Тлеющие угли

В томной тишине подступающей ночи догорает последний луч рассвета. Тихо. Морозно и сухо. Воздух трещит, причудливо преломляется у самого горизонта, из-за чего дальний фокус размыт. Дыхание вырывается изо рта тонкими клубами пара, что оседают на щеках мерзкой, липкой влагой. Она согревает лишь первые пару мгновений — а после стягивает холодной плёнкой. И ничто не помогает. Земля под ногами тёмная, схватившаяся настом. Тонкие пики пожухлой, желтоватой травы скованы инеем, смешаны с грязью и талым льдом, который звонко хрустит под подошвой сапог. Над головой шумят кроны с голыми ветвями, хотя кое-где ещё стойко держится алеющая листва. Это не лес Гигантских Деревьев, в котором, кажется, всегда зелено и жутко свободно. Это самая обычная, человеческая роща, где особо высокие лошади и всадники цепляют макушками основание зелени, а ногами путаются в густом подлеске. Деревья действительно низковаты. Местность холмистая, кое-где проступают каменные глыбы, уходящие обрывом вниз на десятки метров. И именно возле одной из таких глыб, в узкой, вытянутой вдоль отвеса лощине, стоит небольшая перевалочная база, уходящая с земли вглубь монолита несколькими ходами. Правда, эти ходы, по словам большинства ветеранов, уже как два поколения подтоплены и разрушены, а потому не используются. И починить нет ни возможности, ни нужды. Да и ресурсов, ведь в последнее время Корпусу не сладко. Ривай щурится, смаргивает заиндевевшими ресницами. После затяжной миссии — последней в этом году, а потому успеть нужно много — ощущение грязи плотно пристало к коже, его хочется смыть. Да вот только смыть негде, и нечем. От этого тошно вдвойне, кровь титанов и собственный пот ощущаются физически, как ещё больший груз к уже имеющемуся. Клин в начале линии ломается, построение постепенно рассыпается, как только последние разведчики вступают за очерченный деревьями край безопасной лощины. Картина, откровенно, безрадостная, но уже привычная. Риваю не пришлось сильно привыкать, в Подземке было также. Холодно. Больно. И всё в крови. Впереди возникает давка, штабные пытаются разместить командирские пункты и лазарет — пускай спасать уже, практически, некого — в то время как рядовые спешат найти себе место получше. Посуше и потеплее, поближе к разгорающимся кострам и полевой кухне, от которой тянет чем-то съестным. Ривай не спешит, не напирает. Впереди устало и чуть злобно переругиваются солдаты, тонко, высоко всхрапывают не менее уставшие кони. Кто-то притирается боками, кто-то сталкивается грудь к груди, поднимая очередную волну недовольства и агрессивного сопротивления. Чаинка — умная кобыла, не даром первая попалась на глаза ещё тогда — стоит спокойно, разве что чуть переступает ногами, да подёргивает загрубевшей шкурой, чтобы сбить кусачий морозец. Всё это длится долго, Шадис не может нормально построить Корпус на ночлег, а капитаны не справляются. Заходит солнце, его яркий ободок теряется за холмом. Но ещё довольно светло, небо потемнело лишь с востока. Там же показался тонкий серп убывающей луны и первые, самые яркие, звёзды. Ривай смотрит — и чувствует себя странно опустошённым и маленьким. Как если бы всю душу вынули и оставили лишь кожаную оболочку тела. Иногда эта тёмная синева подступающей ночи, это призрачное мерцание на самом изломе взгляда пугает. Порой бывает ощущение, что взглянешь неосторожно — и утонешь. Провалишься вверх, как можно провалиться в сияющую бездну, как можно соскользнуть с крутого обрыва в глубокую воду. От странного наваждения Ривай отрывается только тогда, когда Чаинка вскидывается, чуть отбивая задом, обмахиваясь стриженным хвостом. Кобыла задирает морду вверх, подёргивая ушами и кося глазами. Сбоку, совсем рядом, виновато ворчит светло-серый жеребец капитана, трясёт косматой головой. И к чему вообще сунулся? Хотя, впрочем, что и говорить — по животному сразу видно человека-хозяина. Освобождается место впереди, у старой, чуть покосившейся коновязи. Кажется, коновязь и сарай для амуниции — это единственное, что уцелело после обвала скалы над