кончится детство

ризли разглядывает скрытую тучами луну на небе и думает о том, что прямо сейчас бы закурил. или выпил. одна проблема — он не курит, не пьёт, и травмы свои глушит в клоринде, срывая пуговки её рубашек и разрывая чулки на ногах. ризли разучился жить с этой болью один, он не знает, как справляться, и не может понять, а хочет ли вообще у клоринды есть и свои проблемы сейчас. например, навия, её голубые глаза, её бантики на бюсте и её помолвка спустя пять лет после смерти калласа. ризли не хочет быть очередной проблемой на её пути сейчас, но теперь он хотя бы лучше понимает, как это сложно — желать человека как способ забыть и забить настолько сильно, что невозможно терпеть (боль — болью) но почему-то именно в тот самый момент своей жизни, когда чертов четверг ему нужен больше всего, ризли не хочет себе его позволять настолько, что буквально не может пойти и просто позвонить в чужую дверь. он отказал клоринде тогда и отказывает себе сейчас, и лучше ему от этого не становится совсем почему-то никто не прописывает в законах фонтейна, как справляться с травмами. как не думать о крови и мёртвых детях. как не вспоминать. как спокойно держать ножи в руках после того, как ты ими убивал. и как спускаться во флëв сандр, что выжег тебе сердце. ризли не знает, как ему жить, и не знает, как ему переживать. он всё идёт на костылях по этому пути, но, когда костыли выбивают из рук, сил ползти уже не остаётся и тогда он спрашивает у мира: за какие грехи в прошлой жизни эта оказалась такой паршивой? что он мог такого сотворить, чтобы получить то, что получил в итоге? какие преступления заслуживают такого детства? разве дети — это не цветы жизни или что там ещё говорят люди? разве их не нужно защищать? почему в тридцать один он всё ещё должен пытаться справиться с тем, что случилось в тринадцать? в семнадцать? почему никто не защитил его? не дал руку помощи? не вытащил из тех ужасов, что преследовали его? что он должен был сделать, как ребёнок, чтобы не вырасти с той травмой, с которой вырос? каким богам он должен был молиться? ризли просто не понимает. он никогда не поймёт, не сможет. он так долго барахтается в этом болоте, что просто не может уже найти в себе сил продолжать держаться на поверхности. он способный парень, всегда им был, но даже самые сильные иногда сдаются. и тогда, что делать тогда? когда ризли смотрит в отражение витрины, он видит кровь на своём лице и на своих руках. он глядит вниз — алые разводы едва заметно поблескивают на ботинках в свете фонарей. штаны безвозвратно испачканы красным. как тогда, в тринадцать, когда арно и готье изрезали ему руки и шею, пытаясь остановить от побега, а потом он сидел на крыше того чертового здания и умирал от потери крови он был в ужасе. и он не знал, что ему делать когда ризли поднимает взгляд, он стоит напротив чужого высокого дома. в окнах второго этажа там горит мягкий тёплый свет, и увядшие кусты сирени колышутся на ветру при входе. это дом нëвиллета, адрес тот же, что тот дал ему для передачи личных писем. ризли хочется исчезнуть. а потом он звонит в дверь есть что-то пугающее в том, что это не дом клоринды. ризли ведь не хотел привязываться к нëвиллету и влюбляться в него сильно тоже не желал. он больше не доверял людям так сильно, как доверился когда-то клоринде, потому что клоринды и их грязной нелюбви ему хватало. что изменилось? ничего? или, может, сам ризли? когда нëвиллет открывает дверь, ему хочется его поцеловать, потому что это нëвиллет, нëви. потому что это тринадцать писем во втором ящике стола, в последнем из которых явен флирт, потому что это мягкая улыбка, когда ризли зашёл к нему в последний раз, потому что это трепет, это нежность, это всё, чего у ризли никогда и ни с кем не было и ему отчаянно страшно. и он не готов. но он хочет, и что тут вообще можно поделать? на нëвиллете мягкая тёплая пижама из шерсти, его волосы забраны в низкий милый хвост и стрелки стерты с век. он промаргивается сонно, но потом (и тут ризли становится стыдно вновь) застывает, осматривая его сверху вниз несколько раз. в чужих глазах разрастается тревожное непонимание — ризли? — настороженно спрашивает он — я никого не убивал, — шепчет в ответ ризли нëвиллет поднимает на него свой потерянный взгляд, и ризли даже и заметить не успевает, как там за секунду возникает почти ужас. нëвиллет притягивает его за рубашку и тут же прижимает к себе, обнимая. ризли стискивает его рёбра в своих руках, утыкаясь носом в плечо рубашки, и тихо вдыхает чужой знакомый парфюм — я же весь в крови нëвиллет на это целует его куда-то за ухом, свои пальцы путая в волосах. а потом целует ещё, ещё и ещё раз — я испачкаю твою милую пижаму, — опять безвольно, в никуда шепчет ризли. словно бы пытается нëвиллета отговорить его трогать. ему лишь отвечают: — ты думаешь, она милая? — конечно нëвиллет целует его в щеку и носом трётся о щетину у линии челюсти. ризли гладит его лопатки за спиной и пытается успокоиться, вдохнуть чужой запах и может быть просто попытаться не думать. у него внутри разрастается странное чувство, что если он сейчас отпустит себя, то точно заплачет они стоят недолго. нëвиллет всё почему-то целует его в одни и те же места, всё сжимает своими руками шею, словно хочет ризли спрятать в своих объятиях. ризли прячется с охотой, но ничего не понимает. у нëвиллета маленький торс и весь он какой-то до ужаса хрупкий и бледный (как ангел), но когда ризли открывает глаза — видит кровавые разводы на его пижаме. это нечестно, что его чертовы проблемы так сильно влияют на жизни других ризли так сильно пытается, но в итоге едва слышно всхлипывает в чужое плечо, шепча: — я испачкал её — всё хорошо, ризли, правда. всё равно мне на эту пижаму, ладно? он ведет руками по его волосам, шее, щекам. ризли роняет тихие слезы в его рубашку, пытаясь не произносить не звука, но всхлипы всё равно слышны в этой абсолютной тишине между ними. когда-то примерно тогда и начинает идти дождь. их обоих обливает сразу же и на белоснежных ступеньках дома нëвиллета образовывается красная лужа — давай зайдем внутрь и кто ризли такой, чтобы быть против этого? нëвиллет затаскивает его через порог, точнее, тянет на себя, а ризли лишь слабо перебирает ногами, всё держась за чужое холодное тело. внутри тепло, почти жарко, и ему тут же становится странно неуютно: в его старом доме во флëв сандр и в крепости меропид всегда прохладно, а иногда даже и холодно. ризли целыми днями ходит в тёплых накидках поверх рубашек, а тут словно бы и рубашка не нужна, не замёрзнешь всё равно нëвиллет сжимает его в объятиях в последний раз и начинает отстраняться. ризли отпускает его спину, разглядывая чужое встревоженное лицо и одежду. на мягкой шерсти мерзкими пятнами растекается кровь, и ризли не может оторвать сожалеющего взгляда. нëвиллет берёт его лицо в руки и обращает внимание на себя. чужие пальцы тонкие, длинные и бледные, никаких шрамов, никаких неровностей, только синие полоски вен просвечивают сквозь кожу — не думай о пижаме, хорошо? ризли кивает медленно. нëвиллет слабо приподнимает уголки губ, словно отчаянно пытается его приободрить, и ризли очень жаль, что у него на самом деле совсем не получается. справедливости ради, ни у кого не получилось бы сейчас нëвиллет усаживает его на пуф возле входа и просит снять верхнюю одежду, уходя куда-то в левую часть дома. ризли медленно расстегивает ботинки и снимает непривычно лёгкий плащ, всё же было бы слишком заметно, если бы в забегаловку они с чарльзом явились в форме крепости меропид. его ладони всё ещё в крови, костяшки саднят. колени брюк все в грязи. ботинки ризли отставляет к двери, плащ скидывает на коврик — тот мокрый и грязный, и вообще плевать на него на самом деле нëвиллет появляется с коробочкой с лекарствами в руках и манит его за собой рукой куда-то вглубь дома. ризли неловко переставляет ноги за ним, пока они не оказываются в ванной. его усаживают на бортик и просят вытянуть ладони. нëвиллет хмурится опять, и ризли опять хочет избавить его от любых волнений в жизни он разглядывает ванную комнату, пока нëвиллет занимается его руками, всё же боль от перекиси это меньшее, что он может вынести, даже не кривясь. это, признаться, самая красивая ванная комната, какую он когда-либо видел. цветочная плитка на стенах, резные серебряные краники, полотенца, аккуратно развешенные тут и там когда он снова переводит свой взгляд на нëвиллета, почувствовав отсутствие движений со стороны, то натыкается на чужой застывший напряжённый взгляд на своих предплечьях. неловко сжимает губы — какого чёрта у тебя ожоги? — шепчет нëвиллет, слабо касаясь пальцами его рук. ризли смотрит на него со всей нежностью, на которую вообще только способен — подпольный панкратион во флëв сандр — бои без правил? — они самые нëвиллет фыркает остро и выглядит странно обиженно, протирая