Огненное колесо

      Агнесса плакала по ночам, а утром и днём ходила по дому, пугая дядю и его сыновей хмурым выражением лица. Майе Прадон даже заподозрил, что бедняжка, подобно своей несчастной матери, тронулась умом, но вслух своих соображений не высказывал. Ему было жаль племянницу, Пакетта росла такой милой крошкой, зря его сестра послушала мужа и уехала за ним в Реймс. Надо было оставаться здесь! В Париже, по непоколебимому убеждению мэтра Прадона, сам воздух способствовал отрезвлению, здесь бы Пакетта не заболела безумием и не стала бы блудить. Он хотел позвать сестру — мать Пакетты — к себе, когда та овдовела, но его покойна жена встала в позу.       — Зачем нам ещё нахлебники?! Нужно мальчиков на ноги поднимать! Им скоро жениться! — возмущалась его благоверная и Майе малодушно пошёл у неё на поводу.       Всё, что мог сделать жестянщик, это втихаря посылать сестре деньги, но Мари узнала об этом и устроила ему грандиозную головомойку.       — Вот так ты со мной поступаешь! Пентюх! Я тут ему детей рожаю, каждую монетку берегу, а он! Ты о сыновьях думай, а не о своей безмозглой сестрице и её продувной дочке!       Даже спустя годы Майе слышал пронзительные крики и видел перед глазами искажённое от гнева лицо. Он уступил, просто потому, что был человеком робким, превыше всего ценящим спокойствие. Шума ему и в мастерской хватало! Когда дошли вести, что Пакетта стала блудницей, Мари торжествовала, она то и дело повторяла с победоносным видом: «Я же говорила! Говорила тебе!» В такие минуты кроткий Прадон еле сдерживался, чтобы не поколотить её. Мари потом не дала ему даже поехать проведать могилу сестры. Но, видимо, небеса покарали их за чёрствость: Мари и жена старшего сына Жана с маленькой внучкой умерли от чумы. Младший, Гиойм, видя, как убивается брат, поклялся не жениться, а ведь ему тогда всего десять лет исполнилось, но обет он держал до сих пор! Оставшись совершенно один в пустом и холодном доме, с впавшим в меланхолию Жаном и маленьким ещё Гийомом, мэтр Прадон решительно не знал, что делать.       Тогда он и вспомнил о Пакетте. Нехорошо Майе поступил с родной племянницей, как брат её матери он должен был позаботиться о ней! Недолго думая, он собрался в Реймс, чтобы привезти Пакетту в Париж. Оказавшись на месте, мэтр Прадон узнал, что его несчастная племянница родила вне брака девочку, которую едва не похитили цыгане. Страх перед этим племенем заставил Пакетту сразу же согласиться на переезд. Так они и жили с тех пор вместе. Братья обожали Агнессу, а она их, Пакетта вела хозяйство, пока была в состоянии, потом пришлось девочке взять на себя роль хозяйки. Менялись в их доме только слуги и ученики. Майе Прадон отчаялся увидеть внуков от сыновей, которые дружно отвергали все его попытки подыскать им жён. Хотя оставалась слабая надежда на вертушку Жанну, она немного напоминала покойную Мари и, кажется, Гиойм тоже заметил сходство. Дай Бог!       Но вероятнее всего, что внуков ему и Пакетте подарит Агнесса, на неё заглядывались все холостяки в округе. Была бы воля Прадона, он бы выдал её замуж за Гаспара Жувена, старшего сына успешного перчаточника. Дом у них был полная чаша и по слухам семья Жувен выкупила соседний дом для семьи Гаспара. Да и сам он вызывал у Майе Прадона только симпатию, так как был молодым человеком серьёзным, работящим и малопьющим. Чего ещё для счастья надо?       Но Прадон пока опасался подходить с разговором в сватовстве к Агнессе, слишком уж больной и расстроенный вид у неё был. К тому же она при первой же возможности бежала смотреть выступления пляшущего цыгана. Об этом тоже следовало поговорить или хотя бы приставить к ней Гийома или Жанну. Не дело женщине ходить одной по улицам! Так много забот! В такие минуты честный жестянщик жалел, что не женился вновь, женщина бы со всем этим разобралась лучше него. Хозяйка нужна в каждом доме. Сейчас же, увидев в очередной раз припухшие глаза младшей племянницы, он только вздохнул. Может, само всё решится?       

