Этика и эстетика

Дождь тарабанил по скату крыши уже вторые сутки. Сначала гулко и редко: там-там-там. Потом часто и звонко: та-та-та-та. Стук этот человек, находящийся в Мэнсфилде, мог услышать в любом уголке поместья: в столовой, коридоре, у парадного входа, даже в удаленной от суеты мирской библиотеке. После обеда местная экономка, фрау Дресслер, долго ругалась у лестниц к третьему этажу, сетуя на прохудившуюся крышу. Говорят, на чердаке даже лужи образовались. Неудивительно — погода и правда случилась мерзкая. Леви сидел в кресле, завалившись набок и прижав пальцы к правому виску. Глаза он держал закрытыми. Из-за ненастья некогда сильное и дисциплинированное тело разбаловалось: тянуло спину, ныл давно сросшийся перелом ноги, в голове завывала мигрень. Он чувствовал себя стариком, да и, честно говоря, давно начал считать себя таковым. Обстановка Мэнсфилда располагала тем более: борзые недоросли и совсем маленькие ребятишки то и дело ухмылялись, встречая в коридорах его, недовольно перестукивавшего тростью. Хотелось тепла и покоя, но жизнь предлагала только холодный ноябрьский ветер и витающую в воздухе тревогу. «На том свете отдохнем», — сварливо подумал Леви, тяжело и устало выдыхая через нос. Словно услышав обещание, кто-то по ту сторону стены толкнул двустворчатые двери и по-хозяйски зашел внутрь. Сделал пару шагов, остановился, излишне громко хмыкнул и спросил: — Ну что, уехал? Нахальства в голосе — хоть через край. Леви промолчал по нескольким причинам. Во-первых, спорить с ней, как и стрелять в воздух, процедурой было шумной, но бесполезной. Во-вторых, по делу сказать ему было нечего. Хотя бы после утренних заявлений, что ноги его тут к вечеру не будет. Гела улыбалась, и Леви чувствовал это кожей затылка. Странное дело, когда в других людях просыпалась стервозная чертинка, присущая великовозрастному ребенку, он даже раздражался. А здесь принимал, как должное. Привык, наверное. Воспоминание, простое и резкое, вдруг дало о себе знать: он сидел так же у себя в кресле, в штабе Разведкорпуса в Тросте. Много лет назад, еще до Шиганшины, до подвала и до дневников. Сидел и вспоминал голос печально известной Чарис, белый, оказавшийся абсолютно ни к месту платок и имя. Простое, но емкое. Ге-ла. Вот чудо-то какое, правда запомнил. Запомнил так ясно, что до сих пор ту толпу на улице описать мог, а при встрече с ней сразу узнал. Как по щелчку чьему-то — только посмотрел, и мозг сразу: Гела. Как же много лет с тех пор прошло… Преподавательница истории и этики Гела Баухаус тем временем обошла его кресло и легла на кровать с ужасно нелепым балдахином. Леви не удержался и оценил, как она лежит. Прямо в платье, накинутой поверх шали и, прости Роза, в высоких сапогах на шнуровке. Еще и ногу на ногу закинула, от чего у Леви едва-едва не задергалось веко. «Провоцирует, — подумал Леви первым делом. Потом уставился Геле в лицо, встретился с ее лукаво прищуренными глазами и заключил: — Точно провоцирует». Пришлось напомнить, что он не у себя дома и вообще в любой момент может встать и уйти в выделенную ему с барского плеча директора комнату. Пусть наводит здесь свой бардак, как хочет, не Леви в таком свинарнике жить. Дай Бог, к утру наконец распогодится, к обеду придут новости, где и как дорогу развезло, а потом можно будет отчаливать. Хоть в Трост, хоть в Митру, главное — куда подальше от мерзкого характера Гелы. И самой Гелы. Пока Леви упорно вбивал в себе голову эту мантру, Гела вдруг решила, что на широкой кровати с пуховой периной ей неудобно и завошкалась. Подол длинного платья совсем задрался, обнажая колено, обтянутое плотным чулком. Леви отвел взгляд и подумал о том, какой же он все-таки непроходимый лгун. Куда он уедет от нее? Уехать из Мэнсфилда сейчас, означает, оставить Гелу. Одну. В этой глуши, до куда без должной выдержки не добраться. Да сюда даже ученики ездить не хотят. Все отправлены пинком разомлевших под властью Хистории родителей, которые считали, что школа, организованная на деньги арестованной аристократии, это модно и престижно. Директора, Леви слышал, вообще за какую-то провинность