подойти к зеркалу, причесаться, (на привычные кривляния нет сил), выйти за дверь. Каждый шаг дается тяжелее, чем предыдущий, но Арсений упрямо идет на встречу с Антоном и навстречу судьбе. Как говорят философы в русских сказках: чему быть — того не миновать. Перед смертью не надышишься. От судьбы не уйдешь. Какие там еще фразы есть для успокоения? Арсения успокаивает только мысль, что кто-то точно протащит алкоголь, и если что, то он упьется в сопли, чтобы стереть из памяти весь этот день — пусть похмельной амнезией он прежде никогда и не страдал. Да и в целом раньше он не страдал. Или не так как сейчас. Стоит выйти на улицу, как сразу становится слышна музыка из соседнего корпуса — виноваты в этом открытые окна актового или в целом картонные стены типовых многоэтажек Арсений не знает. Ему и неинтересно. Интересно только найти Антона и покончить с этим поскорее. А вот найти — задачка не из легких. Они договорились встретиться внутри — тот наверняка решил пойти под ручку со своим микрочеликом — и только сейчас Арсений понимает, насколько это была фатальная ошибка. Не из ревности, нет. (Хотя она и ворчит внутри, и тянет свои костлявые руки, сжимая сердце). Просто помещение, в которое он заходит, полно людей, настолько, что селедки в бочке — это еще не полная демонстрация тесноты, которую Арсений ощущает. И даже его высокий рост не помогает в том, чтобы найти высокий рост Шаста — тут таких, как они, с десяток, если не с два и не с три. Остается уповать на то, что семь сантиметров сыграют существенную разницу и Антону удастся отыскать его довольно быстро. Ну, это если он, конечно, не пригнулся, чтобы сравняться со своим лилипутом, — шипит подсознание Арсения. Вдруг на его плечо опускается чья-то ладонь и радостный возглас раздается чуть ли не у самого уха, отчего Арс морщится, но все не может сдержать улыбку: — Ты пришел! — этот голос он узнает из тысячи. Шаст улыбается. Он выглядит таким счастливым и красивым, что у Арсения слабеют ноги и замирает дыхание. Он смотрит-смотрит, не смея отвести взгляд, разглядывает каждую деталь чужого лица и наряда. Шаст красивый: в этой черной рубашке, что облепляет его тело, в этих черных штанах и ботинках чуть ли не по колено, с этими невероятно прекрасными кудряшками и самой теплой улыбкой на лице. Радостный. Довольный. Очень счастливый. Когда Антон еще будет таким с ним? Ведь это все не для него и не из-за него, — напоминает упрямое сознание. Зеленые глаза мерцают в свете гирлянд, развешанных по всему актовому залу, и глядя прямо в них, Арс говорит: — Конечно, я же говорил, — и улыбается. Только улыбка кривая выходит, грустная какая-то. — Ты опоздал на десять минут! Я начал сомневаться! — Антон выглядит взбудораженным и чуть не подпрыгивает на месте, заламывая пальцы. А у Арсения внутри грохочет сердце, каждым новым ударом приближая момент неизбежного. — Я удивлен, что ты вовремя пришел. Что такое? Сегодня польется дождь из пионов? — Ты бы так хотел? — его голос подрагивает, но Арс не обращает внимания: волнуется, наверное, не каждый день друзей с парнями знакомишь. — Дождь — определенно нет. Пионы — может быть, это мои любимые цветы вообще-то. — Постараюсь запомнить, — Антон бубнит себе под нос, но Арсений все равно слышит и умиляется. Хороший. Такой хороший. Непонятно только, зачем ему это, но пусть — вдруг на день рождения подарит. Арсений был бы рад даже вырванным из клумбы цветам, если бы они были от Антона. — Я хотел… Сейчас, подожди, — Антон запинается и краснеет с каждой секундой все больше — это видно даже в приглушенном свете помещения, а сердце Арсения кажется перестает биться. — Так, — он встряхивает руками, — я хотел… Постоишь здесь? Подождешь? — Антон тянется к его плечам, но опускает руки, так и не дотронувшись, снова сцепляя ладони в замок и начиная заламывать пальцы, а Арс уже и не дышит вовсе. — Мне надо только… Я сейчас, хорошо? В общем… Да, я сейчас вернусь… Антон дожидается неуверенного кивка с его стороны и исчезает где-то в толще людей, а Арсений хватается за стену — ноги даже не ватные, так, желешки какие-то. Ему надо собраться. Надо встать нормально и собраться. Улыбаться, когда его познакомят с важным человеком. Говорить, что рад. Что счастлив за друга. Пытаться быть искренним. Надо собраться. Арсений крутит эти слова в голове, считая вдохи и выдохи, вспоминая, как это делается, и потихоньку отлепляется от стены. Он сжимает и разжимает кулаки, встряхивает плечами и натягивает на лицо самую дружелюбную улыбку, на какую только способен в данную секунду, готовясь приветствовать новоиспеченную парочку. Он вглядывается в сторону, куда ушел Антон, но никак не может найти знакомый силуэт. И силуэт его не находит. Забыл, где оставил, что ли? Со спины раздается вежливое покашливание, и Арсений обреченно думает: «Вспомнил»… Он разворачивается на негнущихся ногах, стараясь держать лицо, но оно само по себе вытягивается в удивлении, когда оказывается, что Антон стоит один, а его коротыша рядом нет. — А где?.. — вопрос рвется прежде, чем Арс успевает себя остановить, но Шаст словно не слышит этой неловкости и тараторит что-то сам. — Я хотел, я… Нет, в смысле, ты… Да, ты… — он зарывается пальцами в волосы, начиная поправлять и без