Пепел удачи

      Хаджиме дрожит. И то была дрожь не обычного волнения или навязчивого переживания, которые часто возникали у него исходя из ситуации на острове. Сейчас им владел страх, – животный, настырный страх, с каким добыча мечется в последние секунды жизни – ведь где-то на острове – безмятежном, мирном острове, пусть и со всей это убийственно игрой – предатель Комаэда спрятал бомбы, обещая взорвать к черту их маленький дом вместе со всеми, кто остался от их класса. Но более пугающей, ужасной была правда при таком исходе. Правда, заключающая напрасность всех произошедших смертей, и то было действительно куда страшнее смерти. Хината словно слышал повсюду смех Нагито, ему везде мерещился темный силуэт того, что сам же и подписал себе смертный приговор, ведь остальные просто откажутся от него, остальные никогда не смогут простить. Он знал, он надеялся, что план безумного везунчика провалится, что они найдут несчастные бомбы и обезвредят их. Хаджиме молился этой надежде. Но с тем же в нем все больше и больше росло настоящее отчаяние: тот, в кого он поверил, которого перестал боятся, которого понял, принял, нанес удар в самое сердце.

Ты смеешься так звонко над тем, что остался один.

      Бомбы были найдены. Но как их обезвредить? Оказалось, что отыскать подарок Комаэды оказалось еще меньшей половиной дела. Деактивировать оказалось куда сложнее, чем ребята предполагали изначально, и даже Казучи, панически хватаясь за волосы, пожимал плечами, наворчачивая по фабрике игрушек тревожные петли. — Ну можно же что-то сделать! — вскрикнула Акане, наверное, впервые показывая свое переживание. — Да я говорю, что мы ничё не можем сделать! — завопил Сода. — Этот ублюдок даже руль цепью обмотал! Мы обречены!       После просмотра злополучного видео все как-то косо поглядывали друг на друга, Хаджиме видел, они думают, что среди них действительно есть предатель, они поверили в эту дичайшую ложь. Чиаки только-только провела своим электронным дневником по кардридеру, как вдруг к ним впорхнула Соня. — Ребята! Все в порядке, это не бомбы!       И в тот же миг фабрику озарили яркие вспышки и громкие взрывы. Хината зажмурился так сильно, что на мгновение даже забыл о словах Невермайнд, а когда открыл их, его сердце едва не остановилось от облегчения: бомбы действительно были ненастоящими, то были лишь фейерверки! И не было ни одного слова в целом свете, что с предельной точностью могло описать чувства Хаджиме. Ему стало так легко и хорошо, что вмиг закружилась голова. Но с каждым новым вздохом, с каждым выбросом напряжения, оно возрастало вновь – где Нагито? Хината не знал, не мог знать, что чувствовал к Комаэде в тот краткий момент, когда жизни друзей, его жизнь, их жизни так отчаянно граничили с обрывом смерти. Лютая к нему ненависть, казалось, – самое правильное, самое верное, что мог испытывать Хаджиме, но как бы он ни пытался отыскать в себе презрение, его не было. Он осознал, он прочувствовал боль Нагито, и теперь, наверное, никогда бы не смог его возненавидеть, ведь сердцу не прикажешь.

Дождь хлестал по щекам, Бил ветер стёкла витрин.

      Запах гари выжигал легкие, а сырость была столь тяжелой, сколь тяжело было сердце Хинаты, глухо бьющееся о каменную грудную клетку. Пахло тревожно, пахло смертью. Она рыскала по углам, цепляя свои руки за живых, за выживших подростков, и Хаджиме не смог бы защитить друзей от ее цепких лап. Где Нагито? Вопрос выелся в мозг, пульсирующей болью отбиваясь в висках. Глаза разъедали остатки дыма, не прибитые темной водой. Было так тихо, что сбитое дыхание глушило. — Ребят, — голос Чиаки был так громок по сравнению со звоном скорбной, оплакивающей какую-то знакомую, но забытую потерю тишины, что Хината невольно вздрогнул, обратив свой взгляд на Нанами. — За сгоревшей занавеской есть еще помещение.       Хаджиме смело ступил по направлению пальца одноклассницы, и, повиновавшись его смелому порыву отыскать правду, за ним ступили остальные, неведомо ведомые самой смертью.       Хината никогда еще не чувствовал такого огромного зыбкого страха, с каждой секундой, с каждым вдохом все больше и больше занимающего легкие. Задушенный настолько давящей атмосферой, он непроизвольно задержал дыхание. Он еще не знал, что увидит кое-что очень «интересное» через пару мгновений. Он еще не знал, кого, что увидит через пару мгновений.       Краем подсознания Хаджиме услышал, как вскрикнули девушки. Прямо перед ним лежал изуродованный, измученный Комаэда. Точнее, его тело. Тяжелый металлический запах защекотал в горле подступившей рвотой. Глубокие порезы на лодыжках и левой руке; воткнутый прямо в сердцевину правой ладони нож; плотно заклеенный, наверняка кричащий во время смерти рот; длинное забрызганное алыми каплями копье, вопиюще торчащее из живота Нагито и его глаза. Глаза, полные такой боли, отчаяния и просто человеческого страха смерти. Глаза, что Хината не забыл бы никогда. И где-то в груди у него что-то болезненно заскребло... Каким бы ужасным человеком ни был Комаэда, разве должен был он умереть так? Разве должен был он умереть? Хаджиме направил все свои силы на заглушение странных чувств, странной боли, почти невыносимого отчаяния, но вся его энергия ушла на поддержание сознания. Хината обессиленно опустился прямо на мокрый пол, прожигая взглядом бледные, мертвые черты лица Нагито. Никому не было дела до уничтоженного Хаджиме, напротив, такая реакция была вполне ожидаема, ведь убийственная игра продолжается, а убийца находится у него за спиной. Он просто хотел думать об этом, но о чем он мог думать, когда пустота, зияющая черная дыра всосала в себя всю его жизненную радость и силы? Что он должен был подумать, когда по отношению к убитому безумцу, которого ему следовало ненавидеть, он чувствовал такую щемящую тоску, словно отняли сердце? А о чем думал Комаэда? Вспомнил ли хоть раз лицо Хинаты, лицо своего первого друга на острове убийств и отчаяния? Жалел ли он о чем-нибудь? Но разве имели теперь его переживания смысл?       Хаджиме молча закрывает глаза, мысленно убив все свои размышления о сумасшедшем, прекрасно зная, что он уже ни чем не мог ему помочь. Но все же... Разве кто-то заслуживал такой смерти? Разве Нагито заслуживал такой смерти?

