Листопад

      Чем быстрее приближается к завершению круговерть с документами, тем больше голову Вельзевул наполняют отвлечённые мысли. И в городе, в котором они с Гавриилом решили остановиться, есть на что отвлечься.       У них было много вариантов: весь чёртов мир лежал перед ними в виде дорожной карты, но всё, что они знали — лишь названия и обрывки случайных фактов из отчётов. Кое-что было отсеяно быстро: Англия, вдруг ставшая эпицентром адско-небесных разборов, Австралия и Южная Америка, где в былые времена ангелы экспериментировали с животными и растениями, Африка и место, отмеченное как центральная Азия, куда любили наведываться Всадники… Кажется, Вельзевул ткнула пальцем наугад, и они оказались в городке с красивым названием Пасадена.       Может, на Земле есть и лучшие места — во всей Вселенной, но Вельзевул здесь нравится. Не все люди, к которым они обращались, смотрели на них свысока, а некоторые пытались помочь больше, чем были обязаны. Так, например, Вельзевул почти научилась пользоваться куском металла, который называли телефоном и чья инструкция оказалась невероятно скудна. На её памяти телефоны были больше и проще, и, вероятно, она пропустила очередной доклад Бельфегор о том, как технологический прогресс склоняет людей к грехам. Вельзевул перестала слушать весь её отдел ещё лет двести назад, когда убедилась в её безотказно работающей стратегии.       Вельзевул уже в который раз думает, что ей стоило быть более вовлечённой в земные дела хотя бы с рабочей точки зрения. Но кто она такая, чтобы утруждать себя лишними проблемами и чёрной работой?..       Ещё в Пасадене просторно. Над головой есть небо, безграничное и голубое, иногда со светлыми, будто бы мягкими пятнами облаков, и даже массивные деревья и высокие здания не могут перекрыть его, не нависают над головой, придавливая к земле… Здесь тепло и ярко, и пусть на некоторых улицах так же тесно и шумно, как в Аду, на других раздаётся мелодичное пение птиц или шёпот ветра в листве. Вельзевул может не чеканить слова и различать любую интонацию в голосе Гавриила; он с трудом пытается скрыть восхищение теперь, когда проблемы с бюрократией отступили.       Если Вельзевул просто удивляется разнице в цветах, звуках и запахах, то Гавриил изумлён тем, что они вообще могут быть, что они могут что-то значить — против пустых Небес.       — Смотри, здесь есть горячий шоколад! — восклицает он, указывая на оранжево-жёлтый плакат на стекле. — Ты пробовала горячий шоколад?       Вельзевул усмехается, ещё не до конца веря, что Гавриил говорит о пище с таким энтузиазмом.       — Давным-давно. Хочешь зайти?       Внутри кафе оказывается небольшим; немногочисленные столики наполовину свободны и на каждом стоят аккуратные букеты из сухих цветов. Вельзевул и Гавриил выбирают место подальше от входа, и пока она рассматривает статуэтки животных на углублённых в стену полках и гербарии, Гавриил изучает меню.       — Тирамису выглядит красиво, — говорит он. По правде, это один из трёх нарисованных десертов, и блинчики с цветными шариками мороженого смотрятся блёкло.       — Ты хочешь съесть это?       — Да. Я испытываю любопытство и… — Гавриил чуть сводит брови к переносице, подбирая подходящее слово. — Мне понравился горячий шоколад, и я думаю, мне должно понравиться нечто, так же содержащее шоколад.       — Весьма вероятно, — улыбается Вельзевул, опуская взгляд в меню. На цветастой картонке в тон тому плакату на стекле множество странных названий, не понятно на основе чего придуманных, и спасает только мелкий шрифт, поясняющий состав. Её привлекает штрудель, хотя она уже не помнит ни вкуса яблок, ни сахара… — Как тут только делать заказ?       