его сбитые костяшки водой и замазывая их йодом по краям ран. ризли думает, что это, оказывается, очень приятно, когда о тебе заботится человек, что тебе небезразличен. с сиджвин — это другое. она ему одновременно словно бы и друг, и сестра, и дочь. нëвиллет же это про чувства. это, как обычно, про трепет — прости, — вдруг говорит ризли. нëвиллет косит на него взгляд полный непонимания — ты за ожог извиняешься? — да? нет? не знаю. ты выглядел обиженным, — нëвиллет грузно выдыхает, поднимая на него глаза. ризли разглядывает привычно чужие розоватые радужки и теряется в них словно мальчишки — я обижен. за тебя ризли молчит, и нëвиллет тоже ничего больше не добавляет. это ранит, отстранённо думает он, вот так вот слышать, что о тебе, вроде как, беспокоятся. что кто-то есть на твоей стороне. это ранит, потому что ризли понимает: вот она конечная, дальше дороги нет. нет больше никаких «маленькая влюблённость» или «неважно». как бы ризли не старался, он привязывался, и сегодня — апогей их близости. сегодня он просто взял и пришёл к нëвиллету, а не к клоринде он выбирал клоринду годами. через боль, через дыры в груди, через бессонные ночи в ожидании чуда, что всё, чего он не хотел бы чувствовать, исчезнет. а сейчас, сегодня, он выбрал нëвиллета. он ступил на эту дорожку изменений окончательно, свернуть больше не получится. больше не получится целовать клоринду в губы, когда он будет помнить, как губы нëвиллета целовали его за ухом, и четвергов больше не будет, потому что нëвиллет только улыбнётся ему позже, и вина затопит ризли как фонтейновское пророчество нëвиллет это эндгейм. это шах и это мат, больше не получится отступить. и он всё разглядывает чужие глаза, чужие тонкие черты лица, чужие руки, и думает: как же страшно. как же, черт возьми страшно. а потом хватается за чужие запястья, тянет нëвиллета на себя и обнимает его всего: и плечи, и торс, и спину нëвиллет застывает, но через несколько секунд всё же неловко кладет руки на его плечи и зарывается пальцами в волосы, ставя подбородок на макушку. ризли слабо качает его из стороны в сторону и ему это позволяют. есть многие вещи, которые ризли были недоступны всю его жизнь — его никогда не обнимали и он тоже не особо часто обнимал кого-то. конечно, была сиджвин, была клоринда. но это было другое, как и всё, что связывалось с нëвиллетом в его голове нëвиллет был одним большим другое, которое разглядываешь с интересом маленького ребёнка и никак не можешь оторвать взгляд, желая забрать себе и ни с кем не делиться. ризли тоже хотел нëвиллета себе, но так, призрачно, отстранённо, редко. и было это не о теле, а может быть скорее о душе и сердце. когда нëвиллет раньше присылал ему письма или вкладывал свою руку в его, ризли иногда думал, насколько его симпатия взаимна? сегодня нëвиллет его обнял, поцеловал и пошёл заклеивать пластырями раны. ризли в романтических чувствах понимал не многое, но даже ему было ясно, как день — нëвиллет тоже был влюблён. другое дело, готов ли он был вынести это на дискуссию, или эта ночь собиралась так и остаться секретом между ними ризли целует нëвиллета в шею мягко и гладит его острые лопатки. есть у нëвиллета странная способность: всегда, когда он рядом, ризли отчего-то становится ужасно легче жить. в такие моменты он даже соглашается на участие в делах, связанных с его мерзким и отвратительным прошлым. чтобы пробежаться, протанцевать на своих психотравмах самую весёлую мелодию, а потом найти себя в крови в переулках флëв сандр на гране срыва и когда это началось — всё, что он к нëвиллету чувствовал — ризли не знает. в момент ли инцидента с водами первозданного моря или позже, а если и позже, то насколько? у ризли никогда не было близких привязанностей и важных для него людей тоже — раз два и обчелся. он стоял особняком один с самого детства и это, несомненно, сделало его тем, кем он и был сейчас, и именно его пребывание в этом состоянии и привело его к нëвиллету когда у других людей было много слабостей: родители, жены, дети, семьи, питомцы, карьеры, дома, — у ризли были содраны костяшки и стояли коллекции чая, распиханные по шкафам. люди вечно боялись рисковать, потому что могли что-то потерять. для ризли такой опции не существовало, потому что если и гулять, то с песней, и что вообще может потерять человек, у которого и так ничего нет? когда появилась сиджвин, было уже поздно что-то менять, да и за себя постоять она и без его помощи прекрасно могла. клоринда стала ближе чуть позже и с клориндой всегда было сложно. сначала они были друзьями, а потом чем-то между любовниками и ближайшими моральными врагами. ризли ненавидел в клоринде навию, а клоринда ненавидела в нём его любовь к ней. но и любовь, и навия были такими грязными, что вместо ненависти их было бы лучше искоренять, но секс и четверги были созданы совершенно не для того между ним и клориндой было слишком много противоречий, невысказанных претензий, высказанных оскорблений и тёплой человеческой платонической любви. в конце концов никто их так не знал, как они знали друг друга. и они прекрасно этим пользовались, чтобы боль-болью, навию-навией, чтобы никогда больше стиралось в труху, флëв сандр тонул в стонах, а четверги закрашивались черным на календаре, словно бы кто-то умер а потом появился нëвиллет, трепет и всё прилагающееся, и ризли даже и не было стыдно признавать, что ни с кем ему так не нравилось обниматься, как с нëвиллетом — ты задумался, — тихо говорит он, проходясь своими тонкими пальцами по его затылку. ризли целует его в плечо — да, есть о чëм — поделишься? ризли отрывает голову от нëвиллета и поднимает её к чужим глазам. в ответ на него не смотрят, только гладят по макушке и тихо хмурятся — там слишком много для одной ночи буднего дня — тогда просто расскажи, что произошло. ты обязан. я прошу тебя от своего имени и от имени верховного судьи — я никого не убивал — я знаю утверждения — это тоже своего рода диалог, думает ризли они выходят из ванны и усаживаются где-то на полу гостиной, поближе к камину. у нëвиллета синюшные губы, но это, кажется, нормально, это так всегда. он жмётся поближе к теплу, огню, подставляет руки и трет пальцы ладонями. ризли садится по другую сторону, складывая ноги на манер учёных из сумеру, и разглядывает нëвиллета так, словно видит его в первый раз. шерстяная пижама в крови, растрепанный хвост, уставший взгляд, холодные руки есть что-то странно родное, но в то же время отталкивающая в том, где и почему они сейчас. у камина на дорогом паркете, в красных разводах, ризли — в ссадинах, нëвиллет — в раздрае. только они, проблемы, травмы и сложные отношения, и может быть письма в втором ящике стола в сыром кабинете ризли — с чего бы начать, — тихо говорит он. нëвиллет копирует его позу и крутит пальцы между коленок, кажется, волнуется, но почему — ризли не уверен, что может сказать точно — кровь. не твоя — ах да, — усмехается. — да, не моя — чья же? — готье. и рула молчание тоже своего рода диалог, думает ризли. поленья потрескивают в камне, пока нëвиллет напротив глотает слова и кажется удивлённым. у ризли не осталось эмоций и чувств, он их выбил, вбил и растерял прямо в тот момент, как постучался в чужую дверь опустошение. и когда оно наступало в последний раз? тогда ли, когда он очнулся в госпитале в семнадцать? кажется да. давно это было. и неважно. совсем неважно. потому что есть некоторые люди и есть некоторые вещи когда он брался за нож в семнадцать, вероятно, стоило подумать, кого он им убивал — самого себя или родителей. когда готье и арно брались за ножи, ризли было тринадцать, они жаждали его смерти и почти её добились, вот уж молодцы ризли тоже глотает слова — в деле опять образовался затор, во флëв сандр, знаешь ли, никто не верит богачам сверху. и никто не хочет раскрывать им свои секреты. а когда ты свой, в той же яме и дыре, всем на тебя наплевать — ты решил провести самостоятельное расследование? — нет, нет, конечно нет, как ты думаешь, я отношусь ко всему это, нëви? — я думаю, тебе это противно, — неловко говорит он. ризли слабо улыбается, но дистанцию сохраняет: почему-то кажется, что дотронься он сейчас чужой руки, и мир схлопнется, разорвётся на части, потонет в солёных водах. ризли такого не нужно, по крайней мере, не сейчас. ему нужно обсудить и договориться, рассказать и может быть тоже услышать что-нибудь в ответ. кажется, именно так работают любые отношения, кроме отношений с клориндой (даже иронично, и как они вообще дошли вдвоём до такого?) — ты прав. ненавижу это дело всей душою — ты мог бы сказать — я мог. но меня попросил ты, и…знаешь, так уж вышло, я не могу тебе отказать нëвиллет перекатывает мысли туда-сюда с пару секунд, а затем отвечает, качая головой: — это не имеет смысла — отчего же? — если тебе больно и неприятно, ты отказываешься, чтобы не чувствовать этого. это