Легенды о богах

Доведя всех до слёз бедами

Боги слепы, а на небе даже звёзд нет

Они, как свеча погасившаяся, померкли

Для случайно любившего Бога Смерти

***

Тьма гнетущая вокруг уже столь привычна, что маленькое тело в ней растворяется. Она затягивает бесконечно, пока полностью не поглотит. Девочка не помнит ничего кроме абсолютной тишины и холода, что кожу обжигает. От него конечности чернеют и блеском пугающим покрываются. В этой пустоте боль — единственное, что осталось. Жгучая жажда, дерущая горло, и стойкий запах серы. Не таким себе Ад представляют. По преданиям там жарко, как у самого ядра планет. Здесь же, как в космосе, холодно и бесконечно пусто. Рождена ли она человеком? Или же, подобно истории, сама собой в пустоте зародилась? Существует ли она столетия или лишь миг? Та, которую Богом Смерти нарекли, уже этими вопросами не задается — устала не находить ответы. А потому просто делает то, что положено — властвует над Жизнью и сестрой её Смертью. Оттого, когда во тьме кромешной луч яркий появляется, не знает, чего от него ожидать. Он ломает привычное существование. Рушит вековые, казалось бы, устои. Но противиться ему будто невозможно, к нему тянешься подобно мотыльку, что не боится опалить тонкие крылья.

***

Теплый ветер мягко перебирает колосья, что золотом разлились по земле. Лето на исходе и скоро осени права передаст. Но это потом, а пока девушка на камне, что острыми краями в бедра впивается болезненно, стебли алеющих в руках цветов мака в венок сплетает. На щеках солёные слёзы высохли давно — многие близкие на поле боя пропали без вести, оставленные природе. «Не плачь по мертвым. Думай о живых», — в мыслях крепко голос самого близкого человека засел. И Машенька думает, боится и молится всем богам. Просит, чтобы к ней невредимыми вернулись, и надеется, что этот тихий шепот услышат обязательно. По спине холод могильный пробегает и Романова глаза округляет в удивлении. Почему? Ведь мгновение назад ту солнце жгучее опаляло так, что кожа, подобно цветам, краснела. А сейчас зима мертвецкая девушки коснулась. Маша назад оборачивается, сжимая венок крепче, и силуэт темный, подобный ночи, замечает. Он стоит недвижимый. Потертая, местами рваная, грубая ткань по телу вниз спадает, а капюшон лицо, маской закрытое, покрывает почти полностью, лишь губы тонкие обнажая.       — Вы потерялись, путник? — голос русоволосой дрожит, а пальцы в пыльце мараются. — Я могу вам помочь? В ответ лишь тишина. Даже птицы, что в высокой траве пропитание искали, замолчали, будто по команде. Мария смотрит вперед и понимает, от кого этот холод исходит — человек перед ней будто изо льда. Человек ли это? Романова шаг вперед делает и смотрит туда, где под маской глаза скрываются. Чувствует, что её видят, что эта вещь — фальш. Силует к земле склоняется и руками черными, будто сажей перепачканными, цветок срывает, девушке тянет.       — Спасибо, — дар принимает, но стоит стеблю в пальцах теплых оказаться, лепестки алые чернеют стремительно и опадают, медленно на землю опускаются и пылью рассыпаются. Неосознанная улыбка лицо Романовой трогает и в тени ответная появляется, безжизненная, но до предела искренняя. — У вас красивая улыбка. Настоящая. Я видела такую лишь у одного человека.       — Ты не боишься? — пальцами хрустит от волнения. Даже слышать смешно — Бог смерти волнуется? Она веками чужие души забирает, а сейчас, подобно юной жрице, трясется. Старается мысли эти из головы выбросить.       — А чего мне вас бояться? — большими глазами хлопает, как маленький олененок, и оттого у Богини там, где должно быть сердце, что-то тянет мучительно. — У всех свои странности.