Но я слышал, как Внутри тебя бился хрусталь.

      Когда кратковременная тьма отступает, Хаджиме слепит свет. Он так ярок, его так много, что тот неосознанно жмурится, промаргиваясь следующий десяток секунд. Память приливает к голове так резко, что Хината неожиданно вздрагивает, вскакивая в сидячее положение. Симуляция... Это все была симуляция! Все... На самом деле все живы! Кроме Чиаки... Хаджиме прикусывает губу, чтобы глаза предательски не заблестели, не заслезились, не отчаялись. Нанами была ему так дорога... И в память о ней он пронесёт их воспоминания до гроба.       Хината оглядывается, пытаясь думать о хорошем, и это впервые получается успешно. Вокруг него сновали его одноклассники. Живые. Живые... Все до единого! Хаджиме с трудом выбирается из своей капсулы, и его тут же смывает волна вездесущей одноклассницы. — Ха-аджи-име-е-е! — Ибуки визжит ему в ухо, едва ли не задушив в своих объятиях. Он выкрикивает короткое «эй!», когда та неожиданно смыкает свои зубы на его плече. — Ибуки так рада! Ты тоже очнулся!       Хаджиме, немного успокоившись и придя в себя, искренне прижимает Миоду к груди. «Я думал, что больше никогда тебя не увижу...» почти срывается с его губ, но кто он такой, чтобы портить то счастье, что они наконец получили?       Когда Ибуки весело вскакивает, Хинату тепло приветствуют и остальные, в особенности те, с кем он прошагал этот тернистый путь от начала и до конца. Однако он был не настолько слеп, чтобы не видеть неловкость, страх между друзьями. И то было совершенно не удивительно. Ребята столкнулись лицом к лицу со своими убийцами. Что еще они должны были делать, кроме как не подглядывать на них с опаской?       Хаджиме, неосознанно в первую очередь для себя, анализирует взглядом знакомые лица, здесь все до единого, но нет того самого. Того, кого по какой-то неведомой для себя причине Хината жаждал увидеть сильнее прочих. Но его лица не было среди лиц чуждых. Неужели... ребята не приняли его?.. — А... г-где Комаэда? — голос хрип после симуляции, Хаджиме почти не узнает его. — Та он еще не очнулся, — отмахивается Казуичи, одаривая друга блестящей широкой улыбкой. — Ну и слава Богу! — Бля, согласен, братан, пусть лучше и не просыпается, — пониженным голосом поддакивает Фуюхико. — Казуичи! — и Сода ошарашенно поглядывает на Кузурю, сжавшись под строгим взором Сони. — Нагито все еще наш одноклассник, — она громко чеканит каждое слово, обращаясь ко всем. — И чтобы он ни позволял себе в симуляции, мы не должны взращивать к нему презрение и тем более желать ему плохого. — Невермайнд заключает свою короткую речь многозначительным взглядом на бедного механика. — Да п-понял я, понял!       Но Хаджиме больше не слушает, он, едва ли не задыхаясь и не расталкивая всех на своем пути, движется к единственной не свободной капсуле. Хината раздраженно жмурится, откровенно не понимая и не принимая причину своего волнения. Он молча останавливается рядом с ним. Казалось, словно Нагито всего лишь уснул и вот-вот откроет глаза, – откроет ли теперь? – но его неподвижное тело и неестественно сложенные по швам руки кричали об обратном; нашептывали что-то будоражащее, страшное, и Хаджиме, нахмурившись, продолжал вглядываться в его бледное лицо, молясь ведомому лишь Комаэде Богу – надежде.

Пожалуйста, перестань. Пожалуйста, перестань...

      Хаджиме не помнил, сколько простоял так над спящим телом своего одноклассника, – был ли он его другом после всего случившегося? – но, кажется, прошло не так много времени. За эти безумно долгие минуты Хината успел подумать, наверное, обо всем. Но... был бы Нагито рад увидеть его самым первым? Был бы он рад вообще тому, что теперь им ничего не угрожает, и они могут... снова быть друзьями? Или их дружбе пришел конец еще тогда, когда Комаэда узнал о резервном отделении? Впрочем, Хаджиме не успел погрязнуть в омуте переживаний, ибо прямо сейчас он заметил, как Нагито с трудом разлипает щурящиеся глаза, тяжело выдохнув. Хината склоняется над ним, не пребывая в силах стереть с лица эту чертову скользнувшую улыбку, – улыбку настоящего счастья и спокойствия, взявшихся неизвестно откуда, – и морщинки на его лице наконец-то разглаживаются. — Х-хината-кун? — голос Комаэды хрип и тих, но его глаза говорят больше всяких слов.       Пару секунд Нагито неосознанно смотрит прямо на Хаджиме, молча восстанавливая память, но затем его глаза мгновенно наполняются чем-то черным, горьким, таким липким и противным, совершенно ему несвойственным! Было ли то... отчаянием?..       Хината тянет ему руку, пытаясь вытолкнуть из памяти мелькнувшую боль в глазах Комаэды, а тот смотрит на его руку, не осмеливаясь протянуть в ответ. Но, замешкавшись всего на секунду, он тянет чужую, и ладонь Хаджиме осторожно сжимает изящную женскую конечность, потянув ее на себя. Нагито с пыхтением поднимается, и пока Хината покорно придерживает его спину и помогает, он наконец покидает свою капсулу. Пальцы все еще сжимают ладонь с ярким маникюром, что приносило какую-то необъяснимую тоску по потерянной руке. — Будешь ставить протез? — спрашивает Хаджиме, чтобы развеять уж очень ощущаемую неловкость между ними.       Нагито, совершенно растерявшись, – растерян он был и до вопроса – старательно пытается не встретиться взглядом с другом. — Не знаю, но так уж точно не оставлю, — он нервно усмехается, и Хината замечает, что все её держит его за руку Джунко. Замечает он и то, с каким мучением Комаэда косится в сторону одноклассников. — Спасибо, — коротко шепчет он, нехотя выпуская из пальцев чужую ладонь. Он мнется еще несколько секунд, прежде чем скомканно пробубнить, не поднимая взгляда. — Хината-кун, я... Мне очень, очень жаль, что... Ах, конечно, я знаю, что это все непростительно, мне никогда не быть частью вашего коллектива, и... Я знаю, что ты всей душой, как и остальные, ненавидишь меня, но, пожалуйста, знай, что я... я совсем не считаю тебя... то есть, ты вовсе не бездарный и бестолковый, а..! — Комаэда резко замолкает, когда на его плечо приятным грузом ложится смуглая рука, а уже через пару секунд он оказывается тесно прижат к телу Хаджиме. Тот успокаивающе гладит его по спине, все еще не веря своим действиям, мыслям, что сейчас свободно разгуливали по голове, совершенно легкие; своему сердцу! Словно все правильно, словно все так и должно было быть! — Х-хината-кун, тебе не следовало меня касаться, ведь я... — Ч-ш-ш, — прошипел Хината, успокаивая и успокаиваясь сам.       Нагито умолкает, но молчание его не длится долго. — Все... смотрят, — он понижает голос до хриплого шепота, и момент становится таким сокровенным, что Хаджиме боится разбить его своими неаккуратными руками. — Хината-кун, если ты будешь так относиться ко мне, они вознена... — Никто тебя не ненавидит, Комаэда, — спокойно лепечет тот, — Теперь все будет, как должно, — а затем добавляет, понизив голос так, что и Нагито едва услышал его слова. — Теперь ты больше не будешь одинок. Обещаю.

