Только то, что стоит знать

— Зря ты перешел мне дорожку, Матвей, ой зря. Теперь уж не обессудь, отпустить никак не смогу. Меня свои же как крысу продажную покромсают. — Это ты тех утырков «своими» зовешь? — выцедил скрюченный Матвей, держась обеими руками за место удара под коленом. Не упал, видимо, с адской болью близко знаком. — А ты знать ментовские козырьки не иначе как «братками» величаешь? Хотя они же тебя не моргнув поставят в брюхо пули ловить. Чтобы потом выложить на крышке наградную ленточку. Это все, что ты в итоге получишь, — Глеб замахнулся через правое плечо, метя Матвею в живот. Матвей увернулся, огласив рваным ревом пустую парковку от новой вспышки в колене. Стоять нормально ему уже не придется. Но и подыхать как псина в подворотне он не намеревался. Не перед этой ухмыляющейся нахальной рожей. Еще повоюет. Матвей опрокинул Глебову тушу на пол, вдавив в бетон тренированным телом. Крепкая рука припечатала кисть с арматурой. Глеб взревел, уперся ладонью в грудь, но спихнуть Матвея не удалось. Силы были равны. Глеб замотал ногой, стараясь достать раненое колено. За что получил лбом в переносицу. В ту же секунду выдранная из руки железка ожгла ему ладонь. Глеб рукавом скрыл кровотечение из носа, чем сделал Матвею одолжение, позволив собраться. Конец арматуры уперся в сонную артерию Глеба. Матвей огласил: — Сдавайся. Ответишь по двум статьям, но жив будешь. Или закончишь прям тут. — Ты не сможешь. Ты же чистоплюй. Рожа гладко выбрита, стрижка под болванчика. Всегда таким был. И останешься гадски чистеньким, — выплевывал Глеб слова кровавыми обещаниями. — А ты, значит, прикончил бы меня безоружного, не задумываясь? А ради чего? Ответь мне, сукин ты сын. Зачем тебе все это дерьмо? — Рука скомкала изношенную ткань навороченной куртки Глеба. В нос ударило запахом кислой меди. Голова загудела. — А тебе нужен смысл? Ищешь причину, по которой наши дорожки пересеклись, и теперь либо я уйду живым, а ты сдохнешь, либо уйдешь ты? Кто знает, может тебя даже наградят за меня. Повесят хренову ленточку на дешманский прикид, — Глеб смаковал каждое выброшенное слово. Его правда сочилась безжизненной мерзостью. Но Матвей все же отбросил железку, но только чтобы отвесить Глебу с правой. И смотреть, как его проржавевшая копия лежит под ним, чертыхаясь и отплевываясь. На выродка, появившегося на свет на семь минут раньше него, конченую тварь, скрывшую следы своих подельников. Он не стоил убийства. — Ну давай же, я жду. — На Матвея смотрели его же карие глаза. Только неузнаваемые, искаженные, как из кривого зеркала. Алчные и взывающие к расправе. Матвей извернулся на здоровом колене, доставая наручник: — Дождешься в допросной… — По его лицу мазнул скользящий удар, оставляя багровый отпечаток с рукава брата. Отторжение родной крови разрасталось гангреной. — Что мамке-то скажешь, герой? — оскалился Глеб, показав залепленные сгустками зубы. И встретил обратный хук в челюсть. Лязг браслета эхом прошелся по гаражному склепу. Матвей не знал, что скажет матери. О всех последствиях Глебова ухода по кривой дорожке от них. Уж точно не хотел слышать оправдания, как Глеб старался стать несгибаемым заступником непутевому, слабому младшему брату. Вот и стал. Его зеркальным отражением, полной противоположностью. Беспринципным беззаконником, обвиняющим, что все это «дерьмо» из-за него. Лучше бы их пути никогда больше не пересекались — так думал Матвей, еще не зная, какой ему Глеб приготовил «подарок». Что земля под ногами вот-вот содрогнется. Улицу чистил мелкий сентябрьский дождь. Глеб больше не проронил ни слова, пока Матвей дожидался скорой, сидя на бетонном полу. Вяло буравил уплывающим сознанием обшарпанную стену напротив. Безучастно следил, как с крыши стекает осенняя грязь, вода бежит по венам трещин в стене, сливаясь в мелкую лужицу, скрывая кровавые пятна под бензиновой пленкой. Когда гараж заполнился шумом голосов и топотом ботинок, Матвея окликнули и показали в сторону того места, где они с Глебом дрались. Глеба уже упаковали в машину, а на