того идеальную челочку, и эта нервозность передается и Арсению, хотя причин он не понимает. — Ты бы хотел… Точнее не хотел бы… Или хотел… Пф-ф-ф, — он резко выпускает весь воздух из легких, опуская взгляд в пол и краснея ушами. Да что такое? Арс уже сам готовится притащить сюда этого мистера косичкина, чтобы сказать: да, я в курсе, можно не знакомить, если тебе это дается так нелегко, все хорошо. Но он только тянется к Антону, разжимая его кулак, и мягко сжимает ладонь, поддерживая. Тот отрывает взгляд от пола, теперь смотря прямо Арсению в глаза, набирает воздух в легкие и, словно собравшись с силами: — Потанцуешь со мной? — произносит на выдохе. Если Арсений когда-либо думал, что испытывает удивление, то нет. Ничего подобного. Все, что было раньше — это детский лепет. Вот именно сейчас он ощущает такое удивление, которое сносит его, словно лавина, сошедшая с самой высокой вершины. Говорят, что у страха глаза велики, но если бы эти люди увидели, насколько сейчас расширились глаза Арсения от удивления — они бы точно переписали это крылатое выражение. — Чт… — хочет спросить Арсений, но тут же умолкает, замечая играющую мелодию. Мир на мгновение замирает. Хочется плакать. Он смотрит на Антона, который улыбается чуть неловко, протягивая руку с подрагивающими пальцами и наверняка мокрыми от волнения ладонями, и слушает песню, звучащую на фоне. Песню, про которую сам Антону когда-то сказал, что если это — не признание в любви, то что такое вообще любовь? В очередной раз хочется спросить, где коротконожник, но это ощущается таким неважным. Таким незначительным, когда Антон, закусывая губу, смотрит все более взволнованным взглядом. Когда играет такая красивая песня. Когда кажется, что именно сейчас все мечты могут сбыться — только руку протяни. И Арсений протягивает. Неуверенно вкладывает свою дрожащую ладонь Шасту в руку, а тот сразу весь расслабляется, начиная светить своей улыбкой: такой легкой и радостной, — и притягивает Арсения к себе ближе, устраивая одну руку на талии, а второй — действительно влажной, но, боже, как сейчас все равно — держит ладонь. — Я тренировался, — шепчет ему в макушку Антон и делает шаг вперед.

If I could fly I'd be comin' right back home to you

У Арсения в животе рой бабочек, под руками теплое тело, а носом он касается шеи Шаста и вдыхает его запах: чуть-чуть парфюма, чуть-чуть дезодоранта, чуть-чуть самого Антона — и это лучше всего.

I think I might Give up everything, just ask me to

На лице расцветает улыбка, и Арсений прижимается ближе, чуть ли не впечатывая себя в Шаста, чтобы никто не разлепил. Никогда. Тот рукой с талии переползает на лопатки и гладит так приятно и трогательно, что у Арса замирает сердце. Кажется, он готов остаться в этом моменте навечно. И уже не волнует ни парень с хвостиком на голове, ни собственные переживания и волнения, ни рой вопросов, которые клубятся в голове — ничего, одним словом. Это потом. Все потом. Сейчас только еще немного ближе и шаг вправо.

Pay attention, I hope that you listen 'Cause I let my guard down Right now I'm completely defenseless

И, ладно, ладно, один вопрос. — А с кем ты… — закончить ему не дают. — Арс, слушай, — Антон кивает головой в сторону колонок. — Ты знаешь перевод? — Я попросил ее поставить. Земля уходит из-под ног. Если бы Шаст его не держал — Арсений бы упал прямо тут от чувств, что бушуют внутри. Он вслушивается в песню — в самую красивую песню — прокручивает в голове звучащие строки, хоть и так знает их наизусть, и думает теперь, что это Антон так обращается к нему. Признается в…

For your eyes only I'll show you my heart

В уголках глаз выступают слезы, Арсений зарывается носом в воротник Антоновой рубашки, прячась от всего мира в самых желанных объятиях. Крепче стискивает руку на чужом плече и чувствует, как Антон носом потирается о его макушку. Он задвинул надежду на это так далеко, кажется, что уже и не вспомнит, когда всерьез думал о том, что у них что-то может получиться. Без примеси сожаления к упущенному, без ревности к коротышу, без сожалений, что он свой шанс потерял. А теперь вот, танцует с самым лучшим человеком на этой планете, про которого — по Антоновым же словам — знает больше, чем кто-либо; сжимает его в крепких объятиях, планируя слиться в одно целое, прижимаясь все ближе; и не верит, что все это происходит. Что ему вот так вот признаются в чувствах. Самым желанным способом во вселенной.

Now you know me For your eyes only

Они делают еще несколько оборотов, когда в голове Арсения неожиданно складывается пазл. Просто рисунок их танца вдруг накладывается на тот, который он видел каждый вечер в окне на протяжении недели и вопрос, с кем тренировался Антон, отпадает сам собой. Какая фигня, господи. От нелепости хочется рассмеяться, но он только сопит чуть громче Шасту в шею, отчего по его коже ползут мурашки — Арс чувствует их своим носом, — и тот чуть крепче впивается в его спину пальцами. Он столько нервов потратил на ревность, на переживания, на злость на этого крохотулю ради чего вообще? Как же глупо. Он точно стрясет с Антона по танцу за каждую потраченную нервную клетку — с ним он должен вальсировать больше, чем с тренером своим дурацким. А сейчас еще шаг влево.