И все в этом мире так странно... С каждым днем тебе все холодней.

      Нагито чувствует, как дышать становится невообразимо сложно. Он смотрит на лица одноклассников, которые, перешептываясь и косо поглядывая, наблюдали картину утешающих объятий. Он почти видит, с каким презрением, с какой ненавистью они смотрят на него. Он почти слышит их мысли, желающие ему лишь одного – долгой, мучительной смерти.       Руки Комаэды судорожно дрожат, когда он, объятый внезапной панической атакой, спешно отталкивает от себя совершенно внезапно ставшего таким с ним ласковым Хаджиме. В симуляции он едва обращал на него внимание, едва мог заставить себя согласиться провести время вместе, едва разрешал ему помогать себе в расследовании. Что изменилось сейчас? Почему он так заботлив и добр?       Нагито, безудержно хватая пересохшими губами воздух, пятится спиной, зашуганно глядя в удивленные глаза Хинаты, а затем, резко развернувшись, бежит куда глядели глаза. — К-комаэда! Ты куда?! — и последнее, что он слышит – изумленный крик Хаджиме за спиной.       Нагито останавливается лишь у какого-то небольшого помещения. Он спешно забегает внутрь, запирая за собой дверь. Прислонившись спиной к двери, он чувствует, как сердце бешено колотится в груди. Прижимая руку к сердцу, он глубоко вдыхает, пытаясь концентрировать внимание на разных предметах по отдельности: вот старенькая серая раковина, знатно побитая временем; над ней висит запыленное зеркало, на котором уже вряд ли увидишь свое измученное отражение. Кажется, Комаэда забежал в уборную. Паника степенно отступает, и он наконец может глубоко вздохнуть. С трудом успокоившись, Нагито отказывается искать причину панической атаки, но мысли его снова обращаются к Хаджиме. Хаджиме... Что он задумал? Какова его цель? Ведь Комаэда и думать не смел, что Хината когда-то сумеет простить его. Да и не только Хината... Ему больше никогда не найти общий язык с одноклассниками, он навечно останется изгоем, и Нагито почти не было грустно от этого. Почти. Почти... Ведь он заслужил такое отношение к себе, ведь он испугал их, он заставил чувствовать отчаяние. И какой же тогда абсолютной надеждой он был? Да никакой! Все это ерунда, не стоящая настоящей, преданной дружбы! Хоть и были они все осколками отчаяния, разве теперь они такие? Разве они не ступили на путь в будущее, путь надежды? Они – да, а Комаэда... А Комаэда, кажется, никогда не найдёт в себе силы продолжить начатое. И как смел он укорять в чем-то милого сердцу Хаджиме, сам будучи осколком, сам будучи в сотни раз хуже? Любимый Хаджиме... Каким бы бесталанным он ни был, каким бы ни был злым и несносным, он любил его больше собственной жизни.       Нагито чувствует, как в венах бурлит отчаяние, и он ничего не может сделать. Он так долго сражался на стороне надежды, верил, боготворил ее, и чем ему вышла эта вера, эта любовь? Между любовью и надеждой он выбирал надежду. Безропотно находил эту любовь и утешение в ее душащих объятиях, но теперь... Теперь все то осталось прошлым, неизменным небытием, по которому все оставшиеся годы будет болеть сердце. И теперь он выбирает любовь и друзей. Если они, конечно, захотят хотя бы видеть его, хотя бы питать меньшую к нему ненависть, если...       «Я буду за это бороться. Я не сдамся. Ради тебя, Хината-кун... Я буду пытаться. Обещаю.»

Ушедший взглядом в себя, Ты прячешься от людей.