***

Отвергаемый каждый раз — коль не видели, то поверьте:

И нет в мире печальней вдруг полюбившего Бога Смерти

***

Старый, чуть покосившийся деревянный дом, дарит уют, когда за хлипкими ставнями осенний ветер треплет кроны деревьев, срывая последние желтые листья. Романова у окна, укутавшись в найденную в дальнем углу чулана шкуру, сидит и наблюдает, как силуэт, что уже родным практически стал, кружит вместе с ветром в такт. Черная ткань, как крыло ворона, из стороны в сторону мечется в странном танце. Мария не замечает, а может и не хочет замечать, что ставшее родным «нечто» несет лишь смерть. Она хочет верить той, что дарит тепло подобно самому родному человеку. Тому, который на поле боя честь Императрицы защищает так долго, что черты лица из памяти стираются. Все, кроме этой улыбки солнечной, яркой и сладкой, как спелые апельсины.       — Вы, должно быть, замерзли, — с места срывается, когда деревянная дверь распахивается со скрипом, и нагретую собственным теплом вещь передает, на чужие плечи набрасывает поверх плаща, что ни разу не снимали. — Я приготовлю чай.       — Не стоит, Машенька, — хриплый, почти севший голос эхом по жилищу разносится, — я не замерзла. А вот ты выпей.       — Без вас не буду, — обычно мягкое лицо серьезные черты принимает, которым противиться невозможно. — Вот и правильно, — протягивая массивную кружку с ароматным напитком, вновь расплывается в теплой улыбке. Такими были эти вечера. По-своему душевные и теплые, несмотря на пробирающий до костей холод и впитавшийся в древесину запах серы. Одинокие души нашли друг друга в этом пустом мире. Они хотели тепла и нашли его друг в друге.       — Мы так давно знакомы, — начинает будто невзначай Романова, — но я даже не знаю вашего имени. Так странно.       — Я не помню своего имени, — голос привычно спокоен, будто и не волнует это совсем. — Люди нарекли меня Богом Смерти, — уже тише произносит, почти неслышно, в надежде, что юница не услышит. Но та слышит и глаза округляет, а после щурит хитро и смехом звонким заливается.       — Хорошая шутка, — выступившие слезы рукавом утирает и отдышаться старается. — Так и сказали бы, что представляться не хотите.       — Я не шучу, — лицо, маской вечной прикрытое, вниз опускает. — Я живу, если это можно назвать жизнью, кажется, с сотворения мира и имя мое затерялось в пыли веков. Богом Смерти меня не голословно нарекли — я отнимаю жизни, век которых к концу подошёл. — пальцы цвета ночного неба перебирает под столом нервно, а после встает, чтобы покинуть это теплое место. — Я пойду.       — Стой, — Мария хватает гостью за запястье невзирая на обжигающий холод кожи, — останься. Так ты правда Богиня? — молчаливый кивок и Романова в мыслях путается мгновенно. Это же невозможно. Боги — лишь сказки, в которые она верит с детства. Но теперь та, кому Машенька долгие годы молится о спасении родных, стоит перед ней склонившись. Мир с ног на голову перевернулся. Кажется, впереди долгий и не менее сложный разговор.