выслали сюда из Стохесса. Люди считали Мэнсфилд красивой и благородной каторгой. Только Гела сама сюда понеслась. Довольная, счастливая, как молодая лань на пробежке. Леви оставалось только смотреть, какая она радостная собирает чемоданы для переезда, и с досадой жевать губу. Осталась бы в Тросте, нормально же было. «Осталась бы с тобой, — ехидно шептала собственная совесть. — Учить детей за гроши, зато рядом, чтобы обхаживала». От этих мыслей вдруг так противно стало на душе, что Леви уже потянулся за тростью, чтобы исчезнуть отсюда, как Гела внезапно очень тихо призналась: — Я рада, что ты остался. Протянутая рука на мгновение застыла в воздухе, но Леви быстро опомнился и медленно ее опустил. Не в духе Гелы выдавать такое: личное и будто бы с подтекстом собственной слабости. А Леви и вовсе в диковинку подобное слышать. Слишком гордые они оба были, слишком заносчивые, чтобы говорить эдакое в лицо. Леви склонил голову, размышляя, как ему реагировать. — Гадость — сердцу радость, — проворчал он, не осмелившись уточнить, правильно ли услышанное понял. К счастью, Гела решила догадки подтвердить. — Я серьезно. Спасибо, что не уехал. Недоверчиво на нее покосившись, Леви снова замер. Что-то невероятное творила с ним эта девчонка, заставляя испытывать ощущение, схожее с оступью на лестнице. Какая-то секунда потери опоры заставляет сердце биться чаще. Да и какая из Гелы девчонка? Такой она была тогда, в роковом восемьсот пятидесятом, разбитая и потерянная. Сейчас в Геле больше уверенности и, что самое смешное, женственности. Как-то слишком много плавности прибавилось в ее движениях. Меньше дерганности, больше мягкости. Будто бы сама она себя полюбила и начала получать наслаждение от того, как двигается, стоит, выглядит. Леви вдруг подумал, что уже давно не слышал, как Гела куксится, называя себя уродливой. И ему почему-то неожиданно сильно захотелось назвать ее красивой, чтобы закрепить это осознание. Длинные волосы, собранные в высокую прическу, разлохматились и разметались по постели волнистыми локонами. Темные глаза с прежней чертинкой чуть поблескивали из-под опущенных ресниц. Леви подумал о том, что все подмеченные детали сахарно-жутко напоминали описания из женских романов, и на секунду ему стало противно. Но после он решил, что действительно скучал все три месяца разлуки с этой невыносимой женщиной, и позволил себе на чуть-чуть увязнуть в этих мерзких, на первый взгляд, соплях. Леви тоже был рад, что не уехал сегодня. Дождь на улице усилился, и занавески, укрывавшие распахнутое окно, взметнулись к потолку. Так и не дождавшаяся ответа Гела села, пригладила волосы на макушке и спустила ноги на пол. — Да закончится он когда-нибудь или нет? — сердито пробубнила она себе под нос, направляясь к подоконнику. Точнее, обязательно бы туда направилась, если бы Леви, повинуясь внезапному порыву, не перехватил бы ее запястье. От неожиданности Гела дернулась, но вовремя остановилась. Повернулась к Леви, подняла вопросительно брови. И медленно, точно опасаясь спугнуть, подошла ближе. Гела опустилась на подлокотник кресла, и Леви не смог дольше глазеть на нее. Что-то смутно похожее на смущение отозвалось в душе, и он отвернулся. Первую минуту они просидели молча, а потом Гела снова усмехнулась, короткий и снисходительный звук раздался где-то на уровне его уха. Леви почувствовал, как чужие пальцы коснулись его виска. — Я попросила на кухне заварить тебе чай, — сообщила Гела буднично. — У тебя снова болит голова? Надо сходить… — Ты красивая. — Что? Леви резко повернулся и снова взял ее за руку. — К черту чай, говорю. И потянул девушку на себя. Дальше произошло все настолько мягко и складно, словно так и было надо: Гела упала на него сверху, оперевшись на грудь и накрыв своими губами его. Мягкие волосы защекотали ему щеки и лоб, и Леви понял: все было не так, как надо. Все просто стало правильно. Они просто целовались. Леви держал руки у нее на талии, мысленно уговаривая себя их не поднимать выше и не спускать ниже. Гела же себя ни в чем не ограничивала: царапала ногтями ткань рубашки, другой рукой мягко гладила