Соната на крови

Only love and music are forever (c)

      Всякий свет однажды гаснет.       Люстра в опустевшей аудитории. Сценическая рампа после спектакля. Оставленная на подоконнике свеча.       Все они погаснут — кроме твоего света: он должен вечно мерцать, развеивая тьму. Среди глухих старых стен, в плену позеленевшего от сырости камня — твоё дыхание льётся, вьётся во мраке, и мерцают искры под бледными ладонями.       Золотые блики над алым шёлком.       Им нельзя погаснуть, ведь тогда всё истончится, всё станет бесплодно, и пусто, и бессмысленно. Но какая же мука — мерцать этим искрам! Тяжкая ноша давит, давит секунда за секундой, и тебе не вывернуться. Только черпать — из щедрых рук и сердец.       Ты не позволишь исчезнуть искрам.       И кровь всё каплет и каплет — пока они горят.       * * *       — Вечно ты предпочитаешь мне всяких композиторов, — ворчливый голос Амедеи переплёлся с напевами скрипичной баркаролы, и Сола виновато посмотрела на подругу. Сиреневые сумерки дурманяще расползались вокруг: мягким мерцанием фонарей, разговорами и смехом незнакомцев, запахом влажных камней и уличной выпечки.       — Мне правда нужно дописать до завтра ту статью.       «А ещё я очень устала от толпы и шума», — но этого Сола не озвучила: слишком неуместными казались такие слова посреди сияния венецианской площади, рядом с радостной подругой, явно готовой вот-вот запеть, закружиться, пуститься в пляс.       — Ну ладно, — Амедея вновь посмотрела на Солу и прищурилась: — Этот хотя бы симпатичный?       К щекам, словно от бокала спритца, прилило тепло. Прежде чем начать статью, Сола, как честная журналистка, старательно гуглила. Фотографии тоже.       — У него симпатичная музыка, — она отвела взгляд, скользнула им по белым изрезанным галереям Дворца дожей и отливающим синевой куполам Сан-Марко. Тягучая баркарола сменилась весёлым мотивчиком, и даже потянуло отбить каблуками ритм по каменным плитам площади. Сола снова посмотрела на Амедею, похожую на всплеск пламени в своём красном сарафане. — Иди уже, веселись.       Та закатила глаза, махнула рукой, чмокнула Солу в щёку на прощание и рванулась — от взметнувшихся чёрных кудрей пришлось уклониться — к танцующим. Сола залюбовалась подругой: сколько же в той было задора и открытости миру, которых вечно недоставало ей самой. Зато она прекрасно умела принимать всё как есть. Наверное, даже слишком хорошо умела.       Вечер выдался дивный: не жарко и не холодно, и небо набирало цвет из сиреневого в синий, и светились фонари, и курлыкали голуби, вторя чьей-то шарманке. Тонкая лямка сумки неудачно сползла, впилась в плечо, прижала волосы. Неловко вытащив длинные тёмные пряди, Сола отбросила их на спину и оглянулась на Гранд-канал: в густеющих сумерках тот мерцал золотисто-фиолетовым, и острые носы гондол рассекали его беспокойную бликующую гладь. Созерцание прервали две маленькие девочки, с хохотом налетевшие на Солу и чуть не сбившие её с ног. Она смутилась — глупо так стоять, мешая гуляющим, — и заторопилась сквозь площадь к той улочке в противоположном её конце, с которой начиналась кратчайшая дорога к дому.       Этой осенью поток туристов не поредел к концу сентября, а наоборот, усилился — так непривычно после прошлого болезненно-пустынного года. Сновавшие повсюду голуби рисковали быть затоптанными, но упрямо метались под ногами прохожих, выискивая крошки пиццы и бискотти. Сола лавировала среди людей и птиц, привычная к здешней толчее. Родители не понимали, почему старшая дочь, повзрослев, предпочла поселиться в историческом центре, а не в материковой части города, куда более пригодной для жизни, но давно махнули рукой и ни на чём не настаивали. А Сола не представляла себя без всего этого: без узких улочек, затейливо перетекающих одна в другую, без задорных и тягучих песен гондольеров, без дрожащих в воде отражений зданий, что казались причудливыми декорациями к спектаклю длиною в жизнь. Без ласково-синих вечеров вроде сегодняшнего, звенящих музыкой шарманщиков и скрипачей.       Изысканно-скульптурная, столетиями неизменная вечность. Застывшее «никогда».       Вот только она всё чаще ощущала себя чуждой этому великолепию. Посреди чужого веселья то и дело становилось тоскливо — как сейчас: люди плясали и пели, расточали тепло и радость, но всё было словно электрический камин, о который не согреть озябшие ладони.       Сола мотнула головой и ускорила шаг. Оставив позади Дворец дожей и собор Сан-Марко, нырнула в арку меж смыкающихся домов. Здесь было гораздо меньше света, звуков и людей, и сумерки сразу стали темнее, гуще. Поворот — и направо, вдоль ряда плотно закрытых ставен, и дальше до извива канала, до арочного мостика над чёрно-золотой водой.       Она сама хотела укрыться от людей, но совсем без них нахлынуло ощущение неприкаянности, и сумерки стали вдруг душными и давящими, туманно-синими, как безысходная тоска. Когда всё не то, и всё не так, и все — даже близкие — не те, а каждый вечер, и этот тоже, — прогоркло-одинокий и пустой.       