асфальтовой крошке мятым журавликом валялся кусочек бумаги. Матвей поднял и развернул кончиками пальцев, чтобы не порвать и без того расплывающиеся в мокроте буквы. В адресе не было ничего необычного, но холодное предчувствие мурашками поползло по затылку Матвея. Служебное чутье не подвело. Подвело самообладание, когда он вынес на своих руках ослабшее и легкое, как тряпочка, тельце с ввалившимися точками вместо глаз… Глеба с того дня Матвей посетил всего один раз, за крепкими стенами с колючей проволокой. С одной целью: убедиться, не ради себя или матери, посмотреть в глаза и услышать, собирался ли Глеб отдать ему записку в тот день, или оставить только в случае его смерти. Ответа не получил. Вернее, за ответ требовалось вытащить Глеба из тюрьмы, чего Матвей делать не собирался. А без ответов, он все еще не понимал, что и как скажет матери. Вдобавок, стоило вытравить из головы яд осознания, что, не переча он врачам и здравому смыслу, не доковылял бы до места наводки и не успел вытащить человечка живым. Зато теперь не в одиночку пришлось проходить длительную реабилитацию: себе восстановить колено, другому помочь психологически — гематомы на теле быстро сошли, организм молодой. Карие глаза снова зажглись, и с присущей подростку увлеченностью рассматривали вместе с Матвеем разные служебные дела, которые можно было изучать, не вставая с дивана. Тягу к расследованиям он проявлял настолько рьяно, словно это у него было врожденным. Пока разделявший с ним одну крышу мальчик старался прошлое забыть, Матвей все больше начинал для себя прояснять. Все больше видел сходства с собой и все меньше с Глебом, и не только внешне, что в свою очередь брата наверняка выводило из себя. С чем он пытался справиться посредством избиения и запирания без еды. Хотя так было не всегда — лет до восьми мальчик описывал детство чуть ли не сказкой. У него было все, чего ребенок мог бы желать, и все самое лучшее, отец уделял ему много внимания. Пока ребенок не перестал ломать свои игрушечные полицейские машинки, и не начал играть в «героев» всерьез. Вообще для своих четырнадцати парень выглядел очень серьезным. Не столько трудолюбивым, чтобы помогать по дому в отсутствии «дяди», сколько молчаливо понимающим и сообразительным. Было ощущение, что про отца он тоже догадался. Абсолютно про все. Даже не расспрашивал. Лишь изредка, в те дни, когда Матвей задерживался на работе допоздна, встречал его на пороге в пижамных штанах и растянутой футболке: — А ты… с ним все по-старому? — Ничего не изменилось. Поздно уже, иди спать, — Матвей спокойно трепал мальца за волосы, радуясь каждый раз, что тот перестал вздрагивать от поднятой руки. — Иду я, иду. Отстань. Ужин в микроволновке. Радовался Матвей и тому, что пацан иногда забывался, кто был ему отцом. Как сейчас, шагая рядом с прихрамывающим дядей по улице к дому матери: — Пап, ну ты совсем, — отпихнул он от себя руку с презервативами «на всякий случай». — Ты думаешь, они мне понадобятся в школе? Серьезно? И чего сразу два? Один на другой чтоль напялить, для пущей уверенности? Я в курсе о рисках. В том числе, что через поколение, проблема может быть двойная. — Ну как знаешь. Хорошо, что ты все понимаешь. — И долго мне тут придется оставаться? — буркнул, кивая на дом, перед которым остановились. — Сколько сам захочешь, — ответил Матвей. Что говорить, он наконец понял. В тот же момент, когда решил не узнавать, кто из них настоящий отец. Не искать их с Глебом общую знакомую и не делать днк-тест. — Маам? — позвал Матвей, открыв своим ключом дверь. — Мне надо тебя кое с кем познакомить. Это Кир, — он положил обе руки ему на плечи, оставаясь позади. И когда приятная женщина средних лет справилась с первоначальной неожиданностью в виде растрепанного от снятой шапки мальчонки, добавил: — Кирилл Глебович. Пока мать, прикрыв ладонью рот переводила взгляд от него на Матвея, все больше замечая родные черты, он кивнул ей без слов: «Да, наш Глеб все-таки сделал что-то хорошее. По-настоящему замечательное. И это все, что тебе стоит знать.»