его по плечу и прижималась всем телом, насколько позволяло старое кресло. Прижималась так, что спустя минуту Леви вдруг услышал, как сдавленные хрипы вылетают из его собственной груди. Гела отпрянула и обеспокоенно посмотрела на него сверху-вниз. Леви пялился на нее в ответ, спешно стараясь привести дыхание в норму, и чувствовал, как внутри разгоралась старая-добрая ненависть к собственной слабости. Он в лучшие годы двух здоровых шкафов два на два метра оттеснить без заминки мог. Теперь — едва ли не задыхается после лобызаний. Роза милосердная, она же весила максимум столько же, сколько и сам Леви. Как бы не надумала чего лишнего. — Ты точно в порядке? — спокойно спросила Гела, не меняясь в лице. Смотрела она все с той же настороженностью. — Нормально, — спешно ответил Леви. — Рано пока хоронить. Гела улыбнулась, но без азарта, а как-то совсем попустительски. Улыбнулась и потянулась за очередным поцелуем. Но Леви остановил ее, чувствуя, как каждая клетка его тела противится вынужденной заминке. — Иди на кровать. — Даже так? — с наигранным поражением удивилась девушка. Леви кое-как удержал сбегавшее с языка «Сейчас передумаю». Но Гела с подозрительно покорностью послушалась и села на край кровати все с тем же проклятым балдахином. Посмотрела с вызовом. — Сапоги хоть сними, — кивнул Леви на скрещенные ноги. Недоуменно растянув губы, Гела глянула вниз. — Чем они тебе не угодили? — Не доводи до греха, Гела. Гела рассмеялась, и Леви пришлось очень резко, едва не в прыжке, встать, чтобы поспешить заткнуть ей рот. Через пару-тройку крепких поцелуев незадачливая обувь все-таки рухнула на пол, громко цокая подошвой. Если бы его спросили, как это, Леви бы ответить не смог. Он не читал умных книг, не учился ораторскому искусству, и вообще ему, как человеку военному и глубоко несчастному, излагать чувства и ощущения в словах было несвойственно. Наверное, Гела бы справилась с этим лучше. Леви видел, как Гела вела уроки, слышал, как легко и виртуозно она игралась словами. На столах и тумбах у нее в комнате и учебном классе лежали книги, бумажные листы и пузыри с чернилами. Гела часто говорила, часто слушала, часто рассказывала. У нее бы получилось описать распирающее грудь влечение куда литературнее и изящнее. А Леви сказал бы проще. «Лежа. Она снизу, я сверху, она слева, я справа. Много-много». И достаточно. Не находилось в мире слов, чтобы описать, какие мягкие у нее руки и с какой поразительной нежностью эти руки гладили его спину, затылок. Касались коротко стриженных волос, то надавливая, то наоборот ослабевая и медленно скатываясь вниз к лопаткам. Он, признаваясь честно, обо всем этом даже не думал. Жадно поглощал, как трясины затягивает в себя путников, каждую крупицу тепла, которую она ему давала. Истосковавшееся по ласке тело выгибалось навстречу, обнажая то первобытное и животное, что прятал в себе любой человек. Ни о чем не думал, только осязал и испытывал. Сухие губы невидимой краской марали плечи, шею и вздымающуюся под тканью грудь. Как можно назвать чувство? Как по-другому назвать наслаждение? — Я так скучала, — горячим шепотом сказали на ухо, когда он, оторвавшись на немного, снова склонился к ней. — Так скучала… Знала бы она только, что переживал он. О чем думал, хотя бы когда смотрел на ее задиристую улыбку минут десять назад. За Синой изобретают наркотики, а в деревнях жуют болотные травы, что поймать легкость и эйфорию — потом захлебываются в слюнях и рвоте. Людей пугают, что каждый закончит так же, стоит ему только вляпаться в дурную привычку. Но почему-то никто не предупреждает, что с привязанностями так же. Что стоит привыкнуть позволять обнимать себя хотя бы раз в день, и спустя месяц без чужих рук на плечах становится совсем тускло. День, проведенный в одиночестве, после недель, проведенных с кем-то, кажется в меньшей степени тюремным заключением, а в большей — адом на земле. А в голове все одно: Ге-ла. Гела. Гела-Гела-Гела-Гела. Леви шумно выдохнул, чувствуя, как теряет остатки сил и терпения. Потянул за пояс плотного платья, развязывая криво схваченный бант. Ткань легко распустилась, опадая