And I hope that you don't run from me

С последними аккордами песни они замедляются и просто топчутся на месте, словно пингвины, не желая разлеплять объятия. Арсений вообще двигаться не хочет, не то что отрываться от Антона — он бы так и простоял ближайшую вечность, если бы ему дали возможность. Но Антон сам принимает решение, отходя от Арсения на маленький шажок, так и не отпуская его ладонь. Смотрит чуть сверху, так счастливо и довольно, улыбаясь, и Арсений думает, что выглядит таким же одуревшим от эмоций. Он сжимает пальцы Антона и кивает в сторону выхода — хочется остаться вдвоем: без этой толпы, без музыки, уже играющей что-то из Инстасамки, без шума и гомона. Вдвоем, в родных стенах чьей-то комнаты, в тишине и спокойствии. Только вдвоем. И поговорить. Вдвоем. (Арсений до сих пор не верит). Антон, кажется, чувствует то же. А потому сжимает пальцы в ответ и тянет Арсения к двери. *** До комнаты Антона они доходят в полном молчании. Но не потому что сказать нечего — есть чего и очень даже много, — только не хочется. Не хочется, пока за их спинами не закроется дверь, отделяя их от всего остального мира и оставляя наедине, без лишних людей, звуков и взглядов. Только друг с другом. В комнате тишина и темнота — Антон тянется к выключателю, но Арсений ловит его за руку, останавливая. — Давай гирлянды? С ними ему уютнее. В комнате Шаста всегда уютнее: подушечки, пледики, гирлянды — тепло. Гроза универа? Арсений смеется собственным мыслям в лицо — какой там, Антон самый ласковый котенок на планете. Вот и сейчас, кивает согласно и, мягко сжав его пальцы, бежит ко всем розеткам, включая гирлянды по очереди, освещая комнату огонечками: теплый желтый, разноцветный, голубой — становится комфортно. Кровать все такая же мягкая, как и прежде, и подушка-какашка, как влитая, сразу оказывается в его руках. Антон подходит ближе, неуверенно садясь рядом, словно это не его комната, а кабинет стоматолога — тот рассказывал, что боится их до жути, — и также неуверенно кидает на Арсения взгляд из-под челки. Смущается. Трогательный такой. Точно ждет, что Арс первый что-то скажет. — Поговорим? — а у Арсения смелости, очевидно, больше, так что он и говорит. Антон кивает, но говорить что-то не спешит. Смотрит все также пристально, не моргая почти, а Арсения топит нежность. — Ладно, собирайся с мыслями, — он дает Шасту время. — Я пока просто позадаю вопросы, а ты потом ответишь, да? Да. — Арс начинает с того, что волнует больше всего. — Я не совсем уверен, что правильно понял, поэтому… Этот парень… с кичкой… вы?.. Антон таращится на него, словно Арс сказал, что небо — зеленое, а зима — это когда на улице плюс сорок. — Нет, Арс, нет… — спешит остановить его Шаст. — Это Сережа, мой сосед. Он просто… Ты сказал про песню, и про танцы, и что ты бы хотел, а я… Я не умею. А он все детство занимался. И я как-то, мне пришло в голову, что я… Я не… Словами сложно, — он снова смущается, заламывать пальцы начинает и тупит глаза в пол, — а действиями как будто проще. И я решил, что можно попробовать… так. И я все еще не умел танцевать, а тут Серый услышал — я вслух, что ли, думал или… Не знаю… И предложил научить. И я как-то, да? Согласился. И все. Не то, о чем ты подумал. Арсений сейчас захлебнется: в нежности, в трогательности момента. Антон сидит, глаз не поднимает, а Арсений только и может, что улыбаться и стараться склеить лицо — не получается только. Он догадался, конечно, что этот, как выяснилось, Сережа выступил тренером, но услышать это, да еще так, что Антон это планировал, хотел, готовился… У него сейчас откажет сердце. — То есть ты, ты хотел… Хочешь… — Арсений тяжело вздохнул: ну чего он так боится произнести это вслух? Давай, соберись, ничего сложного. — Я тебе нравлюсь? — выпаливает на одном дыхании. — Пф-ф, ты, конечно, — Антон зарывается пальцами в волосы. — Это так… Ну, я думал, что… Это же очевидно, — краснеет и даже в свете гирлянд это видно. Арсению он кажется до безумия очаровательным в своем смущении. — Правда, думаешь, очевидно? — он подсаживается ближе, задевая чужое плечо своим. — Ну… да? — Антон смотрит растерянно, не понимая, где его расчеты оказались неверны, а Арсению смеяться хочется от этого выражения недоумения на чужом лице. — Нет, Шаст, — он улыбается мягко, — кому? Как вообще это можно было понять? — Ну… Мы же и время вместе проводили, и Кошка уже как общий ребенок, я не знаю… Я тебе все рассказывал. И ты же знаешь, что я больше ни с кем здесь так не общаюсь, и я подумал, что ты, ну, догадываешься?.. Арсений утыкается лбом ему в плечо. — Не догадался… Напряжение, исходящее от Антона, можно почувствовать в воздухе — такое оно осязаемое. Он явно что-то порывается спросить, но закрывает рот раньше, чем слова вылетают из него: гнет пальцы, хрустя фалангами, и дергает ногой, пяткой стуча по полу — Арсений только надеется, что соседи снизу на вечеринке и им этот стук не мешает. Он не знает, как успокоить Шаста, просто ждет, пока тот найдет в себе силы и скажет, что хочет. Арсений готов ждать, сколько угодно, у него вечность в запасе — просидит столько, сколько Антону надо. Теперь не сложно. И не надо пытаться отложить в памяти каждый момент, потому что если Антон захочет — а Арсений теперь почти уверен, что тот точно захочет, — у них таких моментов совместных, поделенных только на них двоих, будет еще тысяча, сотни тысяч. Только бы Антон нашел в себе смелость это произнести. — А ты… — кажется, находит. — А я… тебе… Я тебе нравлюсь? — Нравишься, Шаст, — слова даются легко — то ли потому что он бубнит их в плечо, не поднимая взгляд, то ли потому что они уже много дней жгут язык, пытаясь вырваться наружу, — так сильно нравишься. Я бы даже сказал, что я влюблен в тебя. Антон под ним замирает, на мгновение