      Хаджиме едва удалось узнать адрес Нагито. Он все еще не был уверен, что тот откроет ему, особенно после случившегося... Хината пообещал себе больше не позволять себе такие вольности, ибо если все его действия были неприятны Комаэде, он готов был отказаться от всего. Он все еще не понимал, почему, что чувствует к везунчику. Он всегда мысленно обходил эту тему стороной, она была слишком болезненной, слишком тяжелой, словно действительно давила на плечи непосильным грузом, словно действительно он был прибит к земле собственными чувствами.       Хаджиме наконец добирается до квартиры и, еще долго потоптавшись у порога, наконец нажимает на звонок. Но сколько бы он не звонил, стучал, ответ ему был лишь один – тишина. — Комаэда, ты дома? — громко спрашивает он, неосознанно кладя руку на дверную ручку. — Комаэда?       Хината немного тянет дверь на себя, и его сердце почти проваливается в пятки, когда та с особой легкостью поддается. Ладони предательски потеют, и Хаджиме чувствует, как похолодело внутри, как тяжелый ком опустился в животе. — Блять... — он быстро дергает дверь на себя и, вбегая внутрь, также спешно сбрасывает с ног обувь. — Комаэда, ответь!       Хината пытается утихомирить крупно дрожащие пальцы и, вслушиваясь в глухую тишину, проходит до первой попавшейся комнаты. Он распахивает дверь, и комната приглашающе укутывает Хаджиме в тяжелый сигаретный запах. Тот сразу кашляет, глядя как едва заметное облако дыма убегает из под его шустрых ног, когда он бежит к дивану. — Сука! — шипит Хината, кидаясь к обмякшему на полу Нагито.       Тот, совершенно не реагируя на него, сидит оперевшись о диван и чуть склонив голову набок. Хаджиме, ничуть не раздумывая, поворачивает его лицо на себя. Комаэда был без сознания, но Хината предпочел надеяться, что придурок просто уснул. Он поднимает его на руки, и тот начинает просыпаться. Хаджиме укладывает очнувшегося Нагито на диван, беглым взглядом оглядывая комнату. Прокашлявшись, он подбегает к окну, открывая его нараспашку и наконец развеивая сигаретные облака свежим воздухом. Облегченно выдохнув, Хината возвращается к Комаэде, и тот, проморгавшись, смотрит на него в ответ, расплываясь в какой-то странной улыбке. — А-а, Хината-кун, возьми меня опять на ручки! — он тянет собственные руки, глупо посмеиваясь, и Хаджиме замечает, что он окончательно избавился от конечности Джунко. — Комаэда, что тут случилось? Почему дверь открыта? — и тут он замечает целый набор пустых бутылок, неаккуратно разбросанных у дивана. — Т-ты..! Ты что, пьян?! — Ха-ха! Да совсе-ем не-ет! С чего ты решил?       Хината подбирает первую попавшуюся бутылку. Вино... Рядом с бутылками от алкоголя лежало с десяток окурков. — Гх, Комаэда, ты идиот!       Тот лишь хрипло смеется, покашливая и переворачиваясь на спину. — Ты такой злой, Хината-кун, — слишком наигранно вздыхает он, снова оборачиваясь к нему и протягивая руки. — Давай я помогу тебе расслабиться!       Хаджиме тяжело вздыхает, подходя к самому дивану. — Зачем ты это сделал?       Но в ответ снова получает смех, а затем Нагито неожиданно хватает его руку и тянет на себя, да с такой силой, что застанный врасплох Хината теряет равновесие и падает прямо на него. — Черт! Раздавлю же!       И он оказывается прямо в объятиях Комаэды, который смыкает вокруг его тела и руки, и ноги. Затем везунчик совершает тяжелый маневр и переворачивается, оказываясь сверху на Хаджиме и глядя в его глаза хитрым пьяным взглядом. — Комаэда, успокойся и поспи, ты пьян.       Но тот и не думает его слушать! — Мх, ты такой прекрасный, Хината-кун, — он облизывает пересохшие губы, и Хината наконец ощущает, насколько жарким было тело, лежащее на нем. — И такой горячий...       Хаджиме дергается, осознав – попался, вот только было уже поздно. Плотно прижатый к дивану, он почти не мог ничего сделать Комаэде. Или... не хотел? — П-перестань, ты не в своем уме, — говорит Хината, пытаясь не выдать в голосе дрожь.       Нагито будоражил до самых костей, но тот не хотел признавать этого до самого конца. Но сделать это все же пришлось, когда он почти загорелся внутри от того, что ощутил теплое возбуждение Комаэды на своем горячем теле. — Нх, Хината-кун, мне так жаль, что я никогда не буду достоин тебя, — он всхлипывает, припадая к груди Хаджиме и крепко сжимая его в объятиях, словно в страхе, что тот вот-вот уйдет, вот-вот оттолкнет. — Прошу, разреши мне удовлетворить тебя!       Хаджиме пытается заставить себя приложить силы и выбраться из тесной хватки, но просто понимает, что это совсем не то, чего он хочет. Он просто не может. — Это не то, чего бы ты хотел, Комаэда, я знаю, — серьезно отвечает он наконец. — Откуда тебе знать! — он расфокусировнно смотрит на Хинату, шумно и тяжело дыша в его лицо отвратным запахом сигарет, смешанных с алкоголем.       Тот вздыхает, закусив губу и пытаясь не смотреть в томные глаза Нагито, который едва ли не пускал на него слюни.       Хаджиме знал, что Комаэда презирал его за бесталанность, и это знание ныло в его теле вечной болью. Он не хотел, не мог принять, что влюбился, но кто его спрашивал, что он хочет или может? Он влюбился. Окончательно и бесповоротно. И теперь жизни без Нагито больше не существовало. Но что бесталанный Хината мог сделать, если тот ненавидел его даже больше остальных? Он мог лишь смириться.       Крайне тяжело дыша через приоткрытые потрескавшиеся губы, Комаэда проводит горячим пальцем по смуглой щеке, и у Хаджиме не остается выбора, кроме как отдаться. Он наблюдает за дальнейшими действиями Нагито, молча отдавая ему свое согласие, и тот также без слов принимает его.       Комаэда впивается в губы Хинаты так отчаянно, словно тот действительно мог бросить его сейчас, словно тот не готов был отдать и сделать ради его счастья все, что имеет и может. Он целует его так жадно и страстно, словно они проживали их последний день, и Хаджиме снова вспоминает отровную жизнь. Теперь и он отвечает на поцелуй горячо и спешно, словно Нагито снова мог сделать с собой что-то ужасное. Его язык приятно горчит сладкий вкус дорогого вина, и он буквально пьянеет от поцелуя. Уши же блаженно закладывает наслаждением мычащего в его губы Комаэды. Тот жадно блуждает по его телу целой рукой, а затем нагло притягивает Хинату за галстук, обсасывая его губы и едва ли не кусая их. — Кхах... С-спокойнее, — хрипло усмехается Хаджиме, почти удушаемый Нагито, которого явно было слишком много. — Теперь мне деваться некуда.       