лагерем, что погребла под собой не только вход в подземные тоннели, но и другие пристройки. Чтобы избежать контакта, Ривай перехватывает короче скользкие от спёкшейся крови поводья, подталкивает вороную вперёд. Снять седло и жёсткое железо уздечки не занимает много времени. Под потником и вальтрапом, несмотря на «дышащую» и «лёгкую» ткань, как сказал тот торгаш, всё равно влажно по вороному хребту. Шерсть на спине кобылы, кажется, почти сразу встаёт колом, Чаинка вся передёргивается, встряхивается. Ривай беспокойно похлопывает лошадь по крупу, прослеживает ещё несколько застывших мыльных пятен на груди и бёдрах. Цыкнув, роется в скромном скарбе. Зимняя попона на тёплой меховой подкладке, как оказалось, занимала большую часть места в походной сумке. Кроме неё Ривай взял разве что смену одежды и белья, да мыло с зубным порошком. И немного пожрать, если отобьётся в миссии от группы. В принципе, зверья за Стенами хватало, и поймать какого-нибудь зайца или лисицу — не проблема. С голоду сдохнуть будет трудно. Вот только после этого был бы геморр с готовкой, с костром, с титанами, что сбегутся на тепло и свет как блядские мотыльки. А так как после вкусной еды Разведкорпуса и довольно сытых дней на службе жрать сырое мясо Ривай бы отказался, лучше запастись тонкими полосками солонины — почти прозрачными на просвет, но наесться хватало двух-трёх кусочков — и орехами, что здесь, наверху, стоили гроши. В Подземке за орехи и еду в принципе могли удавить, достав добычу из чужой глотки. Буквально. Набросив тёплое покрывало на кобылу, Ривай собрал амуницию и вещи, оставил лошади фураж из общих запасов. Коней оказалось опять больше, чем людей, ведь даже в последнюю миссию полегла четверть группы точно. Наверное, утром ему всучат ещё одно четвероногое, за которым придётся следить. Но это завтра. Сейчас же нужно было переодеться, потому что тонкая нижняя майка под тёплой шерстяной одеждой взмокла и задубела, схватилась вместе с морозом и солью пота. И ещё, кажется, бок в той атаке ему посекло зубами титана. По тому, что розоватые разводы на коже так и не стёрлись, об этом можно было судить с большей уверенностью, чем до этого. Плеча коснулась чья-то тяжёлая рука. Точнее, не чья-то, а вполне себе определённая. Цыкнув, Ривай передёрнулся, отшатнулся, скидывая крепкую ладонь. Эрвин. Рядовой Ривай умел чувствовать своего капитана даже находясь к нему спиной, даже с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Вот сейчас он, капитан, наверняка, нахмурился, меж бровей пролегла тонкая морщинка. Скорее всего, светлые волосы растрёпаны после затяжного дня, спадают на лоб несколько прядок, остальные вьются у висков. Пальцы чуть синие по кромке ногтей, промёрзшие до костей и дрожащие, потому что Эрвин пренебрегает перчатками также, как его солдаты. — Ривай. Зайди к Ханджи в лазарет, она должна осмотреть твой бок. Хмыкнув и обернувшись на командира, Ривай скривил губы в колкой, но явно вымученной усмешке. Сложил руки на груди, вызывающе глядя снизу вверх, исподлобья. — Я не пойду к очкастой. У меня всё прекрасно, капитан, на людях Подземного Города всё заживает, как на собаках. Кроме, разве что, оторванных частей тел. Было видно, как и без того холодно-голубые, внимательные глаза выстыли, заиндевели ещё сильнее, покрываясь почти синим морозцем. Эрвин поджал губы, перестал в странном, неловком жесте теребить полу подбитой мехом куртки. С жаром, который был ему свойственен лишь в бою или на трибуне, заговорил: — Ривай, ты сегодня спас всё правое крыло. И Майка. И ту девушку из снабжения, когда прыгнул к титану в пасть и пробился к затылку изнутри. Знаешь, не поверю, что после подобной гонки на выносливость и той раны ты точно в порядке. — В порядке, капитан. И, к тому же, усатый мне теперь крупно должен, я не просто так вытаскивал его задницу. Обреченно вздохнув, как если бы говорил с неразумным ребёнком или скорбным на голову и тугим на восприятие взрослым, Эрвин стащил с высокого жеребца седло и мех, накинул попону. Ривай, тем временем, отметил, что коней берегут