unholy child

на голове виллоу одна за другой вырастают разные фигуры из пены. лани откровенно веселится. наказать бы за такое, да сил нет. — давай закругляться, — это даже не приказ, настолько ей уже всё равно. лани смотрит слегка огорчённо, но не перечит. встаёт, всё так же нагая, берет медный таз с тёплой водой. сначала смывает пену с себя, чтобы выйти из ванной. содержимое второго таза аккуратно и постепенно использует на виллоу. подаёт полотенце, помогает выйти, не переломав ног. — одевайся и возвращайся к остальным. только ко мне сначала зайди, забери свои вещи. я устала уже горничных постоянно вниз отправлять то с платьями твоими, то с украшениями. лани виновато улыбается и подходит ближе. — точно хотите, чтобы я ушла? могу остаться на ночь, давайте? виллоу устало и качает головой. — сегодня был долгий день. я засну как только лягу в постель. иди. в неестественно больших глазах мелькает разочарование, но лани не настолько глупа, чтобы вынуждать виллоу снова повторяться. === но заснуть у виллоу не получается. слишком много мыслей и все они слишком громкие. жалеет, что отослала лани. её присутствие могло бы отвлечь. даже не обязательно с ней ложиться, просто разговоров достаточно. скоро день рождения у брата. надо поторопиться с подарком. когда портные пообещали платье, через неделю, или две? сколько у неё времени перед тем, как учитель французского вернётся с отпускных? что, чёрт возьми, делать с хелен? она же совсем неумеха. война. виллоу ругается так, как не полагается леди и встаёт, подходя к окну. за ним глубокая, теплая ночь. а на севере бушует война и это страшно. воюют не они, не их страна, но это ведь так близко. ей не стоит об этом думать. война это неприятно, грязно, грубо и кроваво. леди не должна об этом думать. только как не думать? у сестры, кажется, получается. у матери тоже. а виллоу не может не. её новая кукла как раз оттуда, с севера, член какой-то тысячу раз свергнутой династии. сейчас там таких пруд пруди. хочется позвать его, расспросить, узнать всё-всё-всё. только он ей ничего не скажет. пока. ещё не приручен. виллоу вздыхает и отходит к письменному столу. недолгая возня, чирк спички, и на кончиках пальцев появляется маленький огонёк. виллоу отсаживает его сначала на одну свечку, потом на другую. потом спичка начинает жечь пальцы и остальные свечи зажигаются друг от друга. надевает халат и, с подсвечником в руках, покидает комнату. если повернуть в противоположную сторону, то можно дойти до комнаты родителей. но виллоу идёт к лестнице, минуя комнату брата и старую комнату сестры. сейчас там уже никто не живёт. с лестницы выход в зал. пойти вперед — выйти к ещё одному такому же, только больше, служащему для приёма большого количества гостей. он же соединён с главным входом. виллоу идёт в обратном направлении, выходя сначала в игровую, в дневное время занятую младшим братом, потом, наконец, к террасе. прямо перед выходом на территорию со стеклянными стенами есть одна небольшая, неприметная дверь. за ней — двухуровневый подвал. спустишься по лестнице один раз — выйдешь на территорию слуг. простые спальные комнаты, места для хранения того, что нельзя хранить в сарае на улице и прочее. спустишься ещё ниже — попадёшь на этаж рабов. он так и назывался, просто этаж, не комнаты. потому что комната там была только одна. большая, с осыпающейся штукатуркой и дюжиной односпальных кроватей. у каждой кровати не менее простой ящик, для хранения «личных» вещей, то есть тех, которые хозяева дарили своим монстрам. у монстров, принадлежащих виллоу, ящиков часто было по два. монстры — раса рабов. с рогами, хвостами, копытами и клыками они были больше похожи на животных, чем на людей. значит и мозгов у них было не многим больше, чем у животных. отсюда такое обращение. отсюда отсутствие деления даже по половому признаку, что уж там говорить про отдельные комнаты для каждого. виллоу смотрит на дверь закусив губу и борется с желанием самой сейчас спуститься туда, позвать лани или хемму, а может сразу обеих, и вернуться наверх. и всё-таки выходит на террасу. а потом на улицу, в сад, оставляя подсвечник на каменном полу. не многим умнее животных? виллоу казалось это глупостью. да, светских бесед с каким-нибудь лютером у неё не получалось, но на простой человеческий разговор был способен каждый из её монстров. и по уровню интеллекта, и по внешнему виду