защитный механизм. так устроены наш мозг и наше тело. что может быть достаточной причиной, чтобы согласиться на самотерзание? — ты нëвиллет ничего на это не отвечает, лишь глядит ему в глаза холодно и отрешённо, потеряно, если бы вы позволили ризли выбирать слова. так, словно бы не ждал такого ответа, даже и не предполагал его ни в одном из исходов. ризли это могло бы рассмешить, было что-то до безумия милое в нëвиллете в такие моменты, но это был не тот день и не та ночь, когда он был готов к смеху нëвиллет снова качает головой: — я тебя не понимаю — не понимаешь моих чувств? — искренне спрашивает ризли. нëвиллет ставит лицо на свои руки, локти в колени, глаза в пол. отвечает: — отчасти, может быть. я догадываюсь, но я не могу утверждать, но даже если и так, оно ведь того не стоит, ваша светлость — скорее всего, — усмехается ризли с болью в голосе. скорее всего и даже точно, просто так устроена жизнь и так устроен человек. и он тоже так устроен — но вы всё равно согласились — так и есть — из-за меня — из-за тебя потому что мне нравится как ты улыбаешься и мне нравится улыбаться в твоей компании, мне нравится, когда ты чувствуешь себя хорошо, нравится, когда ты больше спишь и меньше копаешься в бумагах. потому что так устроены псы, особенно уличные и особенно холодные, нелюбимые никогда и ни кем. когда грязные шавки влюбляются, они делают всё, чтобы быть кем-то лучшим, потому что могут и хотят. в конце концов, быть монстром с ножом в руке и кровью на лице не значит не хотеть счастья — мы, кажется, обсуждали твой внешний вид, — говорит нëвиллет. переводит тему. ризли ему это позволяет — было дело — готье и рул. они тоже были в твоём деле — вау, ты его наизусть заучил что ли? — слабо улыбается ризли, склоняя голову вниз и неловко почесывая волосы на затылке. нëвиллет выдыхает тяжело — я просто много раз его читал — надеюсь, из чистых сентиментальных порывов? нëвиллет усмехается мягко, но глаза его остаются пусты. это страшно. он не человек, ризли знает, но кем же нужно быть, чтобы смотреть так? словно бы ничего тебя не волнует и ничего не тревожит чувства. диссонанс, с которым ризли сталкивается: он знает, что нëвиллет на самом деле чувствует даже слишком многое — да, ты прав. твоё дело очень напоминало мне одно другое. это было давно, даже слишком, я редко о нём вспоминал, но твоё слушанье… — ты молчал всё время — мне было горестно — что? — ризли приоткрывает глаза и снова поднимает голову вверх. горестно. смешно, надо же, горестно. горестно на глаза наворачиваются слезы, но ризли не любит плакать и не хочет на самом деле. есть моменты слабости, а есть моменты откровения. и прямо сейчас он больше хочет узнать, почему нëвиллет был опечален его делом, чем разрыдаться из-за этого (потому что он убийца, нож, кровь, рвота, все дела. потому что не достоин и никогда не будет) нëвиллет прикладывает руку ко лбу, словно бы пытается скрыться. ризли и это ему позволяет: вряд ли он часто позволяет себе быть слабым перед кем-то и вообще чем-нибудь делиться, особенно сокровенным — справедливое наказание за совершенное преступление, такова цель правосудия. законы созданы, чтобы удерживать общество от анархии и защищать слабейших его членов. однако…я чувствую горечь, когда сталкиваюсь с людьми, которых закон не смог сберечь — я в семнадцать был очень похож на потерянного человека, не так ли? — фыркает ризли слабо. нëвиллет выдыхает уже тише — это не так. ты был похож на человека, которого загнали в ловушку. тебя и загнали в ловушку, и ты нашёл тот единственный из неё выход, который был продиктован тебе окружением — я убил своих родителей — я знаю — я убийца, какие бы причины ни были в основании, я сделал то, что сделал — значит ли это, что я не должен чувствовать сожаление? — возражает нëвиллет тихо, но уверенно ризли запинается и вдруг не знает, что ответить. он хочет сказать «да». он принял свою судьбу, принял свои действия и принял их последствия. но он не раскаялся и никогда бы этого не сделал, и если бы его спросили, убил бы ли он этих мразей ещё раз, он бы без колебаний ответил положительно. потому что нельзя продавать детей и убивать детей тоже нельзя, нельзя их любить, а потом выбрасывать на свалку, словно ненужное растение но сказать «да», значит признать, что ризли действительно не достоин ничего. что участь убийц — прожигать свою жизнь в стенах крепости меропид, вести жалкое существование в попытках забыть и забыться. что любовь — не про него и не к нему, а ризли, конечно, не лучшего о себе мнения, но он знает — все достойны счастья поэтому он молчит и поэтому нëвиллет продолжает: — вот и я так думаю. ты должен понять, такие дела — редкость, и я не сожалею о жизненных трудностях каждого преступника, но, ризли, твой случай — другой. я…понимаю его в какой-то мере — неужели? — я не думаю об этом, как об убийстве родителей. я думаю об этом, как об убийстве людей, что выгнали тебя из дома, подвергли твою жизнь опасности, продавали и убивали детей. и я думаю, я вдруг подумал недавно, что я не знаю, как можно было бы выйти из этой ситуации — не убивать и всё. это хороший вариант, знаешь — но ты ведь не выбрал бы его? — нет. не тогда, не в том состоянии и не в том положении — тогда ты, как никто другой, понимаешь, что очень сложно в той ситуации было сделать отличный выбор от того, который сделал ты и тогда они вновь замолкают ризли редко обдумывает конкретно это решение, принятое им. убийство родителей — это был почти инстинкт или, может, мечта. отчаянное желание воспаленного разума, неспособного адекватно мыслить и воспринимать окружающий мир. это была идея-фикс. что-то вроде «сделай, а последствия не важны, главное — сделай». когда ты пьян, избит, голоден и одинок, очень сложно не обозлиться на тех, кто в этом виноват, особенно когда они убийцы и чертовы продавцы детей но ризли, признаться, в те моменты даже и не пытался пойти в своих размышлениях в другую сторону. он просто решил когда-нибудь отомстить, убить, зарезать, закопать живьём, мучительно, с особой жестокостью. потому что ему было больно, и он был ужасно зол. он попросту не хотел думать по-другому. это было чистое понимание того факта, что никакое прощение не принесёт ему облегчения, а месть, казалось, сможет это сделать но потом вместо желания мести пришла пустота. и было ли это тогда важно, что случилось бы, пойди он по другому пути, если он уже по нему не пошел и уже совершил то, что навсегда изломало его душу? это нормально задумываться постфактум о совершенных ошибках, но ризли не занимался таким относительно конкретно этой одной, потому что знал: он совершил бы её ещё раз и ещё раз. потому что это не тот случай, когда выбор есть (выбор есть всегда, говорят люди. ну да, в петлю или под телегу, думает ризли, слыша это. убить мразей других или убить мразь себя) однако ризли понимал нëвиллета и был с ним в какой-то мере согласен. просто нëвиллет ему сожалел, и ризли было странно это чувствовать и слышать: когда годами ненавидишь мир и себя, видеть вдруг, что тебя понимают и не осуждают, очень странно — конечно, это не отменяет того факта, что ты совершил убийство. как и не отменяло его и в том старом деле. и вы оба понесли наказание за то, что сделали, но…я не мог не задумываться, может, а не были ли это безвыходные ситуации? — мне сложно это понять. я этого, признаюсь, и не понимаю, потому что мне несвойственно поддаваться чувствам так сильно, как людям. но это вывод, который я сделал, основываясь на своих наблюдениях. и именно потому я и молчал на твоём заседании, именно потому и зачитывал твоё дело столько раз — пытался соотнести вывод со своими внутренними убеждениями? — что-то вроде — и как, получилось? — отчасти, скорее даже нет. просто это есть ты и это был вотрин. люди, с которыми я установил близкую эмоциональную связь, поэтому и задумывался о том, насколько их приговор был справедлив по отношению к тем ситуациям — вотрин? оу…я помню, — отысканный, отрытый отчёт в архивах крепости, ей богу, ризли даже и не знал, что документы могут настолько долго храниться в таких условиях. примерный мужчина, убийца конечно, ну а кто тут лучше? когда ризли в последний раз видел то дело, он даже и помыслить не мог, что этот персонаж, призрак прошлого, может стать для него чем-то ревность это плохо, но ризли и не ревнует. это кажется странным, ревновать нëвиллета к кому-либо, потому что это же нëвиллет. его интересуют люди как объект исследований, как некоторая помощь в овладении своими чувствами и эмоциями, и ризли даже и представить сложно, насколько редко нëвиллету попадаются люди, что действительно могут его заинтересовать. несомненно, приятно быть одним из таковых, конечно просто в груди всё свербит это странное приземистое чувство, немного гадкое может быть, что… (а важно ли это, когда есть клоринда и четверги? ризли, признаться, уверен