Тот, едва ли не плача то ли от счастья, то ли от эмоций, наконец отпускает его губы и, нежно поглаживая его щеку, прижимается головой к нему. Его дыхание настолько сбивчиво и неровно, что Хинате даже думается, что он по-настоящему не в себе, что его разум по-настоящему тронулся. — Тише... — шепчет Хаджиме и, не зная, как унять его неусидчивое и эмоционально нестабильное поведение, просто гладит по растрёпанной голове. — Комаэда, мы... не можем. Пожалуйста, остановись, пока не стало поздно. Я знаю, как сильно ты будешь жалеть о содеянном.       Но тот осторожно, в противовес предыдущим своим действиям, касается головой шеи Хинаты. — Не буду, Хината-кун.       Комаэда, немного успокоившись, продолжает. Теперь его трясущиеся пальцы добираются до пуговиц рубашки. Он справляется с ними одной рукой с огромным трудом. Нагито быстро освобождает Хинату от лишней одежды, параллельно стягивая с себя футболку. Следующей целью везунчика становится шея, и он спешно проводит по коже липким языком, оставляя горячие дорожки. Комаэда впивается в смуглые ключицы, и после его мокрых губ на коже расплываются темные пятна глубоких засосов.       Хаджиме ласково поглаживает его талию и спину, но скоро понимает, что ничто не доставляет Нагито такое удовольствие, как доставлять его Хинате. — Х-хината-кун... тебе хорошо? — едва разборчиво стонет он, заботливо перебирая темные волосы. — Позволь себе получить удовольствие, Комаэда, — шепчет Хаджиме, оставляя правую руку на его бедре. — Не думай обо мне.       Нагито отчаянно качает головой, лихорадочно касаясь влажного тела Хинаты везде, куда мог дотянуться. — Ты не в себе, Комаэда... — сочувственно бормочет тот. — Я не хочу тебя использовать, давай ты...       Он начинает подниматься, но упорный Комаэда укладывает его обратно. — Пожалуйста, Хината-кун... — он всхлипывает, и Хаджиме отчаянно пытается не смотреть в его затравленные алкоголем глаза. — Я... — он тягуче сглатывает. — Я хочу тебя. Умоляю, забери мою девтсвенность, Хината-кун...       Хината чувствует, как с каждой секундой ему все тяжелее и тяжелее противиться чужой воле; чувствует, как все сильнее и глубже его утягивает в беспросветно темное возбуждение; чувствует, что просто не способен отказать. — Ты прекрасен, Комаэда, — шепчет он наконец, понимая, что Нагито никогда не вспомнить его слова после протрезвления.       Тот все еще прижимает его к дивану собственным телом. По его худому торсу стекает пару капель пота, а растрёпанные волосы и хищный взгляд выглядели так... сексуально... что Хаджиме понял, что окончательно влип.       Комаэда бессовестно стягивает с Хинаты штаны вместе с нижним бельем, пока тот отвлекся. Щеки того начинают неистово пламенеть праведным огнем стыда, когда Нагито пробегает горячими пальцами по внутренней стороне его бедра. Он мягко проводит по смуглой коже, медленно приближаясь к основанию мокрого возбужденного члена, пока Хаджиме дрожит под его руками. Комаэда мучает его недолго, – он сам был на пределе, терпеть больше никто не хотел, не мог – его пальцы сжимаются вокруг, осторожно проводя вверх-вниз. Хината не может удержать рвущийся наружу стон – возбуждение невыносимо. Он закрывает глаза, полностью отдавшись чувствам и ощущениям, а потому упускает момент, когда Нагито стягивает домашние шорты уже с себя. Хаджиме слышит, как стучат в унисон их бешеные сердца, и знает, что стоит только начать, контролировать себя станет невозможным. Но пребывает в рассудке он недолго, ибо уже через несколько секунд ласки рук сменяются тугим кольцом мышц, да так резко, что вырывают из Хинаты стон напополам со стоном Комаэды. — Гха-ах..! К-куда?! — он вскидывает голову от неожиданных ощущений и видит Нагито, которого совершенно не пугало отсутствие смазки, и он уже насаживался на член Хаджиме. — Комаэда, п-подожди! Так будет больно!       Но этому мазохисту боль доставляла лишь еще большее удовольствие, и когда он опустился полностью, он подарил Хинате еще один протяжный стон.       Хаджиме безумно хочется прикоснуться, погладить, обнять, и он поднимается, прижимая худого Комаэду к себе. — Мха-ах... Х-хината-кун, подуши меня..! — Ч-чего..? — он лишь теснее прижимает его к груди, защищая, топя в нежности и ласке. — Я повторю, ты не в себе, Комаэда, и я... — Нх... пожалуйста! Я прошу тебя!       Хината не знает, что делать. Он смотрит в безумные, захваченный неимоверной похотью и страстью глаза, и не узнает, не может узнать в них сумасшедшие глаза прежнего Нагито. — Ах... Я могу встать на колени, тогда ты ра..? — Блять, нет! — Хаджиме выкидывает всплывшую картину из головы, совершенно отказывая себе унижать дурака Комаэду.       Приняв желание Нагито, Хината берет инициативу в свои руки, ловко переворачивая того и укладывая его на диван спиной. Теперь уже Хаджиме был сверху. — Что мне делать? — вздыхает он. — Чего ты желаешь?       Нагито, совершенно растаявший, окончательно теряется в пространстве. — Пожалуйста, просто продолжай.       Хината закидывает ноги Комаэды на свои плечи и начинает неуверенно двигать бедрами. Сначала медленно, но с каждым заходом он скользит все плавнее и глубже, а сладострастные вздохи везунчика перерастают в откровенные стоны. — Ха-а... Не больно? — но по закатанным глазам Нагито было все понятно.       Решая удовлетворить просьбу друга, Хаджиме ловко скользит по бледной груди, достигая заветной шеи. Сначала он осторожно гладит ее, только после слабо смыкая пальцы вокруг. — Мх-х... С-сильнее, Хината-кун... — Комаэда открывает томные глаза, пытаясь уследить за происходящим, но его возбуждение так велико, что он снова закатывает глаза.       Хината, продолжая двигаться в Нагито, с опаской сжимает пальцы сильнее, вдавливая того в диван.       Слыша хриплые стоны Комаэды, чувствуя, как он выгибается гибкой дугой, Хаджиме, целиком и полностью накрытый волной экстаза, припадает к мокрым губам, снова сплетая языки воедино. Крепко удерживая шею Нагито, он находит другой рукой его стоящий член и нежно обхватывает его ладонью, начиная медленно поглаживать. Комаэда мычит ему в поцелуй, и в какую-то краткую секунду Хината даже жалеет, что, возможно, Нагито забудет их близость.       Простонав в унисон, они кончают одновременно, и Хаджиме, тяжело дыша, отстраняется, протягивая между их губами тонкую нить слюны. Он смотрит на почти отрубившегося Нагито, зная, что тот забудет, зная, что так больше не будет, не должно быть. Хината наклоняется оставить на лбу засыпающего беглый поцелуй, ставший последним. Он знал, что уже никогда не сможет повторить его, что уже утром Комаэда будет ненавидеть его. — Спи, Комаэда, — шепчет он, заправляя седые волосы за ухо. — Я буду стеречь твой сон.       И уже через несколько мгновений Нагито устало засыпает.