лишь ветераны, да те из юнцов, что поумнее и повнимательнее. Многие новички не до конца осознают, насколько за Стенами важна лошадь. И что если она протянет ноги из-за выстуженных лёгких — это будет целиком и полностью вина глупого седока. — Ривай. Зайди, всё же. И поешь, сегодня отличившимся дают двойную порцию. Я попрошу Грету оставить тебе. Кажется, капитан любил давить одним только именем. Ривай, правда, не мог понять, давит на него в беседе это самое собственное имя или нет. Вроде и было что-то такое, а вроде и как-то всё равно, без разницы. Как его только не называли — а по имени изредка, всё больше «крысой» или «сукой». Даже здесь, наверху, потому что выпускникам кадетки было сложно принять за истину разбойника из Подземки в рядах славного Разведкорпуса. Потрепав Чаинку по тёплому носу, Ривай двинулся ближе к лазарету. Не к Ханджи, естественно, к этой безумной женщине он даже на смертном одре не поползёт. Забьётся лучше в канаву и сдохнет там, чем опять примет участие в её безумных опытах и странных делишках. Даже к Эрвину он поползёт с большей охотой, этот мужик хотя бы иногда бывает похож на человека, в то время как очкастая пребывает в возбужденном демоническом состоянии на протяжении всего дня. Её, кажется, даже во сне не отпускает. И Ривай не то чтобы часто, но иногда пересекается с ней и её замом. Вроде, парнишку зовут Моблит. И его судьбе даже можно было бы посочувствовать, потому что окрики вроде «Моблит, живее!» или «Моблит, где чертежи?! Неси сюда!» были суровой реальностью. Хотя, с другой стороны, если до сих пор не сбежал в ужасе — ловит от подобного удовольствие. Или хотя бы неплохие бонусы. Тенты для тел и раненых — по большей части уже тел, мало кто переживал дикую тряску в тележках, мало кто в принципе оставался живым к моменту оказания помощи — были чуть в стороне от всех. У кромки деревьев перекликались часовые, рядовые относили стоящим в дозоре еду и чай. Разгорались костры, уже сейчас Ривай насчитал с десяток. И везде были люди. Один только он не мог приткнуться. В лазарете, по крайней мере в этой части разделенного брезентом на секции тента, было тихо. Мёртвых сложили за пологом, в тени, чтобы не пугать солдат и лошадей. Живые же были повалены почти как дрова, чуть ли не друг на друге. Всего человек пятьдесят Корпус сегодня потерял, из них сюда довезли, дай-то Богини, половину. И ещё половина от оставшихся явно поляжет, потому что без ноги или руки их даже в седло не посадить. Тихо, чтобы не шуметь, Ривай стянул через голову тёплую форму вместе с верхними ремнями УПМ. Майка прилипла намертво, её пришлось отдирать почти с живого мяса. Да, тот титан всё же успел вовремя прихватить зубами за открытый бок, что не было критично. Но и приятного в содранной коже мало, как и в выступивших бисеринах крови. Ругнувшись чувственно и проникновенно, Ривай завертелся на месте, изгибаясь в попытке глянуть, насколько всё серьезно, потому что онемение было не только в поврежденном участке, но и во всём теле. Кажется, если и содрался, то не сильно. Может, по пояснице пошло, но не ниже крестца. И не выше основания лопаток. Плеснув на повязку того, что пахло спиртом — и на вкус было спиртом, пара капель вернули видимость бодрости на ближайшие пять минут — Ривай постарался плотно приладить бинт. Это было сложно, из-за холода мышцы задубели, спина перестала гнуться, как и весь корпус в целом, а пальцы даже отогреть не вышло. От занимательного самолечения его отвлекло осуждающе-негодующее «Ривай!..» и шумный вздох после. Капитан пожаловал. Просто блеск. Взгляд непосредственного начальства прямой наводкой упёрся в спину, пожирая с завидным энтузиазмом. — Ривай, ну я же просил... Шикнув, Ривай зашипел разъярённым котом, оборачиваясь на фигуру, что придерживала рукой белый, теряющийся в тенях ночи полог. Собственная нагая уязвимость подбросила дровишек в разгорающийся огонь недовольства. Язвительно, в своей привычной грубой манере сцедил излишек желчи: — Хо, да что ты? Я здесь, как и просили. Что же не так на этот раз? Молчание не длилось