***

      Агнесса мучилась, цыган Марко обманул её, он так и не появился ночью у мастерской жестянщика. Девушка честно ждала его несколько ночей после полуночи, но никто не тревожил покой тихой улицы. Днём, идя на рынок или в бакалейную лавку, она жадно искала взглядом неказистого цыгана, который должен был принести ей весточку о прекрасном Сафире. На его выступления она продолжала сбегать при каждом удобном случае, щедро отдавая последние медяки из своих скудных сбережений. Несколько раз Сафир обжигал её синеоким взглядом, отчего сердце переполнял такой восторг, что Агнесса на мгновение забывала, как дышать. Ошибки быть не могло, он выделял её и узнавал. Но чудесные мгновения таяли без следа и она понуро брела на улицу Парен-Гарлен, где продолжала слушать бессвязную галиматью матери и сплетни, передаваемые Жанной.       Всё привычное стало казаться Агнессе пресным и невыносимо скучным, как несолёный творог. В белёсой дымке невзрачных дней яркими пятнами выделялись только танцы цыгана Сафира и его необыкновенные глаза. О них она бредила и во сне, и наяву. Иногда Агнесса позволяла мечтам увлечь себя ещё дальше, ей было одновременно стыдно и приятно воображать, как она коснётся ладонями его кожи, как проведёт ими по широкой груди и плечам. Как снимет скрывавшие лицо покровы. Агнесса знала, что он невероятно красив, иначе зачем он стал бы прятать лицо, как не из страха, что его сглазят? Она почти видела густые чёрные волосы, скрытые за вуалью, и красивое лицо с высоким челом. Наверное, он похож на ангела! Ах, вот бы поскорей увидеть его! Она знала, что, оказавшись с ней наедине, он сможет довериться ей, ведь никто во всём мире не любил его сильнее! Дни текли своим чередом и кроме пары будто бы случайных взглядов Агнессе нечем было похвастаться. Её маленькое сердце готово было разбиться на части, а глаза предательски краснели, как бы на весь свет крича, что их хозяйка рыдает ночами напролёт.       

***

      Состояние девушки бросилось в глаза Сафиру и это почему-то его встревожило. Нехорошо, когда такая юная и прелестная дева вместо того, чтобы радоваться, предаётся грусти и несбыточным мечтам. Спустя три недели после выступления в доме де Гонделорье Сафир решился сжалиться над Агнессой. Стоял холодный, но ясный ноябрьский день, один из тех дней, когда крестьяне собирали упавшие жёлуди, соперничая в этом с прожорливыми свиньями. Эстебан после выступления подошёл к задержавшейся Агнессе и буркнул ей: «Марко просил передать, что придёт сегодня сразу после того, как сторож на башне Сен-Жерве прокричат половину второго пополуночи». Сказав это, горбун отошёл от изумлённой девушки. Агнесса запомнила его слова и когда Сафир взглянул на неё, то залилась краской и почти бегом ушла с площади.       

***

      С балкона за этой сценой наблюдала Флёр-де-Лис, пока её подружки перешёптывались насчёт Сафира. Она заметила, как горбун что-то сказал невысокой черноглазой девчонке. Мадмуазель де Гонделорье постаралась хорошенько запомнить, как выглядела эта девка. Смазливая и немного напоминала цыганку, последнее почему-то особенно огорчило Флёр-де-Лис. Нет, она бы сама никогда не позволила какому-то уличному плясуну коснуться себя. Ни за что! Благородная девушка, чистая, как первый снег, Флёр-де-Лис прекрасно знала себе цену. Но та часть её души, которая оказалась глуха к доводам рассудка, не могла не стремиться к загадочному цыгану. У неё до сих пор приятно кружилась голова, стоило только вспомнить аромат благовоний и пота. По коже бегали холодные искры, как только она воображала его гибкое и мускулистое тело и те краткие мгновения, что ей довелось провести в полуобмороке на его руках. Подружки шептались по ночам, строя догадки, каким было скрытое ото всех лицо, все они и даже Флёр-де-Лис на словах полагали, что цыган прятал невероятную красоту.       — Возможно, он обнажает лицо только перед той, кто сможет его купить, — жарко шептала Коломба и остальные отзывались стыдливым смехом. — Наверное, это должна быть королева.       Флёр-де-Лис смеялась со всеми, но на самом деле она думала, что Сафир скрывает не красоту, а уродство. Может, он был не менее безобразен, чем его друг-горбун? Она не видела других причин, по которым такой мужчина стал бы скрывать своё лицо. Но почему-то мысль о возможном уродстве Сафира разжигала её кровь даже сильнее. Иногда в ночи невинную девушку охватывала такая нестерпимая жажда любви, что она позволяла себе нескромные прикосновения, которые, подарив временное облегчение, не в силах были погасить разгоревшееся пламя. Флёр-де-Лис кусала подушку и глотала злые слёзы.       Днём она держала себя с Фебом ещё строже и холоднее, но, судя по всему, молодой человек не особо от этого страдал. Он вообще проявлял большое безразличие к красивой невесте, возможно, страшась будущего брака, когда придётся покончить с вольной холостяцкой жизнью, ибо Флёр-де-Лис и её матушка не стали бы терпеть ничего подобного. Вот и получалась ситуация, при которой молодой капитан не замечал, как его невеста горит от страсти к другому мужчине. Флёр-де-Лис даже допускала возможность отдаться жениху до венчания, лишь бы прекратить грезить о запретном, но капитан не обращал внимания на её состояние, занятый, как всегда, всецело собой.       Вертлявая черномазая девка не давала покоя Флёр-де-Лис. С этого дня она стала пристальней следить за толпой, которая собиралась посмотреть на танцы Сафира и неизменно находила ту самую девчонку. Постепенно Флёр-де-Лис возненавидела её! Это наивное и восторженное выражение лица, дурацкие косы, закрученные за ушами и едва прикрытые чепцом. Попадись незнакомка в белые ручки мадмуазель де Гонделорье — и ей бы не поздоровилось. Иногда, вышивая, Флёр-де-Лис представляла, что втыкает иглу не в белую канву, а в смуглую грудь той девки, которая осмелилась покуситься на то, что ей не принадлежало!