Что вообще может быть бесприютнее одиноких вечеров? Да, она по собственной воле ушла от подруги и веселья, сама выбрала это одиночество, но что ей оставалось? Часом раньше, часом позже… Она ведь правда так устала от толпы и шума. Порой Соле казалось, что устала она и от самой Венеции, что заблудилась в её извилистых улочках, так часто ведущих вникуда.       Глупо, так глупо… Казалось кощунством маяться и терзаться чем-то, когда повезло родиться здесь. Ну с чего же ей быть недовольной? Она ведь любит свою работу на окраине искусства, любит свою семью, которая никогда не была слишком навязчива, любит прогулки с Амедеей и посиделки с консерваторскими однокурсниками; а в особенности любит те вечера, которые недавно вновь появились в жизни и которые теснее сближали её с музыкой… И вот что ей — не так? Что исподволь мучает всё навязчивее месяц от месяца, год от года?       Сола зажмурилась на миг, а затем скользнула в очередной переулок. Вечер всё ещё оставался тёплым, но от воды повеяло холодной сыростью. Мелкая рябь заплескалась, забилась о каменные фундаменты домов, а по булыжникам заструился сизый туман, как порой бывало на кладбищенском острове. Из-под ног вспорхнула тёмная птица, и Сола едва не вскрикнула. Конечно, это оказался неосторожный голубь, но ей сразу вспомнились картинки из редких ярких снов, в которых по ключицам скользили тёмные перья, а ладони обвивало и кололо…       Ох, не до того сейчас! Скорее домой, дописывать статью, на знакомую кухню, где блики витражной лампы ложатся на терракотовую плитку разноцветными лужицами. Где, словно драконы жертву, подстерегают тишина и одиночество — но кроме них ещё и свет, и тепло.       Венеция вела привычным сумрачным лабиринтом, но всё острее казалось, будто что-то не так — с городом или с ней самой. Вокруг не было ни туристов, ни даже местных, и осенняя тьма, мерцающая светом фонарей, сгустилась до чернильной. Стало зябко, мурашки проступили на руках, и Сола ускорила шаг, придерживая подол платья, белеющего во мраке.       Фонарь впереди погас, и она нервно оглянулась, стиснула сумку крепче. Фонарь позади погас тоже, и сердце резко, до боли, стукнуло в груди.       Чёрт возьми, что такое? Инстинкты зазудели: бежать прочь, к людям, или закричать, чтобы кто-нибудь услышал, но и ноги, и голосовые связки сомкнуло намертво — ни пошевелиться, ни позвать на помощь. Только сердце колотилось, и дрожали пальцы, и чудовища без лиц рисовались в голове, как в послевкусии ночного кошмара.       А затем во мраке зазвучала скрипка.       Страх растаял, и вместе с ним спали путы паники. Сола шевельнулась, а затем заозиралась, удивлённая. Быть может, ей послышалось? Откуда здесь, в темноте пустого переулка, взялся скрипач? Но вокруг никого не было видно. Или это в одном из домов? Вот только ставни затворены, да и доносись звук из-за них, он слышался бы глухо и едва различимо — не так, как сейчас: нервно и звонко, как будто у самого уха.       Сола поневоле вслушалась. Красивая мелодия: томительная, страстная, тревожная — под стать туманному осеннему вечеру. В ней звенело одиночество… и одновременно спасение от него. Обычно Соле нужно было послушать песню хотя бы пару раз, чтобы проникнуться, но сейчас хватило и одного.       Такая настойчивая, пронзительная ласка…       Сола задышала чаще. Попыталась сосредоточиться, уловить, запомнить. Бесполезно — не настолько у неё хороший слух. Что же это за мелодия, чья она? Сола достала телефон, но приложение, распознающее песни, подумало несколько секунд и выдало: понятия не имею.       Жаль… как будет жаль, если она услышит это лишь единожды.       Под бархатным небом сияли огни, а мелодия скрипки нарастала — вокруг и внутри, пробирала до мурашек, и дрожали пальцы, словно неведомый скрипач водил смычком не по струнам, а прямиком по обнажённым нервам. Узорчатая нить звуков вилась, ныряя вниз и взлетая вверх, и Сола, едва понимая зачем, шагнула вперёд.       Мир вокруг подёрнулся тёмным туманом, зыбко и тревожно. Но беспокойство схлынуло, и остался лишь скрипичный зов. Сладкое предвкушение неведомого.       Сола шла по острию напева, словно канатоходица. В груди было тесно и горячо: сердце рвалось навстречу музыке, дыхание пресекалось, а мелодия развивалась, распускалась — хрупкими, сияющими лепесткам невиданного цветка.       Мелодия уводила во тьму.       И пускай. Только бы продолжать слышать, плыть в этих пленительных, пронзительных, страстно-обречённых звуках, впитывать их… и всё-таки запомнить до последней ноты. И после узнать имя композитора. О, наверняка это невероятный человек! Если в его душе, в его сознании родилось подобное.       Звон скрипки всё нарастал, сияя серебром, ледяным и жгучим, и мгла смыкалась вокруг, и тень страха вновь затрепетала внутри. Сола оглянулась — и увидела лишь темноту. Пустоту без фонарей, без звёзд, и только мелодия обволакивала её, манила и пугала, ласкала сумрачным огнём.       А затем оборвалась, и мир пошатнулся.       В тишине без исступлённой скрипки стало… больно? Сола рванулась, сама не понимая куда. По щеке мазнули перья, словно прощаясь или приветствуя, а затем откуда-то прорезались краски мира. Но она не вглядывалась в них, её волновала лишь мелодия — если та не зазвучит вновь, как и зачем дышать?       Вот только вместо скрипки Сола услышала мягкий женский голос:       — Добро пожаловать в Академию искусств.