***

Богиня все библиотеки, до которых добраться в силах, перерыла в надежде найти хоть одну зацепку. Но кроме слезливых сказок и легенд о вечной любви ничего найти не удалось. Пальцами ледяными очередные шуршащие страницы листает, взглядом цепким сквозь маску слова расплывающиеся ловит. Но ничего дельного в этих словах нет. Даже смешно, что для всесильного Бога любовь — задача без решения? Когда руки опускаются, шумно на пол, будто из ниоткуда, падает пыльное издание, что, казалось, готово рассыпаться на страницы. Желтые листы с выцветшими чернилами на неизвестном обычным смертным языке повествовали о любви великой, что никому почти неподвластна. О любви безграничной. Божественной любви, что создает миры и рушит в миг. Той, что Богиня испытывала к обычной смертной, которая в её жизни появилась внезапным обжигающим лучом. Живым, настоящим. Таким, что на задворках больного сознания из пепла ростки появляются. Множество заумных слов в строки сплетаются, клубками смысла сворачиваются, путаются. Но ясно одно — важнее искренности ничего нет. Она основа мироздания, основа любви той, что даже смерть не властна. И Богиня верит каждому слову, впитывает как губка. В груди погром и внутри пламя вспыхивает — синее, адское, но не разрушительное, теплое. С места срывается и летит туда, где ждут всегда вопреки здравому смыслу.

***

      — Моя Мария, — через себя переступает, начиная разговор. — Дорогая моя Мария.       — Зачем же так пугать? — вскрикивает, отрываясь от сбора трав у самой кромки леса. — Хотите присоединиться? Я собираю растения любимые, чтобы зимой ароматными отварами наслаждаться всем вместе.       — Послушайте меня, — ладонью темной руки, перчаткой теплой прикрытой, касается и пальцы сплетает, отчего Романова глаза в удивлении распахивает — никогда Богиня не касалась ее так свободно, открыто, чувственно. — Вы — свет в моей бесконечной тьме. Росток маленький в снежной пустоши. Остров, цветущий в бескрайнем океане. Вы — моя смерть и моё спасение. Маша глаза цвета сухой листвы поднимает и руки сами тянутся вперед, чужую шею обвивая. Она обнимает так, как обнимают родителей — искренне и невинно. Касаниями легкими по натруженной спине проходится и ледник тает, пуская струйки талой воды. Кончиками пальцев края маски касается и почти без усилий отбрасывает. Ничего сказать не успевает, когда с глазами цвета ясного неба сталкивается и утопает. Эти глаза она месяцами во снах видела, такие ясные, чистые, большие, как у ребенка. Знакомые и бесконечно далекие. Объятия слабеют стремительно и Романова в чужих объятиях обмякает со счастливой улыбкой на лице. Пряди пшеничные серебром седины покрываются, а алые губы сохнут, трескаются, белеют. Жизнь из девушки сквозь пальцы утекает в черную землю и сама она из рук чужих опадает подобно лепесткам засохшим.       — Маша! Моя Мария! — кричит навзрыд Богиня, маску проклятую обратно устраивая, и к безжизненному, но еще теплому телу припадает. — Нет, нет, нет! Прости меня, я не хотела, — а капли кипящие из глаз катятся, обжигая кожу, пока она Романову как тряпичную куклу трясет в попытке оживить. Только все напрасно. Тот, кто жизни отбирает, дарить их не в силах.