всего, а потом расслабляется, словно все напряжение рассеивается только от этих четырех слов. Да и Арсению дышать легче становится — больше бояться нечего. Все карты открыты. Шаст пожимает плечом, призывая поднять голову, и Арс отрывается от нагретого места, смотря нарушителю спокойствия в глаза. — Я тоже… влюблен… — Антон впервые за разговор взгляд не прячет, смотрит уверенно, как никогда до этого, все еще с чуть красными щеками, но такой уже родной, привычный, самый лучший. Так сильно хочется коснуться. Взгляд Арсения сползает на Антоновы губы, на пухлую нижнюю, которую тот сейчас прикусил: Арс думает, что хочет прикусить ее сам. А потом языком лизнуть, где болит. И дальше. До куда позволят. Он тянется вперед, словно завороженный, сталкиваясь кончиком своего носа с Антоновым, и, поднимая глаза, шепчет: — Можно? Кивок Антона Арсений не видит, а чувствует собственным носом, и потому больше не медлит. Губами касается губ напротив и замирает так ненадолго, чувствуя приятное тепло и чужой, будто удивленный, выдох. По телу струится нежность, от которой поджимаются пальцы на ногах. Арсению хочется издать счастливый писк, но он держится, — только размыкает губы пошире и обхватывает Антонову нижнюю, цепляя зубами, как и хотел. Оттягивает ее чуть вперед, а затем выпускает из плена зубов, проводя языком, безмолвно прося приоткрыть рот. Антон подчиняется. Размыкает губы, дыханием опаляя Арсеньевы, и замирает. Ждет его следующего шага. Арс же не торопится, дышит Антоновым воздухом, только слегка потираясь кончиком носа о чужой, продлевая момент этой нежности и сладости. Чуть касается губ и тут же отстраняется, играясь. Не может поверить, что ему позволено. Что Антон не против. И не будет. Никогда. А потом, словно подталкиваемый чем-то, все же языком обводит губы Шаста и скользит им внутрь, сталкиваясь с Антоновым. Проводит по нему, щекоча, и снова переключается на губы — так приятнее. Посасывает то верхнюю, то нижнюю, не в силах оторваться. А Антон свои широкие ладони укладывает ему на талию и большими пальцами гладит бока — так чувственно, так хорошо, так удивительно ласково. Время словно замирает и весь мир вокруг перестает существовать. Арсений теряется в моменте: в движениях чужих губ, которые, пусть и не смело, но отвечают, даря ответную ласку; в касаниях чужих рук, что гладят и сжимают так чертовски приятно, как давно хотелось, как давно было нужно; в тихих смешках, что издает Антон, когда сам Арс чуть не рычит от досады, что не получается запустить руки под Антонову рубашку и коснуться теплой кожи; в чужих волосах, что щекочут лоб, и в которые оказывается так приятно запустить пальцы и чуть потянуть — они мягкие, такие мягкие, какими Арс их себе представлял. Теряется в чужих зеленых глазах, что смотрят на него, на Арсения, так мягко и радостно, открыто и светло, нежно и ласково, когда поцелуй заканчивается и Антон отстраняется. И Арсений поверить не может, что все эти чувства, что плещутся во взгляде Шаста — они все предназначаются ему, только ему одному. И только для его глаз. *** Они встречаются. Арсений до сих пор внутреннее пищит от этих слов, хоть прошло уже три недели — да и не так много это в его системе кардиган (это Антонова шутка, но он немножко присваивает ее себе, как и пару худичек из чужого шкафа). Они разговаривают. Обсуждают все, что волнует или волновало их долгое время их знакомства. Арсений рассказывает о том, как расстроился тому, что его предложение от дружбе отвергли, и как сильно его это задело, а Антон говорит, что друзей и вовсе здесь заводить не собирался — но Арсений был настойчив и, как сорняк, проник в его жизнь и распространился по всей ее территории. Правда тут же тушуется и, тупя глаза в пол, добавляет, что Арсений очень красивый сорняк — вьюнок, не меньше. Арсений все равно тычет его пальцем под ребра. Говорят о своих чувствах. Шаст все еще смущается, когда об этом заходит разговор, а Арсений каждый раз ловит приступы умиления, глядя на красные кончики ушей и бегающий взгляд. Антон еле слышно признается, что это вообще-то первые отношения, в которые он ввязался, и просит не судить строго, если что-то будет делать не так. Арсению он кажется до того трогательным в этот момент, что не успевает еще Шаст закончить предложение, как Арс налетает на него, начиная зацеловывать лицо и шепча «обещаю» прямо в губы. Что вообще Антон может сделать не так? Отношения же не соревнования, где либо идеально, либо никак. Об этом они тоже говорят, но чуть позже. Арсению даже удается познакомится с Сережей, который в очередной их с Антоном киновечер — которые они теперь проводят, лежа в обнимку, и Арсений каждый раз от этого тает — возвращается откуда-то слишком рано. При общении он оказывается милейшим парнем, булочкой даже, и Арсений выкидывает из головы все обидные прозвища, которыми называл его раньше, радуясь, что Сережа о них никогда не узнает. Они ловко находят общие темы для разговора, славливаются в юморе, и Арс даже начинает в какой-то момент считать его другом. За Антоном с Сережей тоже интересно наблюдать, и Арсений себе не отказывает в возможности лишний раз прийти к ним в комнату и посмотреть на эти перебранки двух дураков. Шаст легко ведется на всякий бред, который говорит Сережа, а потом выносит долго ему мозг, пока Матвиенко совершенно конски ржет с этого. Они вдвоем легко шутят шутки ниже пояса, но стоит Арсению вмешаться — шутки про письки — это вообще-то его стихия, — как Антон снова становится смущенным котенком, будто и не он тут пытался снять штаны в качестве прикола. И пока Сережа ржет уже с этого, Антон краснеет щеками, а Арсений немного едет крышечкой от такого яркого проявления эмоций Шаста и нежности к нему же, которая затапливает все тело в эти моменты. В общем, они