в чужих чувствах, но абсолютно не уверен в том, что их вызвало. и это напрягает) ризли разглядывает чужое задумчивое лицо, нëвиллет крутит прядку волос в руках и прячет глаза за огнём в камине. он ничего не знает о нëвиллете, вдруг думает ризли. он не знает, кто нëвиллет таков, не знает, как появился, и давно ли вообще живёт на этом свете. четыреста лет назад — тогда встречаются первые упоминания о нëвиллете, но вдруг до этого он просто странствовал? или жил там, где обитал его странный вид? это было нормально, что нëвиллет мог не желать делиться таким, но ризли всё же было до ужаса интересно — я просто немного подправил им лица. кулаками и коленями. совсем чуть-чуть. просто я их ненавижу, понимаешь? до дрожи не выношу. я годами верил в то, что никогда больше не увижу их чертовы поганые рожи. они меня чуть не убили, а мне было тринадцать ризли вглядывается в огонь камина теперь тоже. есть некоторые вещи и есть некоторые люди — слова, преследующие его с самого детства. это не универсально, ведь у клоринды есть навия, у нëвиллета — вотрин. есть некоторые люди и некоторые вещи, которых ты не хочешь вспоминать, не хочешь помнить, не хочешь говорить о них, думать, размышлять. у ризли много такого багажа он знает, что это ненормально: зацикливаться на мыслях и людях, на их действиях и на их бездействии. ризли вообще-то уже давно всё забыл, но это дело ворошит травмы и травмы глубокие, которые нельзя просто отмести в сторону. тут не прокатит не думать. тут нужно что-то исправлять. или вымещать ему тридцать один, но он всё ещё не научился справляться конкретно с этим, и научится уже когда-нибудь вряд ли. он знает только один способ справляться с болью — болью, и больше никак. ризли живёт по этому принципу до сих пор, но, наверное, это до ужаса деструктивно, если посмотреть со стороны. это легко признать таковым: ни он, ни лори не счастливы, и ему наслаждения бить лица готье и рула тоже не приносит но, вот проблема, ризли не знает, не умеет по-другому. его не научили и не приучили, и поэтому получается только так, как есть. нëвиллет всё крутит это свою прядь, и ризли вдруг не знает, что тут делает. потому что он не умеет любить и любимым тоже себя особо никогда не чувствовал. а нëвиллет его слушает, его обнимает, целует за ухо, пачкает пижаму и не обвиняет — прости — за что ты извиняешься опять? — за то, что ты мне до ужаса нравишься нëвиллет застывает ледяным изваянием у жара камина и смотрит на него ланью опять. ризли не знает, что делает, и не знает, зачем это делает. просто почему-то ему кажется, что это правильно рассказать, что это стоит рассказать, что нëвиллет должен это услышать. ей богу, он так не хотел напрягать его всем этим, но, к чёрту, он, может быть, и хотел сказать то, что и так висело над ними дамокловым мечом камин трещит в тишине, когда нëвиллет выдыхает слабо с невыразительным решением лица и подползает к нему ближе. у ризли сердце на секунду останавливается, когда нëвиллет подлазит к нему под руку, обнимая за рёбра и прижимаясь сильнее, пряча своё лицо в плече. он обнимает чужое тело своими большими руками и пытается справиться с болью внутри — я не знаю, что тебе ответить — я понимаю — ты не понимаешь — я понимаю. ты просто не знаешь, как это чувство называется, и я не вправе вешать на него какие-то определения и ярлыки. ты должен разобраться в себе прежде, чем говорить мне что-то. но я просто хотел тебе это сказать. чтобы ты знал — ты не понимаешь, ризли, ты не прав, ты не влюблен в меня (боль — болью) он чувствует, как холодеют пальцы рук если бы слова могли резать воздух, если бы слова могли убивать, если бы слова могли выжигать сердце (есть некоторые вещи, есть некоторые люди) (— ты не любишь меня, идиот — отчего же? — да никого ты потому что не любишь и не способен ты вовсе на это. потому что себя ненавидишь) (ненавидишь себя) (никогда больше, думает ризли в первый раз. во второй — во второй он даже и не ожидает) — отчего же? — сухими губами, потому что да какого черта — не думаю, что ты вообще мог бы влюбиться в меня. ты ведь… (никого не любишь и не способен на это) ризли закрывает глаза, пытается дышать, мягко отталкивает нëвиллета от себя. потому что нëвиллет — не клоринда, и чувства его уж точно не фикция, не сейчас, не с ним, но нëвиллет почему-то уверен, что ризли, такая тварь дрожащая, которая не способна на любовь. и ризли тоже начинает задумываться об этом. когда люди обжигаются, они, вроде как, больше не лезут к огню. ризли думал, что вода не способна обжечь, а потом, кажется, засунул руку в кипяток нëвиллет смотрит на него большими глазами — ризли и они нравятся. это больно, это страшно — я должен уйти, — тихо говорит ризли, подрываясь на ноги и быстро шагом исчезая в проёме коридора. он надевает ботинки, когда нëвиллет всё же идёт за ним. руки у него немного дрожат и глаза кажутся ещё более печальными — я обидел тебя своими словами? — ты высказал свои мысли. больно мне от них или нет, важно ли это, если ты так считаешь? — объясни мне, в чëм я не прав? если игнорировать злые слезы, то можно даже сделать вид, что их и нет. можно даже сделать вид, что они злые, а не печальные. что у него сердце не разрывается. что всё в порядке. ризли пытается держать себя в узде, чтобы, может быть, потом задать парочку вопросов и ещё сильнее в себе разочароваться, но прямо сейчас — прямо сейчас такого варианта нет, исхода нет, это не тот случай. и выбор тут невозможен — давай поговорим об этом позже. я сейчас накричу на тебя или сделаю ещё что похуже, или скажу что-нибудь не то, и это никому из нас не понравится но нëвиллет всё равно хватает его за руку, пытаясь в своей бледной красивой ладони удержать его лапу, но ризли — собака, а собаки кусаются. даже если на них и смотрят потерянными глазами, и дрожат всем телом, и губы даже и не складываются в подобие улыбки они глядят друг на друга с секунду и ризли захлопывает дверь (ему нужно выпить)

***

есть ещё один тип снов, который он часто видит. однако этот он, скажем так, особенный, просто так не приходит и не уходит тоже, если этого пожелать. в самые худшие из дней и ночей, ризли видит, как его сестре выжигают лицо и пробивают висок молотком ему тринадцать. это обычный день, когда он бродит по флëв сандр в надежде наткнуться на какую-нибудь подработку и заработать чуть-чуть на новую футболку или, может, ботинки. конечно, ризли может сказать родителям, что его, оставшиеся от старшего брата, уже изорвались в носках, но он не хочет их напрягать он здоровается с рабочими на улицах, кто-то ему улыбается, кто-то фыркает высокомерно, это снежная рулетка каждый раз, хорошее ли настроение у кого-нибудь или плохое, побьют ли его или даже угостят карамельками. ризли не любит флëв сандр, тут сыро и грязно, и плесень в воздухе, и люди тут неприятные на самом деле в большинстве своём, но он тут живёт и пытается наслаждаться этим хотя бы немного ризли не помнит, как оказывается у дома дяди (арно). это старое покрытое тиной у низов здание, бывшее когда-то производственным цехом какого-то завода. завод ушёл, дом остался, и дядя присвоил его, потому что мог, потому что флëв сандр — место возможностей (ха ха ха) когда подходит ближе, ризли слышит шум из подвала — ямы сбоку, спуска к воде, укрытого вышиной здания так, словно бы это задний двор. дядя редко там бывает, и вообще ризли обычно даже и не вспоминает об этом месте, потому что, а зачем? в голове возникает шальная мысль, вдруг воры? (хотя что там вообще можно украсть, это ведь, по сути своей, общая территория, и дядя точно бы не стал ничего там прятать), поэтому он подходит ближе, садится на коленки и заглядывает вниз удар молотка приходится по виску катрины, и брызги крови разлетаются по сторонам, попадая на лица дяди и месье готье. тупой звук в секунду, хлюпающая кровь, никаких фонтанов и бульканья, только струйка по щеке разбитой черепной коробки, открытые пустые глаза и сто двадцать пять ударов в секунду его сердца арно фыркает, вытирая рукавом кровь со скулы и носа, слизывает с губ и подбородка, откладывает аккуратно молоток в сторону. готье встаёт на ноги и повторяет чужие действия, выдыхая спокойно. рул грызёт ногти на ящике правее и не смотрит на них — а чего её не взяли там? — первое, что спрашивает готье, пытаясь оттереть особо красную и особо заметную каплю с серых рукавов рубашки — да больная она какая-то вроде. то ли ходит не так, то ли говорит. не помню, в общем — хромала она, — вклинивается рул — ну вот, хромая, значит, некачественная — а чего её держали тогда? только рот лишний — люди разные бывают, знаешь ли, дорогой мой тьена, кому-то и хромые нравятся готье скалится в отвращении и толкает катрину ногой по бедру, легонько, но с особенной неприязнью, словно чумную — уродливые такие? да ну их, вон, жаннет покрасивее будет — так её и собираются