***

И казалось, как будто бы замер мир

Но очнулся, осознав, что он всё-таки натворил

Пряча лицо, и порицательно начнёт винить от ярости себя

И после сразу в безумии отрицать это

И не понять к тому же

Пытаясь оправдать то ли себя, то ли свой необъятный ужас

И, чтобы выразить, он не нашёл слова

Взглянув на себя в зеркало, тут же сошёл с ума

И сожрал весь мир

***

Письмо мятое, затертое от долгой дороги, гонец прямо в руки изрезанные Карине передает, что после очередной битвы беспокойно по замку ходит, думая лишь о своей Императрице, что безумием охвачена. Советница даже не сразу пергамент открывает — казалось, есть дела важнее. В этой бескрайней Империи всегда есть дела важнее. Завоевания. Экономика. Возросшие волнения народа. С этим Кари должна была справляться почти в одиночку, отодвигая «себя» на задний план. «Все ради процветания» — фраза крутится в голове все время, не давая сойти с ума. Но когда руки доходят до злосчастного послания, крик яростный разрывает воздух так, что птицы на шпилях с места срываются в панике. Советница не может места себе найти и в этом горе она вновь одна. Мария. Её прекрасная Мария мертва. Карина не успела. Ничего не успела. Не сказала вновь, что любовь её чиста и бесконечна. Что Маша её солнце, а она для Маши — луна. Что их души — одно целое. А теперь и не скажет. Ничего не скажет, потому что тело бездыханное под землей свой покой нашло. Не собирая вещи, на коня взбирается и мчит в родные края. Туда, где спокойно и тихо, где тепло. Было. Капли соленые по коже ветер размазывает, перед глазами пелена, но она мчит без остановки туда, где больше некому ждать. Задыхается, кричит, не останавливается ни на минуту. Дает себе передышку лишь тогда, когда родные места силуэтами в поле зрения появляются. Как же давно это было. От осознания, что самый родной человек ждал её, письма с таким нежным «Риша» писал и молился за её здравие, больше никогда в ответ не улыбнется. Родной дом встречает могильным холодом. Нет того уюта, той души. Нет Маши. Карина из пыльного шкафа достает бутылку с мутной жидкостью и несколько обжигающих горло глотков делает. Под ребрами разрывается сердце на кусочки и девушка падает на пол. Маленький комочек боли прямо в центре когда-то цветущего места. Она кричит, но звука нет — горло сорвано, саднит подобно израненной душе. Засыпает на этом же холодном скрипучем полу, незаметно для себя осушив бутылку. Сон покоя не дает — любимая там улыбается солнечно, а в глазах грусть вселенская. «Мне не жаль. Перед смертью я смотрела на тебя и умирать было так не страшно, моя луна», — любимая произносит. а Карина в непонимании проваливается в пустоту. От той пышущей жизнью советницы не остается ничего — впалые щеки выделяют острые скулы, а под глазами круги тёмные. Она больше на тень прошлой себя походит — нет во взгляде того огня, лишь пустота. Она по селению бродит подобно призраку. Сознание затуманено, а алкогольные запасы истощены. В этом бессмысленном хождении не замечает, как у могилы возлюбленной останавливается. Табличку с именем родным поглаживает и пустое тело с новой силой скорбью наполняется.       — Я отомщу за тебя, моя родная Мария! — кричит и по-новой голос срывает. Это не важно. Себя не жаль. — Тот, кто виновен в твоей смерти пожалеет.       — Не нарушай её покой, — голос, подобный грому, за спиной разносится и Кари кинжал припасенный выхватывает, сильнее в ладони сжимает.       — Кто, — запинается и незнакомку с ног до головы оглядывает, — что ты такое?       — А ты проницательна, — из-под маски усмехается. — Я та, кому ты хочешь отомстить, — Карина с места в ярости сорваться хочет, но её будто к земле могильной приковало. — Ты сделаешь то, что хочешь, но выслушай меня сначала. Будь готова к тому, что гибель Бога Смерти покоя тебе не принесет. Ты мне нравишься, в тебе есть сила громадная. Ты правда её любишь. Но сколько бы бед ты не принесла, Мария не вернется.       — Не смей произносить её имя, — рычит и всё же с места срывается, клинок прижимая к самому горлу чужому. — Ты не достойна произносить её имя. Мне плевать, что будет со мной. Но за свою любовь я отомщу, — клинком давит сильнее и кожу грубую разрывает. Черная, как зола, кровь брызжет, чужие руки марает и впитывается в нежную кожу.       — Спасибо, — последнее, что с уст Богини Смерти срывается. Тело на землю валится мешком и на глазах алыми маками прорастает. Карина отдышаться не может от адреналина, что в крови плещется. Смотрит на тело пустым взглядом и последний крик с рвущихся связок пускает. Крик боли и отчаяния. Крик — все, что у нее осталось. К бездыханному телу Бога опускается и с холодного лица маску срывает, что трещит, будто приросшая, и в чужом лице сквозь пелену ярости что-то знакомое видит, но осознать не в состоянии.       — Прости меня, моя любовь, — вновь к свежей могиле припадает и землю рыхлую поглаживает в безумии. — Я сохраняла Империю, но не смогла спасти тебя, мое солнце. Жизнь без тебя потеряла смысл. Спи спокойно. Мы скоро встретимся снова. Дождись и мы будем вместе как раньше.