вместе. Проводят время, тусят друг у друга в комнатах, гуляют и один раз даже идут на самое настоящее свидание, на которое Антон приносит Арсению букет пионов, в которые он весь вечер зарывается носом и прячет там улыбку. Арс чувствует себя окрыленным и таким влюбленным при одном только взгляде на Антона, что до сих пор поверить не может, что это все правда. Но это так, и бабочки в животе, щекочущие крылышками все, до чего могут дотянутся после каждой встречи с Антоном лишь подтверждают это. Счастье пузырится в нем, словно искорки шампанского, и Арсений бы вообще ни о чем не переживал — так ему хорошо и спокойно с Антоном — но все же есть одно «но». Отсутствие секса в их отношениях. И его это немного, но все же напрягает. Арсений молод и влюблен, так сильно, что порой одного взгляда на Антона хватает, чтобы в глазах появились сердечки, а собственное сердечко начало биться в учащенном ритме, сгоняя всю кровь к нижней части тела — и далеко не к ногам. Он влюблен и хочет эту любовь чувствовать всеми возможными способами, хочет видеть разные ее проявления и дарить ее в ответ. Он просто хочет Антона. Хочет целовать его развязнее, чем сейчас, касаться все еще скрытых от него участков Антонова тела, трогать нежную кожу в недоступных пока местах. Хочет видеть его красного, но не от смущения, а от наслаждения, и забывающегося в нем. Хочет видеть его горящие желанием глаза и чувствовать его удовольствие. И самое главное, что Антон ведь тоже хочет. Арсений замечает, как Шаст смотрит на него, когда думает, что он не видит: с каким желанием и блеском в глазах Антон порой наблюдает за ним; как начинает тяжелее дышать, стоит Арсению начать играть в рокового соблазнителя и гладить его по бедру во время их привычных киновечеров; как он закусывает губы, чтобы не стонать, когда Арс спускается поцелуями к его шее. И как каждый раз отстраняется, стоит Арсению попытаться зайти чуть дальше привычных уже ласк. И Арсений знает, что о таком надо разговаривать. Что лучший способ решения проблем — это словами через рот, а не голову в задницу спрятать. Но он прячет. И немного дуется. И много переживает. В голову лезет сотня и еще чуть-чуть мыслей, имеющих адекватное начало, но омерзительный конец, который из раза в раз складывает в один дурацкий вывод: Антон не хочет именно его. Арсений выкидывает эти мысли из головы, потому что помнит слова Антона о влюбленности, видит взгляд Антона — нежный и трепетный, и просто чувствует его, но назойливые червяки сомнений все сильнее и сильнее вгрызаются в мозг, оставляя там кашу вместо адекватности. И от нее уже избавиться не выходит. В очередной вечер, когда они лежат, целуясь, забыв про сериал, что жужжит где-то на фоне уже неразборчивой речью персонажей, Арс неосознанно ведет рукой по теплому бедру Антона все выше и выше, подбираясь близко к паху. В момент, когда Арсений почти касается кончиками пальцев паховой складки, Антон резко разрывает поцелуй, чуть ли не вжимаясь всем телом в матрас, уходя от его прикосновений, и смотрит широко раскрытыми глазами, в которых плещутся эмоции, названия которым Арс затрудняется подобрать. В его же глазах, он уверен, бегущей строкой светится непонимание. — Уф-ф, — еле слышно выдыхает Антон, но Арсений слышит и мотает головой. — Что происходит? — он сам пугается того, насколько растерянно звучит, но сделать с этим ничего не может. — Я не понимаю. Вопрос вырывается против его воли: — Ты меня не хочешь? Антон начинает качать головой, быстрее, чем последнее слово соскальзывает с языка Арсения. — Нет! В смысле, — тараторит он, — не нет, нет, а в смысле, ну, в смысле… Как всегда, от смущения Шаст краснеет щеками и опускает взгляд себе на ладони, — они не обсуждали такие темы прежде ни разу, и это смущение Арсению понятно, но ему нужна конкретика. Поэтому он ждет, пока Антон соберется с силами — он уже привык ждать, ведь каждый раз, когда они делают шаг вперед в их отношениях, Антон теряется и немного тормозит, борясь с собственными эмоциями. Дыхание Шаста звучит слишком шумно для тишины, царящей в комнате. Он встряхивает руками, сжимает пальцы, словно танцует танец маленьких утят, и кидает взгляд исподлобья, будто хочет убедиться, что Арс все еще ждет его ответа. Арсений смотрит прямо ему в глаза. — Блин, я не не хочу тебя, я… Ну, я… Хочу, да… — Тогда что не так? — Арсений не дожидается продолжения его спутанной речи, стремясь узнать все, что его волнует, но пытается сделать голос как можно более мягким, чтобы Шаст не закрылся вдруг. Тот морщится, словно съел самый кислый в мире лимон, и начинает гнуть пальцы. — Не не так… — набирает полные легкие воздуха, будто заземляясь. — Просто мне немного страшно, — произносит на выдохе. Арсений не понимает как, но в его руках тут же оказывается ладонь Антона, которую он начинает баюкать, как младенца, и легонько поглаживать. Ему так хочется его успокоить, сделать все, чтобы Шаст не нервничал, — но он понимает, что это как будто бы нереально. Арсений хочет Антона разговорить, услышать, что его волнует, а Шасту такие разговоры слишком тяжело даются, но Арс продолжает играться с его рукой, переплетая пальцы, стараясь передать свою уверенность, и надеется, что Антон чувствует, что он рядом не только физически. — Расскажешь, что тебя пугает? — Это просто… Как бы так сказать… Я не… Я не. Видимо, посчитав это объяснение достаточным, Антон перестает говорить и только выглядывает глазами из-под челки, ожидая слов Арсения, а он чувствует, что упускает что-то важное, но правда не понимает. — Ты не… что? Тебе, в смысле, не хочется секса вообще? — Бля, ну нет, — он аккуратно вынимает свою ладонь из рук Арсения и снова начинает гнуть пальцы. В его тоне так и слышится: почему я должен говорить это вслух, пойми сам как-нибудь, — но Арсений не хочет «как-нибудь», он хочет точно знать, что у Антона в голове, а потому снова запасается терпением. — Я имел в виду, что… — спустя два прохрустывания пальцев говорит Антон.