Достойный

Альберу начал проявлять свои чувства не сразу, конечно же: и ему, матерому волку в шкуре невинной козочки, нужно было время, чтобы принять свою новую слабость, граничащую с одержимостью. О, не то чтобы Кейл позволял ему лишний раз всё-таки подумать о своих чувствах, раз за разом бросая взгляды острее кинжалов, но улыбаясь при этом улыбкой, в которой застыли благоговение и жадность. В первую их встречу Альберу, как истинный джентльмен, совершенно внимания не обратил на очередного сынка богатых родителей, но вот слух про «ублюдка», выглядящего, словно оживший пожар и рубины… они подкупали и вызывали жгучий интерес. Альберу, всегда жаждущий каждую блестяшку заполучить в свои руки, чтобы отполировать до ярчайшего цвета — он с первого взгляда смог определить, что да, Кейл был нечто большим, чем обычное стекло, блестящее на свету подобно бриллианту, чем обычное пламя, укращенное человеком несколько сотен тысяч лет назад. Он был гораздо большим, чем даже золото, горевшее искрящимися бликами в выкрашенных волосах Альберу, а это говорило о многом. Вот только Кейл, похоже, был чуть иного мнения как и об Альберу и его чувствах, так и о самом себе.

Не люби меня

Первый жест, доказывающий эти чистые, как редкие алмазы, чувства, Альберу решил выразить через простое: цветы служили прекрасным посредником для выражения привязанности и симпатии! Альберу был так уверен, что тысяча роз, соединённых в несколько огромных букетов, придутся его новому сокровищу по нраву! Разумеется, получив через несколько часов каждый из них обратно, Альберу ощутил себя так, будто ему дали пощечину теми же самими розами, аромат которых он не мог выветрить ещё три дня. Ох, разве не означало это, что Кейл посчитал этот букет недостойным того великолепия, что излучал он, не таясь? Жаль, что только через несколько месяцев непрекращающихся посылок, которые несколько сотен раз были отправлены обратно, Альберу наконец понял: ох, разве Кейлу не было противно стать центром вселенной человека, чьё имя гремело на всю страну? Не то чтобы Альберу умел отступать, понятно? Даже если Кейл будет раз за разом просить во всех этих записках, прилагающихся к дорогим колье и браслетам: не люби меня. Эти просьбы и моления Альберу считал самым прекрасным, что он слышал. Но вместе с тем эти записки вызывали чувство гораздо гаже, чем даже сигареты и алкоголь, из-за чего Альберу сжигал каждую записку, в которых Кейл горько и тревожно просил перестать за ним бегать. Но как мог Альберу отказаться от огня и заката, от души, к которой тянулось все его естество? Как смел он просто отступить, когда прямо перед его глазами кошка с рубиновой, гладкой шерстью манила своей неприступностью, своими слабостями и упреками? Кейл ведь рубином в кучке пепла и золы был, который рука сама тянулась вытащить из грязи, очистить от пыли и хранить ото всех, как самое ценное сокровище. А может, наоборот, всему свету показать эту драгоценность, дышащую, говорящую и даже глазами стреляющую вроде как незаинтересованно, но все равно желая в ответ также сильно. Показать, но при этом огромные предупреждения с надписью, написанной красными чернилами: «НЕ ТРОГАТЬ», вокруг поставить, чтобы ни у кого и мысли не возникало тронуть то, что принадлежит ему. Альберу много раз говорили, что единственный способ унять этот острый зуд под кожей — схватить, поймать, может даже, заманить насильственно или же тайно, заложников взять, чтобы Луна и Божий свет наконец взгляд бросили на раба своего. Ох, разве не думал об этих возможностях Альберу так долго, моментально отбрасывая их все?

