О добром

— Сахёнг… — произносит его саджэ, хрипло и исступлённо, прямо под ним, так тихо, что он едва бы услышал, поэтому он двигается ещё раз, с тем же углом. Его саджэ стонет, это всё ещё не громче шёпота, и он любит этот звук. — Сахёнг, — снова говорят ему, в этом нет вопроса, в этом нет продолжения, это похоже на молитву, когда это он должен был поклоняться ему. Он смотрит на своего саджэ, раздетого и разгорячённого, пот стекает по чужой спине и шее, и это самые красивые мышцы, что он видел. Его саджэ красив, несправедливо и несравненно; такой же незыблемый, как цветение слив. Он бы хотел видеть его глаза, его лицо, но не хочет причинять боль, какой бы незначительно она не была — его саджэ заслуживает всего самого лучшего. — Сахёнг! — и в этом есть доля разочарования, доля смущения, когда его Мён-а знакомо поджимает губы, чем-то недовольный, но слишком упрямый, как когда он запрещал ему доставать вино в его детстве и юности; его саджэ сказочен; Чхон Мун любит его. — Сахёнг, пожалуйста, ты можешь двигаться быстрее! — будучи таким же нетерпеливым сопляком, как и всегда, он сам старается двинуться, насаживаясь на него, но Чхон Мун знает его достаточно долго, чтобы удержать его на месте. Останутся синяки; ему это не нравится. Чхон Мён издаёт стон и всхлип, и Чхон Мун почти — очень близко — поддаётся на провокацию. — Мён-а, — и, несмотря на укоренившуюся требовательность, его собственный голос не менее хриплый, как и всегда в одну из их общих ночей, — мне не нравится причинять тебе боль. — Я выдержу! — отвечает его саджэ, повторяя очередной их разговор об одном и том же; он по-прежнему дуется, и Чхон Муну сложно оставаться строгим с ним. Он тянется, чтобы запечатлеть поцелуй на одном из шрамов вдоль лопатки своего саджэ, который опускает голову обратно на подушку. Он идёт выше, вдоль ещё большего количества шрамов, их много, очень много, не все из них смертельные, не все из даже получены в боях, но каждый из них заставляет часть его всегда беспокоится. Он останавливается на затылке, убрав дикие распущенные волосы в сторону, прижимаясь носом и вздыхая запах слив, его саджэ всегда пахнет ими. — Я знаю, Мён-а, — и он целует кожу за ухом, улыбаясь, — я знаю, что ты сильный, самый сильнейший из всех, самый лучший, самый красивый, самый… — Сахёнг! — и Чхон Мун видит, как румянец на чужой коже темнеет до самой шеи. Это заставляет его слегка смеяться. — И ты заслуживаешь всего самого доброго, — заканчивает он, чтобы снова двинуться внутри своего саджэ.