вниз. Гела приподнялась на локте, повела плечом и вмиг осталась в одной только длинной рубахе. В моменте не помня себя и свою жизнь от соприкосновения с ее кожей, Леви снова припал к распухшим губам. Гела быстро, как птица взмахом крыла, пересчитала застегнутые пуговицы у себя на груди. Леви сам не заметил когда, но совсем скоро любая одежда в комнате стала не больше, чем тряпками, не стоящими и крохи внимания. Мягко упав обратно на матрас, Гела прикусила губу и, накрыв его руку, повела ладонь вниз, к куда более мягкому и молочно-белому. Он сжал пальцы, и разреженный воздух в душной комнате окрасился звуком тонкого стона. Дальше Леви помнил лишь, как Гела выпрашивающе звала его по имени. Закончив ей на живот, Леви с тяжелым вздохом от мышечной истомы завалился рядом на простынь. Шумно дыша ртом, Гела лежала неподвижно и остекленевшим взглядом рассматривала потолок. «Не довел», — осенило Леви позднее осознание, прежде чем Гела пришла в себя, повернулась на бок и с ясностью обвела его взглядом. Несколько минут ушло, чтобы отпустить произошедшее, побороть остаточное напряжение и прояснить рассудок. Несколько минут они молчали, разглядывая то друг друга, то изгибающиеся на стене тени, отброшенные яркостью догорающей в подсвечнике свечи. Леви думал о том, как завтра же заставит Гелу прибраться здесь, когда она вдруг обхватила пальцами его подбородок и спросила: — Знаешь, о чем сейчас думаю? Леви сначала оцепенел, не понимая, чего понадобилось ей, от его подбородка, но затем оценил, как влажно поблескивали у нее глаза в ночной полутьме, и ответил: — Я похож на фокусника тебе, что ли? Ожидавшая такой реакции Гела растянула рот в ухмылке, показывая ряд не самых ровных в мире зубов, и провела подушечкой большого пальца по шраму у него под губой. — Когда-то я думала, что ты жизнь мне сломал. Отнял у меня все, и вообще мерзавец, которого стоит на мясо пустить. Но знаешь что? — она замедлилась, и у Леви даже появились вопросы к услышанному. — Ты правда мерзавец, капитан в отставке. Но не думаю, что теперь и дня без тебя протяну. Белый платок, толпа у здания администрации, его лошадь и обеспокоенный крик Чарис. Леви поморщился. Как же много лет с тех пор прошло… — Мясо выйдет невкусным, — фыркнул он, привлекая ее к себе. — Пожалей, живодерка. Гела глупо хихикнула, и когда их губы в сотый раз за вечер соприкоснулись, откуда-то из-за дверей послышался короткий крик. Следом — грохот такой, словно громадная винная бочка упала и от удара разорвалась на осколки. Гела отпрянула, резко сев. — Это еще что такое? — проворчала она, поднимаясь на ноги. Сорвала висевший на спинке кресла халат и, как была босая, посеменила в коридор. Леви, еще не до конца понявший, что послужило источником шума, задержался, чтобы одеться нормально. Догнал он ее уже у лестницы. Нашел прямо у последней ступени: Гела сидела на корточках, распущенные волосы блестели на спине, как полотно из темного шелка. Белый халат выделялся в темноте, как луна на небе. Леви подошел ближе, пытаясь высмотреть, что именно привлекло ее внимание. Сначала не заметил ничего. Напряг глаза и понял, что рука девушки застыла над чем-то густым и темным, напоминающим шевелюру. Кудрявые черные волосы спутались, оседая на выстланном скользким мрамором полу. Подозрительно знакомых кудрявых волос. Сердце гулко забилось в районе шеи. Смешливый пятнадцатилетний парнишка корчит рожи. Он же оттягивает туго завязанный галстук, конец которого прячется за бежевым форменным жилетом. Мальчик дурной, непоседливый, совсем ребенок, такому в армию нельзя — выпорют и сломают, как ветер соломинку. Поэтому Доук отправляет его не в кадетский корпус, а сюда, грызть корешки у книг и получать неуды по арифметике. — Элиас… — совсем глухо прозвучал голос Гелы будто со стороны. Леви стоял и смотрел, как она гладила по щекам своего младшего брата. Единственного появившегося спустя столько лет родственника, студента пансиона Мэнсфилд, за которым Гела и рванула в эту глушь. Младшего брата, у которого из разбитой головы вытекала лужа бордово-красной крови. Да что же творится в этой школе?