продать по соответствующей цене, знаешь ли, эту то, — арно хватает лицо за щеки и сжимает их, струйка крови течёт куда-то по скальпу вниз, он хмурится и тоже в отвращении отворачивает катрину. — только по дешёвке, может, свезет. всё же не совсем мерзкая — твоя правда готье вновь приседает и глядит на катрину, сжав губы и прищурив глаза, рассматривая её черты лица. арно ухмыляется хищно, и по стенам вдруг расползаются рыжие языки пламени — тьена, а, может, поиграем с огнём? (есть некоторые вещи, есть некоторые люди) готье ухмыляется в ответ, и арно тут же достаёт короб спичек из заднего кармана. огонь вспыхивает в его руке, а затем — затем он подносит спичку к щеке катрины и поджигает её. левая часть чужого лица начинает покрываться волдырями, обугливаться, огонь перескакивает на волосы и идёт дальше по шее. арно и готье отходят чуть дальше, наблюдая за этим запах крови и горящей плоти расползается по всему переулку грязной вонью, оседающей в лёгких. катрину не тушат — скидывают в воду через парочку минут, когда огонь охватывает почти всё её тело. лицо уже успело обуглиться, кровь из виска уже не текла арно выкидывает сигарету и давит её ботинком, потирая руки и потягиваясь, готье садится рядом с рулом и открывает записную книжку. отчего-то они выглядят так, словно ничего ужасного сейчас и не совершали, словно пробивать молотками виски и жечь детей — это обычное для них дело готье говорит: — так, и кого там попытаются продать следующим? и поднимает свой взгляд на лестницу, ведущую вверх с платформы ризли глядит на них большими круглыми глазами, он не чувствует, как бьётся сердце, и не чувствует, как сильно дрожат его руки. он всё смотрит на кровавые пятна на том месте, где горела катрина и пытается понять, что произошло. готье тоже на него смотрит, и глаза его расширяются по мере осознания — арно, — говорит он — чего? — посмотри наверх они сталкиваются взглядами через секунду. в глазах ризли — ужас, страх, непонимание и онемение, ощущаемое на всех уровнях. в глазах арно тоже осознание, помешанное с нарастающим бешенством и отвращением — паршивец, какого чёрта, — хрипит он, разминая пальцы, и тут же подлетает к балкам, начиная залазить по ним вверх когда-то примерно в этот момент ризли и понимает, что ему нужно бежать он срывается с места, стараясь как можно быстрее перебирать конечностями, но ни ноги, ни руки не слушаются его хорошо, и вообще-то ризли быстро бегает, просто прямо сейчас — ему хочется упасть и, наверное, очень громко закричать. или заплакать он громко шлёпает ботинками по металлическим улицам флëв сандр и, может быть, впервые в жизни понимает, почему дядя так далеко живёт, почему ему нравится этот безлюдный заброшенный район, почему его всё устраивает. он бежит и думает: нет, нет, нет, нет, нет. это не может быть правдой, не может, то, что он увидел — черт возьми, нет, он не согласен арно ведь покупал им фонту по пятницам на лишние монеты, и водил их вылавливать сокровища из канализации, и приносил всякие диковинки из верхнего мира, и много-много смеялся, улыбался, он же, черт возьми, позавчера принес катрине такой красивый леденец, как бы, на прощание глаза наполняются слезами, и ризли уже плохо видит, куда бежит, на самом деле, это вообще первый раз, когда он оказывается так глубоко в этом районе. он даже и не слышит топота за собой, но всё равно продолжает бежать и бежать, потому что, возникает страшная, ужасающая мысль: что если они сделают тоже самое и с ним? чем он отличается от катрины? вряд ли такого, как он, можно хорошо продать ризли не останавливается, но через ещё несколько минут на его плечо ложится чья-то большая рука, и его отшвыривает в сторону, прямо к стене дома и свалу производственного мусора там, и ризли режется и царапается до крови глубоко руками и ногами, валится на спину арно и готье нависают над ним с обезумевшими злыми глазами. у готье в руке нож, у арно на запястье перчатка с тремя длинными лезвиями. ризли чувствует дорожки слез, стекающие по щекам, и, кажется, никогда ещё в жизни ему не было так страшно за свою жизнь. он понимает, что не сможет сбежать, что его убьют — ты хороший мальчуган, ризли, — шепчет арно куда-то в ухо — он слишком далеко, чтобы это делать, но ризли кажется, что он прямо рядом с ним. — но, к сожалению, любопытный. твои родители меня не осудят — да и не продали бы его. резвый слишком — ты прав (только по дешёвке, может, свезет) ризли пищит: — пожалуйста, дядя арно, пожалуйста, — его голос срывается на рыдания и больше походит на бессвязное бормотание. арно фыркает: — не дядя я тебе, малыш — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не убивайте меня, пожалуйста, я никому не расскажу они качают головами и вдруг ухмыляются одновременно. ризли замолкает, видя это, он смотрит на нож, лезвия, вспоминает молоток и короб спичек, и чувствует неожиданно, что ненавидит готье ставит ногу на его плечо, и ризли воет, как зверь, загнанный в клетку, от боли, что пронзает его кости. вперемешку с рыданиями это вызывает у арно и готье смех. ризли смотрит, как их лица освещаются широкими улыбками. ему кажется, что сейчас его стошнит прямо на футболку и чужие ботинки а потом ризли бьёт готье под колено, обязательно больно и с особой силой, всей, на которую только способен готье взвывает, падая на землю, и ризли тут же срывается с места, только ему предоставляется возможность. и арно бежит за ним вслед. они преодолевают кварталы за кварталами, срезают переулками, и ризли всё ещё почти ничего не видит: у него сердце бьётся как у сумасшедшего, и дыхание уже давным-давно сбилось. арно снова достигает его у перекрёстка улиц, хватает за футболку сзади, но отшвырнуть уже не может: ризли ему не позволяет — умри уже, выблядок, — хрипит он, занося механизм с лезвиями над головой, и ризли дёргается назад в последний момент, ударяя арно в живот ногой но три острых железных пластины проходятся вертикально по его шее, и когда арно заходится в кашле от удара в солнечное сплетение, ризли зажимает шею, пытаясь найти в себе силы хотя бы вдохнуть, но лишь с ужасом наблюдает за тем, как кровь течёт по его рукам, штанам, ногам и ботинком вниз и лужа медленно начинает разрастаться под ногами он делает шаг назад, второй — арно смеётся хрипло, кашляя, пытаясь вдохнуть — ризли тоже пытается, отворачиваясь, перебирая ногами слабо в сторону переулков, потому что кровь всё льётся, и льётся, и льётся, но ризли тринадцать, и он не знает, что ему делать через три улицы он заползает на крышу по внешней лестнице, похожей на те, что нарисованы в книжках про сумеру, и валится на металлическую холодную пластину, зажимая раны руками. где-то он прочитал, что если порез на шее, то нужно сжимать его ладонью так сильно, как только сможешь. правда, ризли не уверен, что ему хватит этих самых сил — мир крутится перед глазами, слезы льются, кровь льётся и боль просто ужасная. он прикрывает глаза, но это не помогает. ничего вообще не помогает. время превращается в единую эфемерную линию, он не может сказать, когда это — сейчас запах горелой плоти и крови, чужой смех, три лезвия на странном механизме, рвота (ненавидит) а потом ризли просыпается

***

сиджвин мажет расчесанные, разодранные шрамы на шее какой-то пахучей травяной мазью и смотрит на него недовольно сквозь свою прыгающую чёлку. ризли складывает руки на коленях, не двигается, не смотрит в ответ (не дышит тоже, по крайней мере, старается). маленький пальцы аккуратно проходятся по углублениями в коже, раны жжёт немного, корку хочется оторвать он проснулся в постели в крови; пододеяльник, простынь, наволочка — всё серое стало буро-красным, спальный комплект был безвозвратно утерян, матрас пришлось переворачивать, потому что даже на нём остались не выводимые рыжие пятна. ризли не часто снились такие сны, ещё реже они заканчивались кровью в реальности всё было хорошо, на самом деле, последние полгода его сопровождали лишь белые пустые сны или хотя бы те, что никак не разносили его сознание в пух и прах, не заставляли его хотеть выжечь себя из мира или выжечь весь чертов мир из себя. его устраивали такие сны: пустые, ненужные, неважные, несуществующие будто бы и вовсе но потом, тогда, в начале января, случилось это дело. это мерзкое дело, забирающееся своими когтями под его кожу, под корку головы, выворачивающее наизнанку все грязные воспоминания так, чтобы они светились в темноте ярче солнца и мешали спать, жить, существовать. когда это дело началось, ризли забыл о спокойных снах, забыл о сне, о том, что можно не вспоминать о флëв сандр, огне и арно чаще пары раз в год это его ломало (как и клоринда, как и нëвиллет) он много лет не раздирал шрамы до крови. зачастую, он даже о них и не вспоминал, потому что они уже давно стали лишь частью его внешнего вида, просто неприятным изъяном кожи, которого ризли, однако, не