А память твоя – на сердце якорь, Но только не вздумай плакать... Только не вздумай плакать!

      Комаэда просыпается с невыносимой головной болью. Измученно простонав, он прячется от ярких лучей солнца, чувствуя ужасную сухость во рту. Странная боль во всем теле препятствует его желанию сходить на кухню за водой, но он упорнее. Нагито поднимается с немыслимым трудом и топает утолить свою жажду.       Чуть ли не шатаясь на каждом пройденном шагу, он входит на светлую кухню, и каково же было его удивление застать на своей кухне, в своей квартире... Хаджиме! — Хината-кун? — он кусает покрасневшие отчего-то и без того искусанные губы, глядя на спину Хинаты, что сосредоточенно глядел в окно, сидя за столом. — Ты... Ты как тут оказался?       Хаджиме оборачивается, и почему-то его взгляд чудится Нагито странным, виноватым. — У тебя открыто было... Я зашел поговорить, а ты... — он спешно поправляет волосы, скрывая напряжение. — Ты почему пил, Комаэда? — Я...       Он чувствует, как заплетается язык, как отговорка крутится в горле, но не может сорваться с губ. Нагито не мог, не хотел соврать тому, чья жизнь была дороже своей. — Я хотел забыться.       Тот тяжело вздыхает. — И как? Забылся? — Комаэда напряженно молчит, и Хаджиме, не дождавшись ответа, указывает на свободный стул. — Садись, кормить тебя буду. — Совсем не стоит! Хината-кун, я вовсе не...       Но тот, не дослушав, ставит на стол тарелку свежего горячего супа. — Как ты, Комаэда? — жалостливо спрашивает Хината, немного помолчав.       Нагито тяжело сглатывает, сверля взглядом куриный бульон. — Все болит.       Хаджиме отчего-то неловко покашливает, и Комаэда вдруг замечает темное пятно на его шее. Он прикусывает язык, чувствуя, как болит сердце. Нагито, сжав челюсти, молча опускает взгляд обратно в тарелку. Помешав ароматный обед ложкой, он отправляет себе немного в рот. — Заметил, значит? — шепчет Хаджиме. — Я-я не..! — Пожалуйста, прости меня, Комаэда, — он впервые смотрит Нагито в глаза, и тот видит в них сожаление и боль, не сравнимые ни с чем. — Ты совсем ничего не помнишь?       Комаэда старательно напрягает память, но виски от этого пульсируют лишь больнее, и он, словно пытаясь вытряхнуть давящую боль, отчаянно встряхивает головой. — Не помню, — признается он.       Хината прикусывает губу, наверное, задумавшись. — Когда я пришел, ты был бухой в хлам, — с трудом выговаривает он. — Т-ты был совершенно не в себе, и мы... — Хаджиме по своему обыкновению хмурит брови. — В общем, мы переспали.       Нагито давится супом, начав оглушительно кашлять. Ну да. Примерно такая реакция и ожидала Хинату. — Мы... Что-о?! — он и не знает, что думать. Понимает, что должен верить, но просто не может себя заставить. — П-погоди! Значит... Это..?       Хаджиме вздыхает, все еще пряча глаза. — Да, ты, — он странно касается засоса на шее, то ли пытаясь скрыть, то ли что-то еще. В любом случае он, проморгавшись, откладывает все попытки в сторону.       Нагито же, судорожно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, нервно перебирает события в своей голове. — Мне... мне так жаль, Хината-кун, — наконец прорезает тишину тихий голос Комаэды. — Что тебе пришлось... с таким, как я... Я могу загладить свою вину?       Хаджиме трет переносицу, осмысливая чужие слова. — Ты не виноват, Комаэда, — чеканит он, все еще не глядя в глаза напротив. — Я мог, я должен был остановить тебя, но я... я не... не остановил же!       Нагито хмурится. Ему все еще не удалось вспомнить ни единого момента. Он помнил ощущения, помнил жар, как далекий отголосок, почти забытый сон, а что вызвало их – забыл, хоть убей! — Мне правда очень жаль, что так вышло, — и то действительно было правдой. Комаэда прекрасно знал, что у него нет опыта, что он никудышный партнер, а теперь выясняется, что его первый раз прошел по собственной пьяни с тем, кого считал невинным и чистым, кого любил больше самого сердца, кому желал лишь лучшего! — Мы можем просто забыть об этом?       Хината сводит брови. По нему было видно, что он уже вряд ли такое забудет, но вслух он сказал совершенно иное. — Да, конечно.       Теперь стена тишины между ними ощущалась по-другому. Никто не осмеливался бросить ни единого взгляда в сторону друга. Нагито краем глаза наблюдает, как Хаджиме по-свойски копается у него в шкафчике, вынимая оттуда небольшую коробку. — Голова болит? — спрашивает он и, получая усталый кивок, кладет перед Комаэдой таблетку. — Ты поешь, потом поспи.       Но Нагито совсем не был голоден. И таблетка была ему совершенно не нужна. Ему жизненно необходимы были ответы. — Хината-кун, я могу спросить? — Спрашивай, — говорит он, снова сражаясь на стул и подпирая подбородок рукой. — Почему твое отношение ко мне так поменялось?       Краткий всплеск эмоций в глазах Хаджиме сменяется каменным спокойствием, он был настолько быстр, что заметить его было почти невозможно. Но Нагито заметил. В поведении Хинаты его нервозность насчет последовавшего вопроса выдавали лишь плотно сжатые губы. — Наверное, я стал понимать тебя, — кратко ответил он. — Но, знаешь, я могу задать тебе тот же самый вопрос.       Хоть Комаэда и не был готов к такому, ему не пришлось врать или выкручиваться. Он мог сказать правду. — Я правда сожалею, что относился к тебе ужасно, когда узнал правду, — признается Нагито. — Но ты мой единственный близкий друг... Б-был! Ты был моим единственным близким другом, да... и... — А сейчас? — А?       Хаджиме мнётся под взглядом Комаэды еще пару секунд, прежде чем заговорить снова. — Ну... разве мы не друзья сейчас? — К-конечно! Я думал, ты не считаешь меня другом.       Хината вздыхает, отворачиваясь к окну. Дельный разговор не завязывается. Словно невидимая стена возросла между ними. Словно своими опасениями сделать хуже, своей чрезмерной заботой они утратили себя старых. Словно в этой беготне от ненависти и старых ошибок они натыкаются на очередное переодолимое препятствие. Непонимание. — Комаэда, пожалуйста, расскажи мне все, что тебя тревожит, — наконец решается Хаджиме, устремив взгляд прямо в тоскливые глаза Нагито. — Почему ты сбежал тогда? Я сделал что-то не так?       Тот вздыхает, наверное, впервые сбрасывает с лица все маски, впервые открывая кому-то окно в свою душу. Впервые испытывая... настоящее доверие и надежду. — Я чувствую, что никогда не смогу загладить вину перед всеми ребятами, чувствую, что больше никогда не стану частью класса по-настоящему, Хината-кун, — он отводит взгляд, нахмурившись, словно разговоры приносили не облегчение, напротив, большую муку. — Я лишний, понимаешь?       Хаджиме позволяет себе утешающую улыбку, расслабляя одним лишь взглядом. — Знаешь, я чувствовал себя почти также, когда узнал, что у меня нет таланта, — начинает он. — Но, я надеюсь, теперь ты понял, что даже такие, как я, заслуживают быть членом хорошего коллектива. Мы не лишние, Комаэда. Ты не лишний.       Нагито видит в его глазах почти осязаемую жалость. Жалость, что не сдавлила в своих тисках. Жалость, что впервые была мила сердцу и приятна. — Помни, что людям свойственно сталкиваться с большим количеством поражений и ошибок. Но мы не должны быть побеждены ими. — Это не так просто, Хината-кун.       Тот снова улыбается, тепло, по доброму. Комаэде уже и не вспомнить, когда он в последни раз видел такую улыбку на лице Хаджиме. — Знаю. В одиночку всегда тяжело, — понимающе кивает он. — Но ты больше не один. С тобой я. Я буду рядом. Прости себя, Нагито.