- Что я никогда раньше не, то есть, ну, никогда не занимался сексом и это, как бы сказать, ну, немного пугает, наверное?.. Речь Антона полна слов-паразитов, что, как Арс уже понял, свидетельствует о крайней степени смущения, но он не знает, чем может помочь в данном вопросе. Только радуется, что главная мысль уже высказана, и в ней нет ничего, с чем нельзя было бы справиться вместе. Облегчение проносится по телу лавиной, смывающей все нервное волнение, и Арс даже находит силы на легкую улыбку. Он бодает лбом Антона в плечо, тихонько шепча: — И чего ты боишься? — Не уверен, что смогу точно объяснить. Оно, как бы сказать… Это не очень… Не очень рационально, да. — Давай вместе разберемся, да? — Арсений укладывает свой подбородок на Антоново плечо и заглядывает ему в глаза. — Так же проще? — Не знаю, Арс, — он утыкается носом в его макушку, прячась. — Я просто… Я раньше как-то не думал, что мне это нужно, знаешь? Отношения там или что-то типа того. Я не… Не знаю… Не хотел открываться, наверное? Привязываться там. Чтобы потом не было больно, — Антон говорит удивительно ровно, и Арсений мягко гладит его по щеке, поддерживая. — А потом ты с ноги влетел в мою жизнь, — он даже хихикает, и Арс тонет в нежности, — так, знаешь, уверенно. Я не ожидал. И не понял даже, как привязался. А теперь вот, боюсь… Боюсь что-то… Что-то не так сделать. Разочаровать тебя как-то или там что-то, не знаю. И что ты уйдешь. И как потом? — к концу фразы его голос совсем затихает, становясь еле ощутимым движением губ. — Ты не сможешь меня разочаровать, — Антон на эти слова вопросительно вздергивает бровь. — Ну ты дослушай, блин. К разочарованию приводят несбывшиеся ожидания, а я, понимаешь, ничего от тебя не жду. Я просто радуюсь, что ты со мной, что мы вместе и, вроде как, взаимно делаем друг друга радостными и счастливыми. А если мне чего-то вдруг захочется, чтобы ты сделал — у меня есть язык и голосовые связки, чтобы об этом сказать, а не сидеть и ждать, надеясь, что ты сам сообразишь, да? — он дожидается кивка Шаста и продолжает: — И, конечно, ты не идеальный. И я тоже. Но я не хочу, чтобы было идеально, не хочу, чтобы ты менялся, боясь меня разочаровать. Я хочу, чтобы ты был собой. Вот таким собой, в которого я и влюбился. Смущающимся, опаздывающим, гладящим кошек на помойках, гоняющем на опасной двухколесной махине и самым замечательным человеком, которого я только могу представить рядом с собой. Антон снова краснеет щеками, но взгляд от Арсения не отводит, смотрит так открыто и преданно и уголки губ поджимает, словно старается сдержать слезы. А может и правда старается, Арсений не знает, только клюет его в нос и говорит дальше. — И я веду к тому, что ты можешь сделать что-то не так, и я могу. Но это не значит, что я разочаруюсь и отвернусь от тебя. Я же пообещал так не делать, правда? А я свои обещания сдерживаю. И я просто хочу, чтобы со мной рядом тебе было хорошо и спокойно, и ты не переживал из-за того, что гипотетически может произойти. Потому что даже если что-то случится — это меня не разочарует, меня это не заставит тебя бросить, и мы просто найдем нужные слова и обсудим это. И решение найдем. Сейчас же находим, да? Арсений улыбается уже совсем ярко, видя, как в глазах Антона потихоньку появляется спокойствие, а напряжение покидает лежащее под ним тело. Антон расслабляется, словно все слова, что сказал Арс, достигли нужных целей, поселив в его душе уверенность и умиротворение, — Арсений только и может, что надеяться на это. Конечно, может понадобиться еще не один разговор, чтобы донести все-все, что он хотел сказать до Шаста, а тот действительно бы это понял, но пока как будто этого достаточно, и Арс ползет чуть выше, кончиком своего носа касаясь Антонового. — Я люблю тебя, — произносит тот на грани слышимости, но Арсений улавливает это и чуть не пищит от того, как резко бабочки в животе взлетают, начиная щекотать его крыльями изнутри. В следующее мгновение он уже целует Антона, прихватывая то нижнюю, то верхнюю его губу, и, отрываясь буквально на считанные миллиметры, чтобы глотнуть воздуха, бесконечно шепчет свое «Я люблю тебя». Кислорода от этого не прибавляется ни на миллилитр, но тот трепет, который взрывается внутри него фейерверками с каждым произнесенным вновь и вновь словом, стоит того, даже если он потеряет сознание от переизбытка углекислого газа в организме. Постепенно Арсений поцелуями спускается к шее Антона, губами касаясь места, где под кожей бьется пульс, и задерживается там на какое-то время: просто водит губами вверх-вниз, ощущая расползающиеся по коже мурашки. Он чувствует себя вампиром, присосавшимся к месту, где соленая кровь мощной струей брызгает на язык — но Арсений не вампир, и крови тут нет. Только дурманящий запах самого Антона и бьющаяся артерия, что в своем ритме, кажется, вторит Арсовому сердцу. Ему хочется так много, и Арсений тонет: в своих желаниях; в звуке сбившегося дыхания Антона от его прикосновений; в том, как тот поджимает губы, чтобы не застонать, когда Арс прихватывает его кадык, щекоча языком теплую кожу; в том, как Шаст откидывает голову, чтобы ему было удобнее ласкаться, — и даже не замечает, что Антон его не отталкивает. Не вскакивает с кровати, словно только что увидел кошмарный сон, не вжимается телом в матрас, уходя от прикосновений, и не застывает каменной статуей, когда пальцы Арсения пробегаются по его животу, забираясь под футболку. Осознание этого приходит не сразу, только когда Антон прогибается в пояснице, своим животом касаясь Арсеньевского, и громко выдыхает воздух из