стыдился совсем. временами его спрашивали, не хочет ли он сделать что-нибудь с этими бороздами. ризли неизменно отвечал, что они неотъемлемая часть его самого и его прошлого. было бы неправильно просто взять и избавиться от них шрамы были уродливые, никаких сомнений. они были рваными, глубокими, болезненными; кожа там была тонкая и грубая, разорвать её до крови опять не составляло никакого труда. ризли старался не трогать их, не касаться — это было неприятно чисто по ощущениям, словно бы прикасались к только затянувшейся глубокой ране. вот только этой ране было уже больше пятнадцати лет, и заживать она не собиралась сиджвин прикасалась аккуратно и старалась не давить. ризли старался не морщиться от неприятного ощущения чужих касаний к шее, в конце концов, он доверял маленькой мелюзине свою жизнь и не собирался ставить это под сомнения в чужой голове она закончила, начав наматывать круги марли вокруг его шеи, несильно сдавливая, скорее стараясь прикрыть все особо страшные следы от ногтей и разодранные глубокие борозды. они молчали с тех пор, как сиджвин только увидела его шею и тут же сорвалась в медпункт за экстренной аптечкой — не стоило главе крепости выходить утром из своего кабинета в таком виде и всё же ризли знал, что сиджвин собиралась устроить ему серьёзный допрос. с пыткой в виде гадкого молочного коктейля и своих больших ланьих глаз. главной его слабостью всегда всё равно оставалась любовь к мелюзинам ножницы разрезали марлю и чужие маленькие пальцы завязали узелок где-то около затылка. сиджвин спрыгнула с табуретки и подняла на него глаза. в них читалось требование, и ризли растянул губы в нервной мягкой улыбке — что случилось, ваша светлость? — всего лишь плохой сон, сидж, тебе не стоит беспокоиться — вы разодрали себе шею во сне и просите не беспокоиться? что происходит, герцог? — её глаза наполняются почти мольбой, и это неожиданно человечно для сиджвин не то чтобы сиджвин бесчувственна. она просто, как и нëвиллет, сложно справляется с эмоциями людей, сложно их выражает и сложно их понимает. её стол завален книжками по психологии и само её присутствие в крепости — это один большой эксперимент по изучению людей. ризли впервые задумывается, что, может быть, это успех, у сиджвин ведь получается. она всегда сочувствовала тем, кто приходил в её медкабинет, но ризли редко видел, чтобы она действительно была настолько обеспокоена это греет сердце — у меня…была плохая неделя (за этим: готье, кровь, бешенство, клоринда, пижама, камин, нелюбовь) — или плохой месяц (за этим: сны о доме, навия, арно, клоринда, блузка, дело о монстрах, нелюбовь) — или парочка (за этим: всё вместе, плюс нëвиллет, его поцелуи, его улыбки, его руки, его глаза и грязный страх на подкорке, нелюбовь) сиджвин хмурится немного, на её милом лице это выглядит инородно, и ризли хочет стереть эту морщинку любым способом. он знает, что не способен на это, и всё же желание велико — это связано с мадам клориндой? — отчего ты так думаешь? — она давно не заходила — клоринда одна из причин, — и может быть самая значимая из них всех — тогда поговори с ней? ризли улыбается мягко, сиджвин клонит голову в сторону и, кажется, не понимает. архонты, она действительно слишком похожа на нëвиллета, как и все мелюзины. это наводит на некоторые размышления, о которых ризли не хочет сейчас думать — это не так просто — это проще, чем вы думаете, ваша светлость — думаешь? ризли отворачивается и ставит локти на край стола, утыкается щеками в ладони. сиджвин обходит стол и встаёт на табуретку по другую сторону — вы слишком всё усложняете. не обязательно сразу всё обсуждать. может хватить и пары слов. в конце концов, никто не торопит вас, никто не заставляет — чем же ты занимаешься прямо сейчас? — усмехается он с улыбкой. сиджвин фыркает — забочусь о вашем ментальном состоянии они замолкают — спасибо, сидж говорят, люди не меняются. говорят — никогда. ризли тоже так считает: если человек сделал раз, то сделает и два, это как, скажем, незыблемая истина. факт. может быть, странно слышать эти слова именно от него, в конце концов, кто как не управляющий крепости меропид должен верить в искупление? ризли как преступник считает, что искупление — достаточно абстрактное понятие люди говорят, что преступники остаются преступниками на всю жизнь. ризли тоже так считает. он знает, что убийство нельзя ничем искупить. и даже кражу невозможно. если ты что-то сделал, что-то плохое или совсем ужасное, будь добр отработать. никогда — сыскать благословения. никогда — простить (дождаться прощения, заполучить его, отпустить) говорят вообще много что. но редко они могут понять, что происходит у других внутри. ризли думает, что сложно это даже и для людей понять, какие чувства испытывают другие. потому и усложняют, потому и теряются, потому и убегают клоринда годами бегает от образа навии в своей голове как от чахоточной лихорадки, скрывается в подводных крепостях и чулках на размер меньше. так проще, так легче. не думать, не помнить, не знать. когда никогда больше — никогда не было. и всё клоринда тоже не меняется, тоже статична, а может изменилась когда-то давно слишком сильно и до сих пор расхлебывает последствия. клоринда выиграла бы любой забег на дистанцию — убегать так, как это умеет она, не может никто. одно дело, другое: клоринда так и научилась оставаться. решать люди не меняются, говорят они. ризли согласен: совершенно не меняются; прячутся, скрываются за масками, натягивают улыбки или прыгают с крыш, но никогда — отпускают мерзкие мысли. если человек сделает раз, то сделает и два, так и клоринда убегает от большой насущной проблемы под названием «мы» с завидной скоростью. с некоторых пор она отрывается ризли тоже плох. ризли тоже не ангел. он тоже прячется под столы и целует чужие губы, не вспоминает подвалы и не держит за руки нëвиллета. ризли тоже бегает и тоже от себя. но он, может быть, готов наконец-то хоть что-то с этим сделать. может быть он наконец-то готов сыскать это пресловутое благословение не простить и никогда — забыть, потому что боль — болью, потому что некоторые люди и некоторые вещи, потому что «вставить миллионы причин». ризли не готов и не знает, когда будет. он и с клориндой говорить то в общем-то и не желает особо, в особенности только потому, что не знает, о чем думает она и как эта ситуация смотрится в её перспективе. нельзя же ведь просто постучать в дверь и сказать: «давай поговорим о всех моментах, в которых мы катастрофически облажались» (на самом деле звучит даже не так уж и плохо) если бы жизнь умела в анекдоты, анекдот про них двоих стал бы тем самым, который только под градусом и обязательно в самый худший, неподходящий момент. так, чтобы было не смешно совсем, только горько, горько, горько. люди не меняются, это истина о двух стульях, и как бы ты ни пытался, ни на одном не усидишь. ловить равновесие на уровне неба это, конечно, играла весёлая, но немного приводит к смерти. ризли устал пытаться не упасть и упасть одновременно сидж, конечно, права, но не всё так легко. и нельзя просто взять и подойти, и сказать то, что думаешь, и надеяться на великое понимание и поддержку. клоринда не то чтобы не способна на это — способна, конечно, ещё как — просто она из категории не в том месте не в то время. не сейчас. не в этот раз. в этот раз нужно действительно поговорить и всё разъяснить. потому что — а как иначе? просто это и вправду сложно. и ошибка может быть не столько фатальной для них, сколько для их взаимоотношений, и даже те вещи, которые ризли между ними устраивают, могут измениться. и то, конечно, нежелательно, но отчего-то кажется, что совсем необратимо вероятно, мир был бы в стократ проще, если бы никто не усложнял сиджвин ставит новую кружку с чаем перед ним, ризли поднимает взгляд и рассматривает её тёплую улыбку — просто попробуйте, — и исчезает по ступенькам вниз если бы всякий раз, как он пробовал, ему бы платили, из крепости меропид уже можно было бы и лучший курорт сделать. в стиле ли юэ, например он делает глоток — внутри всё негой теплеет