А память твоя – на сердце якорь. Но ведь я буду рядом...

      Темные силуэты листьев срывает с веток холодный шепот осеннего ветра. Тусклый свет фонарей льет на мрачную дорогу желтое сияние, а далекие звезды тихо меркнут за горизонтом, спрятанные толстыми боками кучерявых туч. Полная луна иногда лениво выкатывается из-за синих облаков, и прелую траву прибивает к земле мелкий морось.       Они молча идут по осеннему парку, полностью пустому, безлюдному, словно бы в целом мире они остались одни.       Нагито был задумчив на протяжении всей прогулки. Слова Хаджиме уже который день не шли из головы. Засели, точно прибитые гвоздями, и Комаэда снова и снова возвращался к одной и той же мысли. Как это – простить себя? Он мог простить судьбу, мог простить предательство или даже убийство – мог простить почти всех и все. Но простить... себя? — Холодает, — замечает хриплый голос поежившегося Хинаты. — Пойдешь домой? — Мне тепло, — ни чуть не задумавшись отвечает тот. И то действительно была правда. Как ему могло быть холодно в компании теплого любимого Хаджиме? — Ты замерз? — Нет.       И они снова погружаются в тотальную тишину, вслушиваясь в стоны скрипящих от ветра деревьев, внимая безмолвному эху времени.       Нагито останавливается у скамейки и устало плюхается на нее. Хината устраивается рядом, порой поглядывая Комаэде в лицо. А его собственное лицо, обдуваемое жгучими порывами ветра, было так прекрасно, так идеально, что Нагито не мог не смотреть в ответ. О чем думал Хаджиме? Этот вопрос теперь интересовал его больше всего. Чувствовал ли он тот же трепет, то же желание согреть, обняться и, взявшись за руки, пойти домой пить горячий чай? Думал ли он о будущем? Их совместном. Или Комаэда зашел слишком далеко, и у них не было никакого будущего? — Ты задумчив сегодня, — подперев голову кулаком, Хината открыто уставляется на Нагито. — Думаю над твоими словами... Хаджиме, — честно отвечает тот. — И все чаще прихожу к выводу, что не способен простить себя.       Он тревожно молчит, пытаясь понять реакцию Хинаты, но зная, что он бы никогда не предугадал ее. — Я знаю, Нагито, — с заботливой улыбкой проговаривает он, и Комаэде почему-то кажется, что Хаджиме действительно знал, что простить себя неимоверно сложно. — Но ты справишься. — Нх! Ты... ты не понимаешь! — выкрикивает тот, — Я словно... словно прибит к земле, словно... меня сдерживают тяжелые цепи, не позволяя мне быть свободным и просто... жить. Я знаю, это все звучит глупо, но я... я будто действительно скован.       Нагито резко замолкает. Он мог доверять Хинате, да. Но все, что он только что бездумно выпалил, могло показаться тому полнейшим бредом. Но тот лишь понимающе кивает, не изменив в своем взгляде ни искорки, ни капли эмоций. Просто продолжая смотреть тем же добрым взглядом и успокаивать поддерживающей улыбкой. — Я знаю, Нагито, — повторяет он. — Просто помни, что цепям свойственно ржаветь. Однажды о пол разобьются и твои.       Комаэда удивленно смотрит в его глаза, когда Хаджиме осторожно кладет свою ладонь поверх его обрубка. Он сжимает запястье своими теплыми пальцами, согревая совсем не руку – сердце. — Хаджиме, тебе, наверное, непр... — Т-ш-ш... Не думай ни о чем, Нагито. Отдохни. Забудь хотя бы на время о своих переживаниях, — и тот аккуратно поглаживает бинты самыми подушечками пальцев, пропуская по телу Нагито такой жар, словно его кровь полностью заменили на кипяток. И если он сейчас же не отнимет руки, все может обернуться не так, как хотел бы Хината. — Я... Нет, правда, не стоит, — он выдает дежурную улыбку, нервно делая вид, что поправляет капюшон. — Мне... мне, наверное, лучше пойти домой.       И не дождавшись протеста Хаджиме, он вскакивает со скамейки, спешно сунув горячие ладони в карманы. — Нагито! П-подожди! — Хината вскакивает следом, пытаясь поймать Комаэду за локоть, но тот оказывается проворнее: ловко увернувшись, быстрыми шагами взращивает расстояние между собой и своим сердцем. — Что я сделал не так?       Но тот уже не слышит. Его далекий маячащий силует растворяется в беспросветной тьме унылых деревьев. Нагито сливается с поглотившим его мраком. Хаджиме остается совершенно один наедине с пугающими мыслями и давящей мглой холодного осеннего вечера. — Я просто хотел помочь, — Комаэда никогда бы не услышал это. Горькое признание Хинаты молча уносят крылья ветра, а ответом ему служат тревожные крики ворон, прорезающих черное небо. — Я просто хотел быть рядом...

Даже когда перебьется хрусталь, Когда догорят все краски заката...