легких, Арсений замечает, что они движутся по непривычному сценарию. Он отстраняется, переставая выцеловывать Шастову шею, и смотрит на него в упор, пытаясь поймать взгляд Антона, который тот прячет под зажмуренными веками. Пальцами легонько щекочет бок, чтобы Антон все же открыл глаза и посмотрел на него, и резко проваливается в глубину темных зрачков, заполонивших всю — так нежно любимую — зеленую радужку, когда Шаст неожиданно распахивает веки. Теперь уже дыхание Арсения учащается от этого взгляда, которым на него смотрит Антон: словно Арс и есть все, что имеет значение в этом мире — столько в нем нежности, любви и жгучего желания, которое устремляется прямо к нему под кожу, расползаясь покалыванием во всем теле. Арсений задерживает дыхание ненадолго, тщетно стараясь привести его в норму, и не справляясь с этим, заполошно выдает: — Ты хочешь? — Я же… Ну, уже же сказал, что… ну, да… — голос Антона низкий и хриплый, а у Арсения от него поджимаются кончики пальцев на ногах. — В смысле… В смысле, прямо сейчас? — он сбивается с мысли, смотря на смущенного своими же словами Антона и не веря в то, что тот их произнес. — Ну… Да? — Арсений кидает подозрительный взгляд и Антон тут же исправляется. — Да… В смысле, да. Да, прямо сейчас, да. Арсений, кажется, за всю жизнь столько раз слово «да» не слышал, сколько в это мгновение. Убедившись, что Антон действительно не против продолжить, он, не теряя времени, возвращается обратно к шее, проводя языком от кадыка до яремной ямки, и присасывается к ключице, втягивая кожу, но тут же выпуская и зализывая языком, чтобы не оставить след — такое они не обсуждали, да и сейчас не до этого. Не тогда, когда появилась возможность трогать и трогать, касаться и касаться, водить пальцами вдоль желанного тела и ладонями накрывать все большие участки кожи, сжимая их и вырывая задушенные стоны из полусжатых губ. Арсению кажется, что он сходит с ума, он не может оторваться от Антона, губами лаская ключицы, пальцами касаясь теплой кожи под футболкой и натыкаясь на дорожку волос, ведущую к паху, — от этого и вовсе сносит крышу. Он хватается за полы Антоновой футболки, задирая ее до подбородка почти, и языком ведет уже по животу, поднимаясь к ребрам, захватывая пальцами правый сосок. Антон от этого несдержанно стонет в полный голос, а Арсу еще жарче становится: хочется слышать голос Антона, хочется чувствовать его удовольствие, как он напрягается от смущающих прикосновений и как секундами позже подставляется под них. Хочется залюбить его, заласкать, доставить максимум удовольствия, на которое Арс способен. Чтобы красные пятна на щеках Антона были не из-за смущения, а из-за возбуждения, чтобы он настолько забылся в удовольствии, что не вспомнил бы ни про какое стеснение и просто наслаждался моментом, не зажимаясь каждый раз, когда Арсений идет чуть дальше. Он чуть сжимает в пальцах сосок, губами прихватывая второй, и Антон под ним втягивает носом воздух, отчего грудная клетка ходит ходуном, а Арсений на это действие поднимает взгляд. Антон красивый. С запрокинутой в удовольствии головой, тяжело дышащий и бесконечно облизывающий свои губы в попытках избавиться от сухости. Антон красивый. С его виднеющимися ребрами и тонкой кожей, на которой уже проступают красные следы Арсовых прикосновений. Языком обводя по кругу сосок, Арс следит за каждой мышцей на лице Антона, подмечая, как он хмурит брови и раскрывает рот широкой буквой «о», хватая кислород, на особенно приятных касаниях. Арсений сползает ниже и, дразнясь, руками берется за пояс Антоновых штанов, с хитрой ухмылкой спрашивая: — Мне снять? Словно не ориентируясь в пространстве, Антон потерянным котенком озирается по сторонам, ища, откуда раздался голос, и, находя Арсения между своих ног неожиданно облизывается. Потом, будто осознав, что только что сделал, он резко тупит взгляд и чуть заметно кивает головой. Кончики его ушей краснеют, и Арсений не может сопротивляться нежности, утащившей его в свои сети, — он быстро подтягивается и прикусывает ушной хрящик Антона, затем дуя на него тонкой струйкой воздуха. Тот хихикает от щекотки, как ребенок, но рукой тянется к ладони Арсения и хватает его пальцы, сжимая. Приняв это за сигнал, Арсений поднимает взгляд, находя глаза Антона, в которых светится невиданная до этого момента решительность. Тот резко выдыхает и тянется к футболке Арсения, снимая ее и откидывая куда-то в сторону, а затем то же самое делает со своей. Он прижимается голой грудью к Арсовой, целуя его куда-то в шею, и Арсений чуть лужей не расплывается от этих трогательных касаний. — Шаст… То ли стон, то ли свист вырывается из него, и он отводит руки Антона, что так приятно сжимали его бока, от своей кожи, прижимая их к матрасу. — Просто наслаждайся. Тот кивает, уловив настроение Арсения, и даже когда Арс выпускает его запястья из собственных ладоней, руки никуда не убирает. Сегодня все для Антона. Для его удовольствия. Только, чтобы ему было хорошо и комфортно. Чтобы его первый раз стал не просто беглым воспоминанием, про которое говорят «ну, могло бы быть и лучше», и какой был у самого Арсения, а таким, который запомнится, тем, как было чудесно. Арсений все-таки стягивает с Антона штаны, пока оставляя на месте нижнее белье, которое абсолютно не скрывает очертания вставшего члена. Рот наполняется слюной от одного только вида влажного пятнышка смазки на ткани, и Арс языком проводит по нему, губами накрывая головку сквозь белье. Он ласкает член по всей длине, слыша громкие выдохи Антона, что иногда превращаются в чуть заметные стоны, и это распаляет еще больше, а желание доставить Шасту удовольствие, кажется, пробивает потолок от этих реакций. Ткань постепенно намокает от количества слюны, которая выделяется в ответ на