***

дело движется мерным ходом, материалы передаются в участок и сводка о расследовании приходит к нему письмом раз в парочку дней. месье брюль неизменно черкает комментарии, идеи, догадки на полях, его размашистая подпись занимает четверть низа бумаги. ризли всё, к сожалению, читает, что-то проверяет, что-то обдумывает, к чему-то пишет ответ. а потом его просят посетить участок, и ризли, конечно же, посещает на улице дождь — начало марта выдаётся на редкость сырым. «эпиклез» в такой ливень выглядит покинуто, потеряно, если так вообще можно сказать про место, работающее без перерывов и выходных. ризли разглядывает входные двери и по пути к аквабусным линиям всё думает о том, проходит ли сейчас какое слушание. он надеется, что да ждёт долго. тучи опять серые, опять низкие, опять на ветру запах озона перекрывает аромат радужных роз из лавочки напротив, и ризли всё вдыхает чистый свежий воздух, пытаясь вытеснить затхлость крепости хотя бы на часок-другой. отчего-то именно сейчас больше всего кажется, что небо может обрушиться на них всех (один сумасшедший в крепости однажды всё лепетал о том, что небо ненастоящее, и звезды лишь капли краски на тёмно-синей бумаге) ризли кажется, что если он поднимет руку, то сможет пальцем дотронуться до грязи туч, и это странное чувство — словно бы бог тут ты, а не месье нëвиллет на престоле фонтейна. ризли не нравится быть богом. ему достаточно чувствовать себя хотя бы человеком, а не куском мяса, рождённым для того, чтобы быть убитым туман застилает обзор во время поездки, мелюзина клюёт носом, обогреватели мерно работают, позволяя не задумываться о холоде и сырости вокруг. ризли один в этой поездке, один пассажир, один гость, одиночка по жизни. и даже башни фонтейна не проглядываются в тумане, протыкая пиками небо — их застилает это самое небо, упавшее на землю в участке ничего интересного не происходит. месье брюль курит свои мерзко пахнущие сигаретки, делится особенно важной информацией — они нашли место, где арно предположительно скрывается — и спрашивает, хочет ли ризли поучаствовать в этом захвате, рейде. ризли отказывается, потому что никогда больше. потому что он знает — это его доломает, и тут уже не нужно быть гением, чтобы понять, что не самая это лучшая идея — видеться с дядей вновь дождь всё не прекращается, и ризли бредёт по улицам, едва удерживая зонт в руках — тот всё пытаются сорвать порывы ветра. ему не хочется вдруг возвращаться и оставаться тоже. вот ведь парадокс: мы всегда хотим вернуться туда, где нас меньше всего желают видеть — в прошлое. ризли желает пережить последние статичные пять лет вновь, они были неплохи сейчас тоже хорошо, но именно в этот момент клоринда, и нëвиллет, и арно висят над ним дамокловым мечом. это проблемы, с которыми не разобраться за несколько минут. это длится месяцами уже, и ризли не знает, когда сможет найти в себе силы это всё закончить когда он просыпается, слышит крики откуда-то со стороны и оглядывается — навия смотрит на него совсем уже не с газетных страниц, махает рукой и зовет ближе к себе под навес какого-то маленького ресторанчика: — герцог, герцог, пройдемте, чего же вы мокнете под дождём? у неё расписной жёлтый зонт в руке и пышное оранжевое платье, подвязанное с низов, чтобы те не намокали. порядочные барышни и мадемуазель так не ходят, но навия годами плюёт на всё, что её не устраивает, и очень даже в этом преуспевает. её проще недолюбливать издалека, потому что вблизи сложно найти хотя бы один изъян. но ризли знает всё и даже слишком хорошо он подходит ближе всё-таки, потому что нехорошо это — кричать порядочным девушкам на всю улицу. навия улыбается, и голубые глаза её светятся радостью встречи, и ризли не знает, что ему сделать в ответ. потому он просто кивает — не стоит, мадемуазель, я уже направляюсь в крепость — месье, вы меня простите, но вы кругами уже исходили эту улицу с десяток раз. заходите, тут тепло и очень вкусные ребра с дымком и кто ей рассказал? — думает ризли (он странно чувствует себя старым рядом с навией, и ведь знает, что её нельзя назвать не повидавшей жизни. он помнит, что случилось во время потопа и до. он знает, и всё же) ресторанчик маленький и скромный. из тех, что семьи создают и ведут поколениями, обязательно с вековыми секретными рецептами и милыми улыбками бабушек за стойкой заказов. шторы и скатерти тут потертые, вышитые из одной ткани, но пропитанные теплотой и чувством словно бы дома. ризли впервые в таком месте, и это заставляет его чувствовать почти зависть к людям, что ведут этот бизнес. но, к сожалению, он уже слишком взрослый — ресторанчик вызывает лишь умиление ризли садится напротив навии нерасторопно, всё же не привык он к таким местам. сначала тишина, а потом слабо хлопает дверь где-то сзади, и в тот же миг прямо перед ним ставят блюдо на скромном деревянном подносе, мальчишка слабо кланяется, почти неохотно, и тут же исчезает за порогом кухни. ризли приподнимает бровь — простите, я давно вас уже увидела, но всё никак не могла решиться позвать. вот и заказала сначала блюдо — откуда вы знаете, что…? — клоринда рассказывала когда-то ах да, — думает ризли, — ах да. вероятно, не стоит спрашивать. в отношении клоринды их мнения, должно быть, кардинально расходятся, а у него и так был сложный день — неделя — месяц — не стоит оно того. он переводит взгляд: на столе стоят два бокала с вином, рядом пара — с водой. ризли берёт тот, что не вызовет у него желание пустить пулю в висок навия не спрашивает, цепляя пальчиками тонкую ножку, качает бокалом по воздуху и смотрит куда-то в сторону, в пустоту, пока плещется вино. ризли становится интересно, зачем он здесь? зачем он нужен навии, да ещё и так, чтобы не в крепости и не с официальным визитом? они, конечно, ведут дела со спина-ди-росула временами, но обычно сделки заключаются в более официальной обстановке, да и обговаривается всё заранее тогда ризли лишь хмыкает на чужой задумчивый взгляд и засовывает вилку с куском мяса в рот. решает: если навии чего и надо, то пусть спрашивает сама. ризли слишком стар, чтобы играть в угадайку, да и есть хочется безумно, вдруг понимает он. а от еды грех отказываться, когда ты голодал пол детства они сидят в молчании с минуту, и только стук вилки о стекло тарелки разрушает эту задумчивую тишину. ризли всё думает: у такого как он слишком много общего с такой как навия. и глаза голубые, и костюмы винтажные, и клоринды улыбающиеся, и слишком много боли на душе. ризли недолюбливает себя, да и навию в общем-то за это. сложно её любить, когда она существует навия делает глоток словно бы для храбрости и ставит бокал на стол с тихим дзынем — я не буду таить, — начинает. ризли ей улыбается: — конечно, не стоит, мадемуазель навия хмурится его веселью, мнёт пальцы в перчатках на столе, волнуется о чём-то — ризли кажется, что хоть что он сейчас от неё услышь, это не сильно его тронет. навия сжимает губы в полоску: — как…как клоринда поживает? — и тут же опускает взгляд куда-то в ноги, неловко трет шею, неловко стучит ноготками по столешнице. ризли не удивляется, хмыкает — что конкретно вам интересно знать? в целом она в порядке. жива, здорова, всё работает, кушает тортики с леди фуриной раз в неделю, по пятницам в суде тренируется в фехтовании… — вы знаете, я не о том, месье! — тогда о чём же, мадемуазель? — серьёзно спрашивает ризли, откладывая в сторону вилку и нож. пристально смотрит на навию, складывая руки в замок, ставя локти на край столешницы: — не обманываетесь, я не вожу с вами дружбы, пускай и не ненавижу вас. но я знаю многое и многое мне в вас не нравится. а потому задайте конкретный вопрос, и, может быть, вы услышите на него ответ. если я вдруг решу побыть милосердным навия слабо бледнеет, глаза у неё слезятся. ризли, может быть, и жаль её, но за ошибки нужно платить. он никому не простит лицо клоринды в тот вечер, ту ночь. не простит её слез и её дрожащего голоса. пускай, навия не виновата в том, она виновата, что не закончила их любовь ещё тогда, когда могла это сделать относительно безболезненно. а может: в том, что когда-то просто взяла и выкинула клоринду как шавку на мороз. ни спасибо, ни пока — как она…после объявления о свадьбе? как она…понимаете, как… — плохо, мадемуазель, вы это хотели услышать? — нет! — злится она, защищается, скалит свои милые зубки. а лицо у неё при этом такое потерянное, что ужас. ризли фыркает — не верю, знаете, не верю — я просто беспокоюсь — отчего вам беспокоиться? мне казалось, вы всё ещё решили тогда, до потопа, ну, знаете, тогда — не говорите о смерти моего отца так, — шипит навия затравленно. ризли сжимает губы, отвечая: — а я сейчас говорю не о смерти достопочтенного месье калласа, а о том, как вы её бросили, мадемуазель — она его убила, — шёпотом, не веря. ризли чувствует волны бешенства, поднимающиеся из глубин души — он бросился на её чертов меч — но это был еë меч, — и тут же замолкает, словно не верит в свои же собственные слова. — я больше не виню её, — оправдывается навия — конечно, — тихо отвечает ей ризли, делая глоток воды. конечно. но кому от того лучше? — но вы уже сделали всё, чтобы сломать её жизнь — вы меня не понимаете — вы не пытаетесь помочь мне вас понять — вы забываете, что я потеряла отца ризли ломает брови и поднимает на неё взгляд. навия выглядит молодо, думает он. да и молода она ещё всё ещё, наивна, вдохновлена может. её выкинули в этот мир одну ещё совсем зелёной, и она училась справляться так, как могла. ризли уважает это. но не желает принимать — может, она и не убивала, — продолжает навия, — и я была все эти годы обижена ни на что. но я не могла