долго, Эрвин умел выкручиваться из самых разных ситуаций с ловкостью ядовитой гадины, попутно покусав всех виновных. И в этом было что-то родственное Риваю и его жизни в Подземном Городе. — Бинт не так накладываешь, Ривай. Пара шагов вперёд, слышное на излёте выдоха волнение — и большая, грубая из-за оружия ладонь касается запястья, придерживая, не давая выронить повязку из слабых пальцев. — Замри, солдат. Не двигайся. А Ривай стоит и не может понять, почему позволяет подобное. Почему пускает этого жуткого, действительно страшного человека себе за спину. Почему не пробивает кулаком по высокой, красивой скуле. Почему не пытается подцепить ногой, подсечь, выиграв время и преимущество в борьбе, повалив на пол. Почему так? Куда делся инстинкт? А инстинкт спит под коркой стылой грязи и ледяной крови на руках. Внутри глухо и муторно, а страшный человек, который ведёт за собой умирать отряд за отрядом, новичка за новичком, который готов принять весь Корпус в скором времени на плечи, лишь бережно сматывает повязку вокруг. Касается спины. Бока, что простреливает жаром и холодом. Напряжённого, плоского живота. И после — снова бока, но уже здорового. Ривай чувствует, как странно сбивается с ритма дыхание, как чуть трепещет грудная клетка в попытке уместить больше воздуха. Как после её стягивает новой полоской ткани. Эрвин заканчивает быстро, по-военному споро. Рвёт повязку на конце голыми руками, отделяет её от общего мотка, сводит края, заправляя их под тугие спирали накрученных бинтов. Риваю трудно дышать, когда эти запачканные в крови руки касаются под лопатками, в одном из самых чувствительных и беззащитных мест. Ему страшно. Да, кажется, это именно страх. Эрвин стоит за спиной памятью о битве и крови, тенью, обратной стороной медальки всего Корпуса. И есть в этой мглистой, густой тьме пока ещё чужого человека кусочек от Ривая, часть отчасти его самого. Фарлан и Иза. И Риваю кажется, что он не просто вложил эту крошку тьмы в Эрвина, не просто преподнес, как преподносят капитану смерти других. Он всадил её до основания, как забивают стилет по самую рукоять в податливую плоть. Всю свою боль и претензию, так глубоко, как только смог. Сам связал жизнь с капитаном. Намертво. Красным по чёрному, болью по долгу, страхом по доверию. Тишину прерывает Ханджи, беспардонная и бестактная. Как и всегда. Иногда её даже можно любить за это. — О, мальчики! Рада, что вы здесь! Эрв, передай Шадису, что утром нужно будет собрать отряд на раскопку братской могилы. Из 26-ти ребят я пока смогла удержать лишь десяток, но трое из них плохи. Не думаю, что вытащу их. Эрвин почти сразу отстраняется, обратно цепляет маску капитана, мельком, неуловимо искажаясь в привычных, обнажённых на былое мгновение чертах. Потому что с Риваем он самую малость, но все же меняется. Они словно два волка-одиночки — наматывают друг возле друга круги, всеми силами пытаясь понять, чего ждёт противник. Противник ли только? Может, соперник? Товарищ по оружию? Боевой партнёр? — Хорошо, Ханджи. Дождусь только Ривая, сходим поужинать. Заодно и Шадису еды занесём. Ривай достает смену белья. Убрав всю свою брезгливость, натягивает чистое на грязное тело. Старое ещё можно зашить и отстирать, но есть ли смысл? В боку порвано на лоскуты, починить одежку можно, но проще взять со склада. Сегодня всё равно многие не вернутся, и причитающиеся им вещи можно будет приватизировать. Справившись с толстым слоем верхней одежды, Ривай перезастегнул ремни УПМ на пару делений свободнее. Он будет спать в снаряжении, и чтобы не передавить на холоде что-нибудь важное — лучше ослабить. Не сильно, по тревоге нужно быть готовым, но и рвать жопу ради идеального уставного вида по тревоге он не будет. Чистоплотность и контроль-порядок никогда не отключали у него мозг. По крайней мере, в таких ситуациях, мытьё штаба не в счёт. Эрвин дожидается, пытливо смотрит, словно оценивая. Ривай откровенно бесится не только с того, что его лишили выбора, потащив за собой на ужин и к Шадису, но и с уверенности капитана в своём решении. Ни толики