Не люби меня

О да, Альберу не хотел, чтобы его золото, его Кейл, которому он не только технику и часы с бриллиантами отправлял, но и одежду, сертификаты о том, что ему принадлежат планеты и звёзды, жалел об этих подарках. Альберу не раз и не два получал телефонные звонки (не всегда от Кейла), в которых разные голоса твердили, чтобы он отстал. Правда, Альберу затихал на несколько дней лишь тогда, когда сам Кейл набирал его номер, чтобы дрожащим голосом произнести порядком осточертевшее: «отвали» перед тем, как бросить трубку. Альберу после такого каждый раз с новыми силами садился за отчёты, пугая нездоровым блеском в глазах сотрудников и даже тётю, которые переглядывались и шептались по углам: — Разве наше Солнце не нашло себе собственную Луну? — разговоры эти, громкие даже в попытках стать тише, заставляли Альберу смеяться во весь голос, даже когда он сидел в глубоком кресле, не глядя на удивлённые лица в экране компьютера, когда он собрал экстренное совещание по видеосвязи. О, его Кейл ведь не был Луной! Даже звездой назвать его было сложно, пусть самого Альберу часто, если не всегда, сравнивали именно с огненно-белым шаром, горящим днём. Кейл был созвездием, кометой, чей красный, пламенный хвост заставлял взгляды на него переводить. Кейл был поэмой, которая, да, ничему не учила (может, только справедливости и борьбе), но все равно оставалась самым логичным, что видел в своей жизни Альберу: именно поэтому он в него и влюбился, увидев лишь раз в комнате, наполненной разными людьми вещами, которые пытались отвоевать своё место на полке у Альберу дома. Альберу не золото нашел, но драгоценный камень в несколько раз ярче даже того же солнца и звёзд! И только увидев незаинтересованный взгляд, ухмылку, значение которой знали только они вдвоем («ничтожный ублюдок»)… Альберу влюбился в этот блеск, который видел лишь он один. Ха, хотя может ли он жалеть о подобном? Ведь если люди, невежественные в своей глупости и тупые в слепоте, не смогли разглядеть красоты и величия, стоящего у них перед носом… Должен ли Альберу грустить, что именно ему достался слиток из платины, лишь слегка покрытый пылью от вечного одиночества на полке среди мелких страз? Не люби меня, — повторял Кейл даже в те ночи, которые они проводили в одной постели, когда Альберу ласкал напряжённые мышцы или целовал бледные щёки в попытках не только вслух, но и делом сказать, насколько важным и прекрасным был Кейл, не сравнимый ни с одним живым существом на этой бренной земле.

Не люби! — говорит Кейл. Разумеется, никогда Альберу не выполнит эту просьбу, даже сказанную в тишине ночи или при свете дня.

— Сколько раз тебе повторять, чтобы ты отстал от меня?! — Кейл всё противился на протяжении, кажется, вечности. Не то чтобы Альберу согласился ослабить свой напор, перестать вселять в рубин, созданный из красок и камня, уверенность, создавать из обычного, вроде ничем не примечательного куска бетона драгоценность, ярчайшую даже среди алмазов и изумрудов. Альберу, даже слушая постоянные причитания Кейла в их общей спальне про то, как сильно он отличается от других, что он не заслуживает любви… Альберу каждый чертов раз повторяет, что никогда не отвернется от сокровища, что спустя столько тысяч попыток наконец начало открываться, показывать любовь даже более яркую, чем Альберу ожидал от него. И уже через несколько месяцев, никто из них не уверен, Кейл будет говорить по-другому. Да, он все ещё будет шептать «несносный» или «дурак», но никогда уже Альберу не услышит из этих кораллово прекрасных губ усталое: — Я не заслуживаю всего этого. Даже если Кейл и повторит случайно пару раз эту фразу, напоминающую по звучанию шум радио и телевизионные помехи, Альберу найдет тысячи способов переубедить его. Даже если для того, чтобы просто увидеть теплую улыбку на пухлых губах, ему и нужно будет заплатить миллионы евро. Деньги — такая мелочь по сравнению с счастьем любимого сокровища, который сияет все ярче день за днём.