***

И одержимый мщением

И так избавившись от страха и вообще

От оставшихся ощущений

И лицом к лицу не дрогнул, узрев пустоту, герой

Ведь окажется, что в его лице та же тоска и боль

Вот поэтому он и выстоял

Там, лишивший Бога Смерти жизни

И у смерти последнего в жизни смысла

***

С приходом в селение советницы, покой покинул это место. Карина всех прохожих в смерти любимой винила, с кулаками бросаясь на каждого, кто, казалось, косо смотрит. Она по улицам пустынным бродит потерянная, ведь смысл её жизни, её борьбы, в земле холодной покоится. Бродит, но ноги каждый раз к родному покосившемуся домику приводят. Туда, где больше тепла нет, лишь холод и пустота. Где сквозняк до костей пробирает, а скрипы половиц в ночи напоминают крики на поле боя. Кари вновь дверь с силой распахивает и в дом заваливается, чуть не падая у порога. Марию привычно зовет, но, получая в ответ лишь тишину, позволяет себе разразиться плачем от жалости к себе и Маше. Вновь жгучую жидкость по горлу пускает, заменяя внутри скорбь на ярость. И бутылка в стену летит, но к удивлению не разбивается, а лишь с глухим звуком валится и под грубо отесанный трельяж закатывается. Карина на табурет валится, глазами буравя мелкие пятна на старых досках. Только бесконечно это продолжаться не может. Глаза жмурит до боли и всё же голову поднимает, через себя переступая. С самого приезда не позволяет себе в зеркало смотреть — боится в отражении увидеть ту, что в реальности больше не с ней. Но терпеть больше сил нет — одиночество с каждой минутой в пучину её опускает всё глубже. По зеркальной глади проходится и в глаза собственные смотрит лишь на мгновение. Громкий звон по небольшому помещению разносятся, осколки по сторонам разлетаются и в деревянные стены врезаются, застревают, будто в зеркало огромный булыжник запустили. Кари в оставшихся осколках, что чудом остались на месте и держатся за раму из последних сил, грустную ухмылку собственную видит. Какая ирония — месть не принесла желанного покоя, как предсказано было. Советница навсегда в собственной ярости и скорби погрязла, утягиваемая на дно. И руки неосознанно к треснувшей маске Бога Смерти тянутся, пальцы огрубевшие по поверхности шершавой проходятся, поглаживают будто нежно. Что-то в этой вещице необъяснимо манящее, притягательное. Внутри пустота и Карина её маской заполняет, надевает и проваливается в пустоту. Холод вокруг такой знакомый и Кари в нем утопает, себя теряя. Теперь она часть этой тьмы кромешной, в которой воспоминания растворяются с каждым мгновением. Жажда жжет сорванное горло, заполняя мысли, вытесняя образ родной — эти глаза цвета опавшей листвы, мягкие волосы, по плечам струящиеся, и горячие руки, что, казалось, могли самого сердца коснуться, душу согреть даже самой морозной зимой. Остается только впитавшийся в кожу запах серы. Карина в этом безумии погрязла и заняла место Бога Смерти, что души чужие в мир иной отправляет. Только через годы, а может и мгновения считанные её тьму вновь луч тёплый пронзает и Богиня вновь снисходит до смертных в плотском обличии, чтобы любовь единственную повстречать и безумии погубить её.

***

И в пустой душе, скрипя дверцами,

Ту печаль тоски отчаянной в своём сердце

Не убить и пронзивши куском зеркала.

Но как жить полюбившему Богу смертного?