сомнения в тёмном взгляде из-под ресниц. Идеалист, как он есть. Ханджи спроваживает их, наградив очередной просьбой рассмотреть её чертежи и расчёты после возвращения. Это к Эрвину, у Ривая после тех листков с цифрами и буквами голова болела жутко, не его это дело. Лагерь постепенно засыпает, многие уже закончили поздний ужин. Тихо перекликаются разведчики-дозорные, заступившие в караул. Как луна встанет в зените — их сменит вторая группа. Ни в ту, ни в другу Ривай не попал, поэтому теперь имел реальный шанс заснуть. Эрвин получает их еду, видимо, смекнув, что контакты дольше и теснее зрительного абсолютно не устраивают Ривая сегодня вечером. Похлёбка пахнет вкусно, от неё исходит чуть пряный и очень мясной дух — видимо, в последнюю экспедицию решили вскрыть часть запаса специй. Это неплохо. У офицерского костра уже тихо: Майк завернулся в свой спальник и усиленно храпит; Несс что-то черкает в походном дневнике, поминутно зевая во весь рот; Ханджи всё ещё в лазарете, врачует выживших; Моблит, незаметно проникший в эту тёплую офицерскую компанию, видимо, с ней же, потому что его спальник живописно пуст; остальные капитаны разбрелись либо к солдатам, либо чуть дальше от костра. Да и имён большинства Ривай не знает. Шадис сам находит Эрвина, подбирается к костру, прерывая молчаливый ужин. Они говорят не долго, правда, Эрвин возвращается чуть раздражённым. И будто даже самую малость несчастным. Взъерошив волосы, которые пришлось зачесать назад, лишь бы не спадали в миску с едой, Ривай провожает командующего глазами. Шадис ему откровенно не нравится. В нём нет стержня, в нём нет уверенности, готовности закусить удила и переть напролом. И всё это есть у Эрвина, к которому бонусом идёт ораторское мастерство и умение убеждать. Самое страшное оружие, как выяснилось в итоге. И уже сейчас Риваю не составит труда понять, что следующим командором будет именно Смит. Они сидят молча, доедая свой ужин. И в этой тишине нет напряжения, она спокойная, сдобренная завыванием ветра и треском догорающего костра. Дровами никто не запасся, поэтому очень скоро языки пламени перестали лизать воздух рядом с вытянутыми ногами. Лишь тлеют яркие, алые угли. — Пора спать, Ривай. Завтра трудный день. Эрвин подтаскивает ближе свой спальник. Ривай мельком отмечает, что мог бы без проблем свернуться у Смита на груди — и им было бы не тесно, настолько там много места. Капитан смотрит вопросительно, похлопывает рукой рядом, как если бы приглашал дикое животное подойти ближе. Ривай хмыкает, негромко отмечая: — Я не сплю в спальнике. По тревоге есть шанс запутаться и покормить титана. На лице Эрвина отразился поспешный мыслительный процесс, в котором явными были лишь замешательство, лёгкое удивление и понимание. Профессиональная деформация, кажется, была покрупнее всё же у Ривая. Улыбнувшись краем губ, как-то по-особенному, по-своему, Эрвин хмыкнул: — Понимаю. Ляжешь сверху на спальник или останешься сидеть? Поразмыслив какое-то время, Ривай всё же решился вместе с очередным порывом ветра. Подполз ближе, теперь уже сознательно поворачиваясь спиной. Эрвин притянул за пояс к себе, едва-едва прислонившись. Вниз по спине побежала сладкая, странная дрожь, природы которой было не понять. Снова повисло молчание, впрочем, разбитое через полминуты тихим: — Спасибо, Ривай. Поморщившись, Ривай ткнул Эрвина локтем в грудь, шикнув не очень дружелюбно: — Спи, дубина. И пока глаза закрывались, он наблюдал за тлеющими углями офицерского костра. Осязал спиной чужое присутствие пополам со спокойным дыханием — и не боялся его, Эрвина. Просто потому, что тьма внутри глухо урчала, найдя схожесть в другом живом существе. И Ривай малодушно кормил эту тьму со своих собственных рук, намертво привязываясь к пока ещё чужому человеку. Человеку страшному, чьи руки по локоть в крови, как и его собственные. Человеку страшному, но реальному, чувственному. Живому в высшей степени этого слова. Закрыв глаза, Ривай разрешил ветру и сну поднять пламя тлеющих углей со дна души с одной чёткой мыслью: «Страшный. Но мой».