      Нагито стоит на балконе, туша о косяк недокуренную сигарету. Его тело, обдаваемое вечерней прохладой, молит его зайти обратно в теплую квартиру, но тот, даже не думая уходить, упорно продолжает разглядывать ночные пейзажи и винить себя во всем, как в самых клишированных грустных книгах. Комаэда провожает взглядом довольные силуэты далеких людей, радующихся окончанию тяжелого рабочего дня. Был ли он таков для Нагито? Рабочим точно не был, но тяжелым – да. С последней встречи с Хаджиме прошло несколько дней, и все эти дни он плотно сидел в мыслях, даже не думая покидать стены черепа. Что Хината думал о Комаэде? Был ли зол или расстроен? Почему до сих пор не позвонил, не написал чего-нибудь? Был ли он рад наконец отделаться от Нагито? Если да, то почему до этого сам проявлял инициативу?       Везунчик сильно жмурится, чтоб оттолкнуть навязчивые мысли, но они накатывают целым цунами, смывая его черной волной. Наверное, именно в этот момент, беспомощно утопая в болезненных мыслях, Комаэда и решил позвонить Хаджиме. Ему катастрофически не хватало сейчас его теплого взгляда, нежной улыбки и согревающих рук. — Ало? Нагито? — он слышит искаженный голос в трубке и только тогда понимает, что не знает, о чем говорить. — Ам... Привет, Хаджиме, — он хмурит брови, спешно формулируя связное предложение. — Извини меня за то, что ушел тогда так быстро, ничего не объяснив. Ты, должно быть, сердишься? — Ха, да нет, не сержусь, — и Нагито четко слышит в его словах улыбку. Или так только казалось? — А что случилось? Я... волновался. — Мне... мне просто... — Комаэда кусает щеки, пытаясь нормально обьяснить, что его сподвигло, но слова категорически отказываются покидать горло. — Ты... можешь прийти ко мне? Или я к тебе.       На протяжении невыносимо долгих секунд в трубке царила паническая тишина. — Да, конечно, — наконец соглашается Хаджиме. — Я приду. Жди.       Нагито не знал, стоило ли что-то отвечать на это, тихий шепот все же сорвался с его губ. — Спасибо... — и в ответ он внимал лишь короткие гудки.       Комаэда спешно открывает дверь уже через пол часа, и вместе с морозным осенним воздухом в его квартиру неловко входит Хаджиме. Он протягивает из-за спины небольшую коробку, и, приглядевшись, Нагито с удивлением видит в руках друга торт. — Теперь ты обязан напоить меня чаем! — усмехнувшись, улыбается Хината, протягивая гостинец Комаэде и снимая верхнюю одежду. — Ха-ха, обязательно!       Нагито проводит Хаджиме на кухню, усаживая его за стол и снимая с плиты поставленный заранее чайник. Он разливает горячий чай по двум кружкам и ставит обе на стол. Завязать разговор получается с трудом. Комаэда просто не знал, с чего стоит начать. Он решается непременно рассказать Хинате все. Ему так не хотелось пользоваться его добротой и дружбой, зная, что после услышанного он обязательно бросит, оставит. Нагито был готов к этому, но где-то внутри, глубоко в сердце он все же понимал: не переживет. — Хаджиме, я думаю, ты должен кое-что знать... — он кладет отрезанный кусок торта на блюдце и передает Хинате. — И мне... очень жаль, что я скрывал это от тебя так долго.       Хаджиме неопределенно хмурится, невидящим взором уставившись в стол. Задумался. — Я... слушаю тебя, Нагито.       Тот тяжело сглатывает. Напряжение в его груди опускается неприятным комом, и он чувствует, как живот болит все сильнее, все безнадежнее. — Прежде чем случится непоправимое... прошу, помни, что я искренне дорожу твоей дружбой. И я... не жду от тебя совершенно ничего, ведь я знаю, что ты будешь в праве меня ненавидеть, — тишина режет уши. — Хаджиме, я... — и время решает остановиться. — Я люблю тебя.       Мир внутри трескается, взрывается, будто пробитый молнией. У Нагито было достаточно времени разобраться в своих чувствах, жаль только, что он был не властен над ними. Пораженный Хината смотрел прямо в глаза Комаэды. Один взгляд – и чувства накатывают девятым валом. Никому не спастись. — Я-я... Прошу, не смотри на меня так, — несвязно бормочет Нагито, отчаянно цепляясь за остатки наверняка крахом рухнувшей дружбы. — Я знаю, что все это глупость, но... сейчас.. на краю бездны... Я просто на секунду представлю себе другой исход… Тот, где я смог бы без опасения взять тебя за руку, обнять, или... и не получить недоумения и отвращения в ответ...       Хаджиме молча поднимается из-за стола. На его лице нет ни единой эмоции, кроме удивления. В глазах плещется столько чувств, что Нагито не смотрит, не хочет видеть в них ненависть и гнев. — Н-нагито... — он подходит ближе, и сердце того стучит так сильно, что, казалось, прямо сейчас Комаэда замертво упадет на стол. — Ты шутишь?       У Нагито появляется последний шанс обернуть все в шутку. Но что было лучше: соврать или впервые быть с кем-то откровенным? Интересно, если бы он поцеловал его сейчас, это стало бы предательством? — Нет, я... — он вскакивает с места в порыве страха. — Мне очень жаль, Хаджиме, я так виноват перед тоб...       Но Комаэде было не суждено договорить. Хината останавливается так близко, что их дыхание становится единым, что взгляды больше не имеют значения, но Хаджиме все равно смотрит: бегает с одного глаза на другой. Нагито почти дрожит под его пронизывающим взглядом, когда губы Хинаты вдруг трогает осторожная улыбка. — И ты так сильно боялся сказать мне это? — уголки его рта неосознанно ползут вверх, когда он предельно аккуратно касается бледной щеки самыми кончиками пальцев. — Как долго ты скрывал все от меня, Нагито?       Его голос так нежен, что в какое-то мгновение Комаэда решительно утверждает себе, что все происходящее лишь его сон, не более. Но когда кожу обжигает ласковая ладонь Хинаты, он понимает: нет, далеко не сон. — С... самой симуляции, — завороженно шепчет он, да так тихо, что его едва слышно. Настолько было страшно прервать этот божественный момент, ради которого, наверное, Нагито и жил.       Хаджиме прерывисто выдыхает – ему тоже было тяжело и страшно. Но кто же он, если не рискнет? Хината волнительно переплетает свои пальцы с тонкими пальцами Комаэды, мягко поглаживая костяшки его пальцев. Правой рукой он осторожно притягивает его лицо ближе, и ближе, и ближе... пока их губы бережно не касаются друг друга. И именно в эти секунды все стены, все барьеры между ними вмиг разрушаются, и Хаджиме, совершенно осмелев, прижимает Нагито к себе оставляя правую руку на его горячей шее. Поцелуй был настолько нежен и невинен, что казался абсолютно смехотворным на фоне того, чем они занимались ранее. Однако именно эти трепетно-будоражащие касания могли передать все чувства куда лучше и ярче, чем любая близость. Они целовали не губы, а душу, прикасались сердцами к чужому сердцу, и те бились только для одного – для него. — Я тоже люблю тебя, Нагито.

Пожалуйста, перестань. Ведь я буду рядом.