и не могу принять, что всё же клоринда была там. что могла что-то сделать. опустить меч, отказаться от боя, понимаете, хоть что-нибудь предпринять. для меня. но она не сделала ничего, и мой отец умер на её клинке. и я осталась одна. и это теперь я знаю, что в этом не было её вины. теперь я понимаю и прощаю, если позволите мне так сказать. но тогда — это было горе, и ненависть, и страх. вы на её стороне. я могу это понять. в конце концов, вы близки, а мы с вами — нет. и я думаю, знаю, что сделала и делаю ей очень больно. но клоринда не чужой мне человек, потому я и спрашиваю у вас, как она. потому что…знаете… — вы больше её не любите — да, не люблю тишину можно потрогать пальцем, когда она повисает между ними. навия смотрит прямо и уверенно, но руки её всё также дрожат. ризли не уверен, стоит ли открывать ей чувства клоринды или свои, он не верит навии сейчас и не верил никогда. но, может быть, если навия услышит и его, она найдёт в себе силы поговорить с клориндой лично. ради неё же самой. ризли не желает быть посредником в этой посредственной любовной линии — вы говорите, она вам дорога. но вы никогда не говорили ей этого. может быть, это моя единственная претензия к вам — может быть? — остальные сугубо личные, скажем так, со стороны человека, который видел, как клоринда ломалась годами. она ведь случайно убила человека, который был близок любви всей её жизни, — выдыхает он грузно и смотрит на опустевшую тарелку мысли крутятся в голове водоворотом, уносятся куда-то в прошлое, когда всё было совсем по-другому. когда не было этих сложных отношений, переговоров, улыбок натянутых, рвущихся чулков и остального. когда он не был близок ни с клориндой, ни с нëвиллетом, ни даже с сиджвин. тогда казалось, что его мир навсегда будет ограничен крепостью меропид. а сейчас ризли свободен, но нужна ли ему свобода такая? если любить так, как клоринда любит навию, то к черту это всё, это какое-то издевательство. нельзя так любить, ничего хорошего это не приносит, только адские боли, только недоверие. нужно любить как, может быть, путешественник любит своего близнеца — это не жертвенная любовь, не одинокая, не приносит страданий. только желание спасти, отыскать, понять. так и надо, и совершенно не надо, как клоринда. когда любовь становится идеей фикс, но всё вокруг лишь разрушает ризли знает, о чём говорит. он видел редкие улыбки клоринды и знал, чем живут её тёмные глаза — образами навии в самые лучших из их дней. клоринда застряла, погрязла в прошлом, как в зыбучих песках, они, эти воспоминания, были везде и преследовали её. для клоринды это было и проклятием, и спасением, даже если и мнимым клоринда перестала быть свободной в тот самый момент, когда навия её вышвырнула. или когда меч её пронзил чужую плоть. она подписала договор на вечное рабство и как обычно даже и не улыбнулась. ризли годами пытался порвать тот лист бумаги, но клоринда не желала того сама, а потому и он перестал. он говорил, что любит её, и был честен с ними обоими, а клоринда отвечала, что он врал, и делала больно всем ризли всё о своих чувствах знал и ненавидел, когда его искренне вываленную подноготную оскверняли недоверием. ризли тоже могло быть больно, и люди часто это забывали. клоринда любила побольнее, чтобы не чувствовать боль самой. ризли ненавидел это ей нравилось смотреть немного свысока, ей нравилось спиной по холодному железу, ей нравились улыбки, брошенные вскользь, вслед, потому что так было проще думать, что плохо тут только тебе. что можно и ангела из себя состроить. но они оба были грешны, и когда клоринда обвиняла его в непонимании, в осквернении, в нелюбви, ризли чувствовал себя ею же на пороге дома навии: грязной шавкой, которой в общем-то, наверное, в отличии от клоринды, действительно был но навия не была клориндой в это истории. навии было больно настолько, что она готова была обвинить каждого, даже того, кого любила, кого не хотела оставлять никогда. по крайней мере, это то, в чем ризли ей верил. навия была маленькой, неумелой, несмышлёной дурой, и она это признавала сейчас, она менялась. клоринда никогда дурой не была, клоринда просто бежала. клоринде было настолько больно, что она не обвиняла, а нападала, она вгрызалась зубами в плоть и не улыбалась она была такой же собачонкой, пасть в костях, в крови, но и на ризли клоринда не была похожа: ризли себя просто топил, он просто убивал, он просто резал себе глотку. клоринда держала его ладонью нож и слегка давила, клоринда говорила это мерзкое: «никого не любишь, не способен на это, себя ненавидишь», — а ризли защищал её личность перед каждым первым в фонтейне он, конечно же, не любил уже. или, может, он любил годами, просто по-другому. просто не так, как любят по-настоящему, не нежно, не трепетно, не с восхищением, не тепло, не жертвенно, не мягко. не как близнец другого, не как нëвиллет мелюзин, не как эти парочки из крепости, не как человек человека, личность — личность, а как сломанный механизм может любит другой такой же. он видит, что не одинок в этом болоте, и тянется, тянется, тянется, даже если и режется о рёбра металлических пластин. ризли любил клоринду, может быть, как концепцию. как своеобразную панацею. а потом она перестала помогать клоринда же любила навию по-другому. она любила её чисто, почти как мечту, почти как сон, оберегала бережно всё хорошее, а плохое пыталась растворить в кислоте поцелуев ризли. но со временем и это перестало ей удаваться. может быть, они одновременно поняли, что друг друга им не спасти ризли поднимает взгляд и смотрит на навию опять. навия не меняется. жёлтые платья, очки, расписные зонты, неизменные глаза цвета неба и улыбки мягче облаков. они всегда были так словно бы похожи, но совершенно противоположны: тёплый голубой и холодный, облака и тучи, любовь и фикция ризли не признавал навию. не любил её, не считался с ней, и сейчас тоже не собирался. навия могла жить сколько угодно своей жизнью, пока не вмешивалась в его, но навия, вот проблема, слишком долго была её частью. незримым призраком следовало за всем, что делала клоринда, даже в темноте его кабинета, на диване или на столе и ризли не мог перестать думать о ней лишь в таком ключе — я вашу позицию принимаю, — начинает он, — но от своей отступить не могу. просто не могу, мадемуазель. клоринда ведь и мне не чужая. просто вас там не было, а я был. и я не смогу перестать вас обвинять, потому что там, где были вы, не было меня. вы годами хранили обиду, годами молчали, годами были эгоистичны и не думали о людях, которым делали больно. можете счесть это мнением, можете — оскорблением, в любом из случаев я не имею против вас ничего, кроме того, что вы сделали по отношению к клоринде. а вмешиваться в это я не желаю, я и так чувствую, что знаю вас слишком хорошо, да не с той стороны. я предвзят и предпочту остаться таковым. лишь желаю, может, скажите хоть раз ей то, что сказали сейчас мне — она не пустит меня даже на порог — поверьте, пустит ещё как, — усмехается ризли. — просто прекратите уже эту паршивую историю, в конце концов, хотя бы ради себя и своего будущего мужа. и может быть, я вас прошу, ради клоринды он встаёт из-за стола, оставляя монеты моры около тарелки, кланяется навии слабо и идёт в сторону выхода. каким-то образом картина мира в его голове становится чуть цельнее, может, ему нужно было услышать эту чужую исповедь, чтобы вспомнить, что в любой истории всегда есть две стороны монеты. и понять, что он, как бы не устраивался, никогда не станет ребром. ризли всегда будет там, где его мучили годами — где сам он мучил столько же, потому что боль — болью. потому что как бы ни было мерзко, как бы ни было больно, было всё ещё знакомо, до дрожи, из чистого альтруистического сострадания (он устал быть частью этого бульварного романа. он надеется, что концовка будет обязательно несчастливой) пойди пойми, кто был третьим лишним в этой истории: навия или он сам. не клоринда же, право. и ризли уже сыграл свою роль, ему кажется. он не всесилен и не хочет сильно стараться, его это не касается, он не хочет этого касаться. навия хотела узнать, как клоринда — навия узнала, и что ей делать дальше, боги, ризли так плевать он останавливается прямо у самого выхода — кстати, поздравляю с помолвкой навия кидает словно бы в ответ, но отчего-то невпопад: — спасибо, месье и черт его знает, к чему это относится ризли не отвечает, мягко открывая и закрывая дверь. льёт как из вёдра, тучи сгущаются, луна почти не светит. аквабусы уже не ходят, и горожане давно спят. он всё ещё не желает видеть никого в этом чертовом мире волосы промокают, рубашка, штаны, ботинки — тоже. мокрые псины, что с них взять, они не смущаются грязи и пыли. они не стыдятся. ризли поднимает голову к небу и вдыхает поглубже свежий воздух. никогда ещё он ему не был так приятен (так ощущается свобода)