для виллоу они были ближе к людям, чем к собакам или лошадям. а впрочем, какая разница? как бы отец это не объяснял, ситуация от этого не менялась. люди способны на многое. родился в состоятельной семье, как виллоу, радуйся жизни и постарайся не умереть до тридцати. повезло не так сильно? работай на тех, кому повезло сильнее. заработай на дом, еду, семью. радуйся жизни. не повезло совсем? иди в город, под мост или под двери церкви просить милостыню. у людей были варианты. а у монстров — нет. не важно где ты родился, кто твои родители, соседи, кто ты сам, какие у тебя таланты. как только ты попадаешь в одну из многих стран, где прав у тебя не больше, чем у собаки, ты обречён служить тем, кому повезло больше. без зарплаты и отпускных, тебе платят тем, что не отбирают последнее, что осталось — жизнь. это, конечно, пока твой хозяин твоей службой остаётся удовлетворён. под ногами виллоу шуршит зелёная трава. она выходит в ту часть сада, что с кустами цветов, которые мама привезла из путешествий, с плодовыми деревьями и небольшим прудом с лягушками. виллоу садится у пруда и опускает руку в мутную воду. тепло. лето. она наконец-то улыбается. виллоу не убивает своих монстров. а зачем? это ведь глупо. она ведь их любит. любит теплую хемму, любит сильного лютера, любит спокойного кэтала, любит веселую лани. даже фрита она любит, хоть и приобрела совсем недавно. хоть он и попытался укусить её руку, когда виллоу потянулась погладить его рога. зачем убивать, когда можно исправить? выдрессировать, поощрять хорошее поведение, наказывать за плохое. а убивать глупо. потому что мёртвые не кричат и не плачут. а это скучно. фрит, вот, кричит. на весь особняк, срывая голос. с колен на пол он упал практически сразу и теперь валялся там же, пока лютер, чётко, с одинаковой силой и равными промежутками времени, опускает на его спину удары хлыста. виллоу смотрит с напускным безразличием, подперев голову ладонью. десять ударов и она поднимает руку. лютер останавливается немедленно, вздыхая с облегчением. — попробуем ещё раз. как тебя зовут? — у виллоу в голосе спокойствие, без намёка на злость или раздражение. — натаниэль! — у него хватает сил выкрикнуть это, перед тем как снова зайтись в рыданиях. как жаль. с одной стороны становится очевидно, что тренировать его будет сложно. с другой… виллоу улыбается угловатой и совсем не подходящей ей по возрасту улыбкой. её рука опускается обратно на подлокотник, а вместе с тем и одиннадцатый удар на спину фрита. на семнадцатом воспитательный процесс внезапно прерывается. в комнату без стука заходит роберт. виллоу вскакивает с места и, за секунды считав, что выражение лица у него спокойное, улыбается тоже. — отец! что-то случилось? лютер тут же отходит к стене, фрит так и остаётся лежать на полу, хныча и даже не пытаясь пошевелиться. ни на того, ни на другого роберт не обращает внимания. — твоя матушка переживает, попросила меня зайти к тебе, — он говорит тихо и размеренно, хотя в голосе раздражение всё-таки мелькает. не из-за дочери, скорее из-за супруги, настоявшей на том, чтобы роберт сам навестил своего ребенка, а не посылал слуг, — я понимаю, что ты занимаешься дисциплиной, и всецело это поддерживаю, но ведь для этого есть специально отведённые места, на улице. а так вот это, — наконец обозначает присутствие двух монстров в комнате, кивая себе за спину, — слышит весь особняк. виллоу виновато улыбается и кивает. — конечно. прости, думала быстрее дело пойдёт. роберт кивает в ответ. — постарайся не забывать о комфорте других в следующий раз. он оборачивается, оценивая картину, и улыбается шире. хищно и удовлетворённо. — за что наказан? — спрашивает, видимо фрита, повышая голос. но тот только молчит, больше не из-за упрямства, а из-за физической слабости. виллоу, понимая это, спешит ответить сама: — за неуважение и непослушание. отказывается подчиняться, принимать новоё имя. роберт смеётся так, что неспокойно становится даже виллоу. она, впрочем, продолжает улыбаться. — позволь? — притворство, но виллоу поддерживает игру и кивает. рука роберта ложится на золотые пряди, фрита вздёргивает вверх, — да будет тебе известно, что новое имя, дарованное хозяином, это высшая честь, которая тебе, как рабу, может быть оказана. радуйся, что твоя госпожа унаследовала милосердие матери и относится к твоим выходкам со снисхождением. радуйся, но помни, что