Гавриил оглядывается, и, словно прочитав их мысли, к столику подходит девушка в клетчатой рубашке и переднике, удивительно сочетающимися с меню по цветам. Вельзевул с какой-то теплотой замечает по глазам Гавриила, что он оценивает одежду — и вероятно, считает её подходящей этому месту, потому как дежурная улыбка выходит чуть более искренней и в голосе не проскальзывает повелительных холодных ноток.       В живую десерты выглядят так же хорошо, как по описанию, и уж точно внушают больше доверия, чем чипсы и алкоголь из бара в Эдинбурге. А может, это потому, что Вельзевул не припомнит их названия в докладах своего отдела.       Сожаление о том, сколько интересного она пропустила в кулинарии, накатывает и усиливается, стоит ей попробовать штрудель.       Яблоки, в сочетании с корицей и тестом, не кажутся чуждыми её телу, и она жмурится от удовольствия. Украдкой смотрит на Гавриила. Он рассматривает кусочек тирамису, поднеся ложку к лицу, принюхивается и пробует самым кончиком языка. Вельзевул не выдерживает и смеётся.       — Что?       — Ты выглядишь забавно.       — А это, — он разворачивает ложку к ней, — странно. Красиво, но не съедобно.       — Откуда ты вообще знаешь, как выглядят съедобные вещи?       Гавриил вздыхает, принимая поражение. Конечно, он рассказывал ей, что по долгу службы когда-то давно был ознакомлен с тем, что искушало на Грех Чревоугодия, и что ничего из этого он съедобным не считал — и даже то, что не искушало. Концепт принятия пищи был где-то за гранью постижимого.       — А ты знаешь?       Вельзевул усмехается, показательно отламывая от штруделя ещё кусок и отправляя в рот под грустный взгляд Гавриила. Вопрос поставлен неверно, но Вельзевул понимает, что именно он имеет в виду.       — Давным-давно знала. Мне нравилось вяленое мясо, лепёшки с мёдом, яблоки и груши, каша с тыквой, вино… На пирах в мою честь, в честь Баала, можно было найти много интересного. Жертвоприношения, — она улыбается, вспоминая, но даже вкус человеческой крови не чувствуется на языке, и перед глазами храмы, стелы и дубы расплываются лишь в огне — тусклом и не греющим. — У меня было другое тело, это же ничего не знает.       Она возвращается к штруделю, теперь с наслаждением разбирая слои языком, чувствуя мягкость теста и горечь корицы, от которой щиплет в носу, чуть кислящие яблоки. И всё же это сладко — до щекотки под рёбрами.       Гавриил наконец кладёт тирамису в рот.       — Токо пожевать не запуть.       Он жует, пытаясь сделать вид, что помнил об этом с самого начала, и выходит крайне неестественно. Вельзевул стоит усилий, чтобы не засмеяться снова.       — Ооо! — не сдерживается Гавриил, распробовав, и взгляд его светлеет. Вельзевул видит, как он ворочает языком, чтобы пытаясь почувствовать всё разнообразие вкуса. — Вау! Я не ожидал, что это так приятно! О, и оно внутри ощущается совсем не так, как шоколад.       Он смотрит на Вельзевул в поисках объяснений.       — Конечно, оно же твёрдое, а горячий шоколад — напиток. Можно?       Гавриил только кивает, и они оба тянутся за тирамису. Вельзевул не знает, что там, но ей кажется, что пирожное целиком заполнило её рот, куда более нежное и мягкое, чем штрудель, и теперь она полностью понимает восторг Гавриила, понятия не имеющего о том, какой бывает еда.       — Я бы сказала: «божественно», — комментирует, внимательно наблюдая за реакцией Гавриила, но он и не думает возражать.       — Это удивительно точное описание. Честно, я не представляю, как это может принести страдание.       Он приподнимает пирожное ложечкой, словно пытаясь найти в нём что-то ужасное, но только заваливает его на бок, и переводит взгляд на штрудель и поданное вместе с ним мороженое.       — Если мне изменяет память, Грехи не столько должны сводить всё к страданиям, сколько отвлекать от поклонения Ей.       Гавриил снова смотрит на тирамису, задумчиво и чуть хмуро.       — Я бы скорее поблагодарил Её за то, что дала возможность создать это чудо и вкусить его, — он запивает мысль шоколадом и расплывается в довольной улыбке, кажется, уже не думая ни о чём.       Вельзевул следует его примеру.       Ещё остаётся мороженое — загадочный белый шарик политый тем, что называлось карамельным топингом; второго слова Вельзевул вообще не поняла, что, впрочем, не особо важно, когда в меню про это ничего путного не написали. Она пытается отломить от шарика кусочек, и его консистенция ни о чём не говорит: ни то мягкая, ни то твёрдая, ещё и подтекает что-то.       Гавриил жестом спрашивает разрешения попробовать тоже, и Вельзевул придвигает к нему блюдце.       — Ты знаешь, что это?       — Понятия не имею, — бормочет она, рассматривая медленно плавящийся кусочек мороженого на ложечке. — Во времена Ханаана такого не было.       — Не пахнет, — констатирует Гавриил и хмурится.       Вельзевул пожимает плечами и суёт ложку в рот — чего гадать, когда можно попробовать. Почувствовав десерт языком, она не успевает осознать, но когда он попадает на зубы, она морщится от резкого пронзившего её холода и глотает скорее, только мороженое обжигает холодом и горло, и нутро, и Вельзевул роняет ложку на стол, прижимая ладони к больным местам.       — Вель! Ты в порядке?       — Оно ледяное! — выпаливает она, но кивает, злобно смотря на коварный шарик. — Кто вообще додумался это есть?       — Выпей шоколад, — сочувственно советует Гавриил, поглаживая её по плечу. — Он тёплый.       Это и правда помогает, и теперь Вельзевул размышляет над тем, как съесть мороженое и почувствовать его вкус — если он вообще есть. Гавриил ещё гипнотизирует взглядом ложку, а Вельзевул аккуратно прихватывает с мороженого карамельную шапочку и теперь сначала касается вязкой субстанции кончиком языка. Она оказывается вполне нормальной температуры, и Вельзевул пробует.       Вязко, странно и чертовски сладко. Ей нравится, и совсем скоро карамель исчезает.       — Кажется, это не честно, — заключает Гавриил, только сейчас наконец попробовавший десерт и забавно причмокивающий губами.       — Если хочешь, закажем ещё.       — Нет, это… слишком… ярко. Мороженое холодное и нежное, и вроде бы твёрдое, а внутри всё равно холодно, а это… яркое, — снова повторяет, морщась. — Тирамису с шоколадом лучше.       Вельзевул смеётся с его серьёзного лица, и Гавриил тоже расплывается в лёгкой улыбке, доедая своё пирожное. Они ещё разговаривают о городе и о планах на ближайшие дни, и Вельзевул загорается идеей найти другие места, где можно поесть, а ещё лучше — посмотреть, как готовят. Внутри неё просыпается что-то, похороненное давным-давно, под слоем усталости, документов и непостижимых планов…       Она допивает горячий шоколад, уже остывший, слишком густой, чтобы его пить, перекатывает его горько-сладкий привкус на языке, и гадая, как ощущает это Гавриил. Она улыбается, чувствуя себя такой живой. Настоящей. Берёт Гавриила за руку, сосредотачиваясь на том, как ощущается его чуть грубая кожа, вздутые вены на тыльной стороне ладони и безграничное тепло, охватывающее её всю. Гавриил сжимает её пальцы.       — Ты похожа на карамель с мороженым, — говорит он тихо с величайшей нежностью, отчего Суть у Вельзевул сжимается и щекочет нутро. — Только не холодная.       — Тебе же не понравилось.       — Мне нравишься ты.       Вельзевул опускает взгляд, улыбаясь и чувствуя смущение. Когда бы она могла подумать, что будет смущаться — и от чего? От слов архангела. Ей кажется, что воздуха не хватает — чего-то ещё не хватает, и она может только прижать руку Гавриила к груди, пытаясь сберечь большое и светлое, что чутко отзывается на каждое его прикосновение, каждое слово и каждый взгляд. Что-то новое, прекрасное…