посасывающие движения, да и ощущается уже совсем-совсем ненужной, лишней. Антон тянется руками к резинке трусов, цепляя ее пальцами и шепча что-то отдаленно напоминающее слово «сними», — и кто такой Арсений, чтобы ему противиться? Тем более, что контакта кожи к кожи хочется до помутнения рассудка, так что Арс щекочет пальцы Антона, все еще хватающиеся за резинку, и сам цепляет кромку белья, стягивая его вниз по ногам. Взгляд сам собой падает на не прикрытый ничем уже член, и Арсений облизывается: он красивый, ровный, с красной головкой, блестящей из-за выделившейся смазки. Не теряя больше ни секунды, он опускается к паху и проводит языком по подвздошным косточкам, так трогательно торчащим, и спускается к паховой складке, кажется, желая Антона облизать полностью. Он лижет сначала с левой стороны, потом с правой, дует на влажную от его слюны и пота кожу, и не касается члена, дразня Шаста. Тот стонет уже совсем обреченно и толкается бедрами вверх, забыв про всякое смущение и стеснение — и это то, чего так хотел Арсений, а потому он расплывается в совершенно неконтролируемой улыбке и растянутыми губами, наконец, касается члена. Он целует головку, слизывая смазку, отчего Антон на мгновение напрягается, сжимая в пальцах простынь, спускается вниз по стволу, языком ударяя по основанию, и переходит к мошонке, нежно посасывая кожу. Арс вбирает в рот сначала одно яичко, затем второе, но замечает, что Шаст недовольно хныкает, уводя бедра, и понятливо возвращается к члену — что ж, не всем заходит, но у Арсения еще куча мест на теле Антона, которых он не касался, и он обязательно найдет то, прикосновения к которому сведут Шаста с ума. Насаживаясь на член, Арсений ласкает языком головку, обводя ее по кругу, и слышит, как Антон жадно хватает ртом воздух, неосознанно толкаясь глубже — это неожиданно, и Арс мычит протестующе, отчего по члену идет вибрация, и Шаст стонет громче. Арсений укладывает ладони ему на бедра, лаская пальцами кожу и тем самым удерживая их в одном положении, и продолжает сосать, заводя член за щеку, облизывая его, играясь с головкой, щелкая по ней языком. Антон запускает пальцы ему в волосы, поглаживая кожу головы, и Арсений поднимает на него взгляд. Какой разврат. Антон смотрит на него не отрываясь, подняв голову от подушки, и закусив костяшки одной руки, его щеки все еще красные, а глаза абсолютно поплывшие, но такие довольные. Когда их взгляды сталкиваются, Шаст стонет и даже кулак во рту не может этот стон приглушить. Он снова падает на подушку, запрокидывая голову и шепча: — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… Арсений понимающе ускоряет движения языка на члене, рукой надрачивая основание и активнее насаживаясь ртом. Антона хватает ненадолго. Спустя несколько мгновений он напрягается всем телом, стискивая в руках простынь почти до хруста, что Арсений замечает боковым зрением, и одновременно с тем, как тишину комнаты разрезает громкий стон, Арсению на язык брызгает горькая сперма. Ему не противно ни разу, он проглатывает все и напоследок, проводит по головке языком, слизывая последние капли. Антон выглядит совсем ошалевшим. И пока он приходит в себя, Арсений рукой лезет в собственное белье — снять бы его, да не хочется терять времени, — осознавая, что о собственном возбуждении даже не думал, лаская Антона, отдавая всего себя ему. Собственный член мокрый почти от естественной смазки и Арсений быстро водит по нему сжатым кулаком, стараясь найти облегчение. — Подожди, — голос Антона неожиданно вторгается в его мысли, и Арсений пытается сосредоточить все свое внимание на нем, останавливая приятные движения. — Можно… Можно мне? Я хочу… Можно?.. Снова смущается, запинается и гнет пальцы, но в его глазах столько желания, что Арсений стонет, ощущая, как внутри расползается нежность вперемешку с любовью к такому трогательному Антону, и подползает ближе. Шаст же, словно закрыв все страхи на замок, не медля стаскивает с него штаны с бельем до колен и ладонью обхватывает член. Он водит вдоль ствола, сжимая, и периодически проворачивая ладонь на головке, и Арсению так хорошо: от этого момента, от Антона, который смущается, но ласкает его, от желания в глазах напротив, от чувственных касаний и чужого дыхания в шею, — настолько хорошо, что в один момент этого всего для него одного становится слишком много. И эти чувства и ощущения толкают его за край. Арсений приходит в себя от нежных поглаживаний по лопаткам, и осознает, что лежит на Антоне, придавив его своим весом к кровати. Он тут же старается сползти в бок, но руки, что только что так ласково гладили его спину, вдруг вцепляются мертвой хваткой, не позволяя отодвинуться ни на миллиметр. — Раздавлю же… — Так плевать сейчас, — шепчет Антон ему в макушку, а потом целует туда же, а Арсений носом трется об его шею. — Тогда склеимся, я все еще весь в сперме, — хихикает Арс, пуская вереницу мурашек по Антоновой коже. — Как это… Звучит, конечно… М-да… Антон прочищает горло, а Арсений смеется уже в полный голос. Они правда только что занимались сексом, а Антон смущается слова «сперма»? Господи, он никогда к этому не привыкнет. Он и не хочет к этому привыкать. Он хочет, чтобы его всегда что-то удивляло в Антоне. Хочет и дальше раскрывать его, грань за гранью, и вечно узнавать о нем что-то новое, что заставит только полюбить его сильнее. Арсений хочет каждый день видеть это расслабленное лицо, что сейчас светится смущением и удовольствием от того, что Арс зацеловывает его щеки. Арсений просто хочет провести рядом с ним всю жизнь. Хотя, кажется, что и этого времени рядом ему будет недостаточно. Он шепчет Антону на ухо: — Господи, я так тебя люблю… И целует его до тех пор, пока у них в легких не заканчивается кислород.

one direction — if i could fly