семь.

больше ничего этого не будет. глаза и нос начинает противно щипать — ноль. он, как часто бывало, резко подскакивает с дивана, хватает за руку и смеется заливисто, тащит к выходу: "ну же, не будь букой, прогуляемся!" глаза почему-то становятся влажными, и вот уже переполняются слезами, одна из них уже стекает по щеке — раз. они бредут по заброшенному парку, даже он притих, больше не пытается разбавить молчание своими детскими шутками. вторая слезинка течет уже по другой щеке, неприятно застывает на подбородке — три. скрип старых качелей, тихие разговоры шелестящим шепотом, о чем-то совсем неважном, но таком родном и личном, что, казалось бы, никогда никому и не рассказал бы. (и больше не расскажет). слеза срывается наконец с подбородка, падает вниз. маленькое пятнышко влаги на полу — четыре. вой сирены, мигалки. кровь на асфальте, открытые переломы. лу гуан замирает в оцепенении. все же было так хорошо, они уже шли домой, как вдруг чэну сяоши захотелось купить какую-то сладость. сколько он уже не плакал? с начальной школы? мама говорила, что слезы — удел трусов, сильные идут и решают свои проблемы. но лу гуан не орфей, а чэн сяоши не эвридика, идти некуда. всхлипы неконтролируемо вырываются из груди — шесть. зачем, зачем он позволил ему идти одному? почему тот пьяница именно сегодня решил выехать именно на этот перекресток? почему, почему лу гуан ничего не смог сделать, когда он выскочил из-за поворота? он падает на колени, обнимает себя за плечи и заходится рыданиями — семь. семь, как гномиков в сказке, которую мама читала перед сном. семь, как лепестков у цветочка, исполнявшего желания. если бы у лу гуана был такой, все было бы хорошо, ведь так? мертвых к жизни не вернуть, как ни старайся.