твоя единственная цель в жизни — служить. пока что ты терпишь неудачу, а если это так и продолжится — я тебе лично сверну шею, как собаке. он роняет фрита назад на пол как только заканчивает короткую речь-наставление. не размениваясь даже на прощальный кивок для дочери уходит так же, как пришел, быстро, переступая через чужое тело. торопится. хочет что-то подобное сделать с кем-нибудь из своих. скорее всего опять ру отдуваться. когда дверь закрывается, лютер подходит к фриту и смотрит на виллоу исподлобья, с надеждой, что хозяйка отдаст приказ прекратить. — отнеси его в отдельную комнату, будь душкой, — она садится обратно за стол, лицо, только что полное переживанием, принимает скучающее выражение, — я пока не готова пустить его к остальным. нападёт на кого-нибудь, и что потом с этим делать. лютер цепенеет и сглатывает ком в горле. под «отельной комнатой» виллоу подразумевает сырое, холодное, клаустрофобичное пространство метр на полтора с каменным полом и стенами и цепью, выходящей из одной из таких стен. — понял, мисс. говорит чётко, но тихо. фрита надо в лазарет, зашить разрывы на спине, зафиксировать сломанные запястья и лодыжки. но это «излишества». у монстров повышенная, по сравнению с человеческой, регенерация. они от такого почти не умирают. а значит и в лазарет не надо, только если хозяин сжалится. — кормить… — виллоу поднимает глаза в потолок и думает. воспоминания лютера живы и ярки, потому что он сам только неделю как вышел оттуда, куда сейчас понесёт фрита. три дня, такой срок виллоу обычно определяла, и за все эти три дня лютеру дали лишь стакан воды. — … ну, положим, раз в день. передай кэталу, будет его заботой. лютер повторяет, что всё понял, и аккуратно, насколько вообще способен, поднимает тело фрита на руки. виллоу проходит по каменным тропинкам почти до конца сада, что занимает хорошие пять минут. лето летом, но ночью в одном халате она всё-таки замерзает. по тому же пути обратно, подобрать подсвечник, уже капавший воском на пол, вернуться в комнату незамеченной. с последним возникают проблемы, кто-то из персонала работает в ночь, поэтому виллоу пересекается с горничными, призраками в белых фартуках, на лестнице и в коридорах. но никто из них не в праве и слова сказать юной госпоже, так что это не проблема. они никогда ничего не говорят. никто, сколько бы виллоу не вопрошала, никогда не скажет ей ничего. — лютер, я плохой человек? тем же вечером, точнее уже ночью. виллоу смотрит в окно, лютер стоит у двери, не получив приказа подойти. — конечно нет, мисс. враньё. — лютер, я хочу услышать правду, — будто эти слова что-то поменяют. — я не считаю вас плохим человеком, мисс. враньё. всё это враньё-враньё-враньё и виллоу от этого тошнит. это она-то не плохой человек? а какой же тогда, хороший? это настолько неправда, что смешно. и виллоу смеётся. тихо, утыкаясь лбом в оконную раму. — мисс, можно? она оборачивается, видит, что лютер стоит в нерешительности, неестественно наклонившись корпусом вперёд. легкий кивок и он за секунды оказывается рядом с ней. — я в порядке, — тоже враньё, — теперь каждый раз будешь так реагировать, когда я смеюсь? он ничего не говорит, только делает ещё один неловкий шаг, сокращая дистанцию. сам дотронуться не может, не положено. виллоу смешно, потому что на многие такие «недозволенности» она закрывала глаза, но, видимо, у лютера после недавнего нет желания совершать даже мелких ошибок. виллоу согласно кивает на немое предложение и прислоняется к чужому телу. её голова — его плечо. лютер высокий, сильный, бывший воин. а ещё совсем-совсем не жестокий, вот уж как так получилось, даже виллоу не понимает. это не объятия, даже не близко, потому что у лютера руки всё ещё по швам, а у виллоу на груди и что она, что он, стоят лицом к окну. — не надо трёх дней. пускай завтра… нет, послезавтра утром выпустят. только смотрите с кэталом, что бы никого не загрыз. лютер усмехается и кивает. — спросишь про имя ещё раз. продолжит упираться — доложишь. высеку по-нормальному. сечь, конечно, будет лютер. виллоу госпожа, ей размахивать кнутом под взглядами других рабов и рабочих не положено. в комнате тихо, как и должно быть ночью. с того разговора прошло девять дней и она снова задаёт сама себе вопрос: «хороший ли я человек?». ответ виллоу не нравится. но то самое, что делает её человеком не хорошим, нравится ей уж слишком сильно.