А чего ты хочешь?

— Олег… Волков оборачивается, отрываясь от приготовления рагу, — Чего, Серый? — Избей меня. Олег поднимает бровь, — Извини, не понял? — Говорю, избей меня. Не знаю, придуши, сломай что-нибудь, — Сережа сидит на стуле, по-детски поджав ногу, и смотрит куда-то на кухонные шкафчики. Волков кашляет. Волков смотрит с непониманием, — С какого черта, Сереж? Теперь уже непонимание в глазах Разумовского, — Ну как, тебе же хочется. У Олега в голове ни одной четкой мысли. С чего Серый вообще решил, что ему хочется его бить?! — Олег, — Сережа заглядывает ему в глаза, — ты все, что хочешь, можешь со мной делать. Я не буду сопротивляться, правда-правда. Я же, — на этом месте его глаза снова становятся влажными, — я заслужил, Олег. «Понятно, — думает Волков, — снова свою шарманку завел. Снова про Венецию вспомнил.» Дурак. Никак понять не хочет, что он его давно просил. Все какую-то ерунду предлагает. Бесит, но жалко его до жути. Сам себя простить не может, а ответственность на других перекладывает. Олег вздыхает и начинает раскладывать кухонные приборы. Сережа смотрит на него загнанной лисицей. — Ну чего ты? — Разумовский как-будто мается в каком-то ожидании, — Ну Олеж? Хочешь, прямо сейчас ударь! Только давай все со стола уберем. — Да не хочу я тебя бить! — не выдерживает Волков. Сережа прячет голову в плечи. Детская привычка. — Прости, — опять шепчет он. — Да простил уже! Сколько повторять-то можно?! — заводится брюнет, стукая вилкой по столешнице. Сережа плачет. Опять. Он теперь часто плачет. И все время от этого жуткого гнетущего чувства вины. — Олег, я же искупить хочу! Я же честно предлагаю! Что я еще могу? Волков мотает головой. Отгоняет дурацкие мысли. Сережа этот жест по-своему воспринимает. «Невозможно такое искупить, — думает, — невозможно, Серый. Не пытайся даже» От этой мысли так горько становится, что Сережа начинает тихо подвывать. Пальцем по столу водит и воет. — Ты ужинать вообще будешь? — Олег раскладывает рагу по тарелкам, но Сережа мотает головой. Олег вздыхает. Видимо, опять зря готовил. Сережа снова прощения просит. Теперь за ужин, видимо. В комнату свою плетется. Дверь закрывает. Волков за него, дурака, волнуется. Сидит, рагу это несчастное ковыряет и думает. Думает, как Серого заставить самого себя простить… Сережа лежит на кровати и в потолок пялится. Вот бы этот потолок на него упал. Вот бы придавил и все. На этом бы все закончилось. И муки совести, и вина, и воспоминания, и надежда эта глупая, и любовь… Мучает это все изнутри, давит, распирает. И жить от этого всего совсем-совсем не хочется. Вот если бы Олег дал искупить… Чего он вообще с Сережей носится? Есть ему готовит, вещи стирает, карандаши недавно купил. Правда, к ним Разумовский так и не притронулся. Вон, лежит набор на тумбочке. Карандаши дурацкие, детские, дешевые. «Такими только прощальные записки писать» — почему-то думает Сережа. Он бы сейчас с удовольствием написал. Жить-то все равно не хочется. Он бы, черт его подери, с радостью бы в окно вышел. Да только живут они на втором этаже, смысла никакого нет. Другие способы тоже отпадают. Острые предметы Олег предусмотрительно прячет. Не доверяет. Боится. Его, Сережу боится. Сережа крутит в руках дурацкую коробку с карандашами. А потом кидает ее на пол. Из открытой упаковки выпадают ластик и точилка. Точилка… Олег все еще ковыряет вилкой остывшее рагу. Ну ей-богу, не зря же он час его готовил! Слышит, как Серый топает к ванной комнате. У него вечерний ритуал — поваляться в ванне. Олег совсем не против. После такого Разумовский успокаивается и засыпает. Плевать, что счета за воду космические. Сережи нет как-то слишком долго. Или это Олегу просто кажется. Обычно водные процедуры длятся минут 40, а тут уже полтора часа… «Глупости. Просто захотел полежать подольше» — пытается успокоить себя Олег. Внутри что-то скребется. Через 10 минут он идет барабанить в дверь. Ответа нет. Только шум воды. «А вдруг заснул и утонул? — проносится в голове Волкова. — Блять, а ведь мог же!» Он напирает здоровым плечом. Замок совсем слабый, от третьего удара дверь открывается. — Блять, Серый! — орет Волков, хватаясь за волосы. Весь пол в кровавых следах. Все стены в кровавых отпечатках. Вода в ванне абсолютно красная. На кафеле валяется разобранная пластиковая конструкция. Точилка, черт бы ее побрал! Сережа лежит, запрокинув голову на бортик. Волков мечется по ванной, вытаскивая из аптечки бинты. Он старается не думать — не думать — не думать о том, что он мог опоздать. *** — Зачем? — это первое, что говорит Сережа, очнувшись. А потом привычно добавляет, — прости. Олег смотрит на него как на умалишенного. — Скажи мне, ты дурак совсем? Ты зачем это делал? Да я… да ты… — Волков переходит на крик, а потом резко замолкает. Они смотрят друг на друга с вопросом «зачем?» в глазах. Первым нарушает тишину Серый. — Олег, я не хотел тебя больше мучать. Не хотел мешаться. Зачем ты меня снова спас? — А ты меня спросил, чего я хочу? — Нет. — Вот именно. Сережа вздыхает. Пиздец. Он снова создал Олегу проблемы. — Чего ты хочешь? Хочешь, можешь сам меня за это придушить. Хочешь, можешь… Олег смеется. С натяжкой, глухо… — У нас не концлагерь, чтоб попытка самоубийства каралась расстрелом. — вымученно выдает он. — А чего тогда? Олег молчит, а потом смотрит на Разумовского с какой-то бескрайней и грустной нежностью. — Тебя, дурака, хочу. Всего. Целого. Со всеми твоими закидонами. Тебя, Сережа, слышишь? Живого. Рядом со мной. Серый плачет. Ну за что он с ним так? Сережа же монстр, зло во плоти, он не достоин… а к нему с любовью. Олег берет его трясущиеся руки в свои. Целует каждый палец. Ладони. Забинтованные запястья. Все целует. И смотрит в глаза. — Я люблю тебя, Серый. Поэтому тоже спрошу. А чего хочешь ты? Сережа знает. Он хочет искупления. Хочет прощения. И Олега. Всего, целого, рядом. — Тебя… — только и выдавливает из себя Разумовский. И кажется, на этом слове замыкается целый мир. Если Олег есть, то есть и искупление, верно? Они лежат, взявшись за руки. Сережа думает, что не достоин всего этого. Не достоин Олега. Олег думает, что Сережа полный дурак. Такой, каким всегда был. Зато дурак его, родной. Теперь они друг друга точно не отпустят.