Встреча с тобой

      Едва мы выкарабкиваемся из фургона, я понимаю, что не готов.       Абсолютно не готов к новой встрече с тобой.       Ноябрь плюет в лицо изморосью, лезет ледяными пальцами за воротник, стискивает в кольце уже накинувших траур парковых деревьев. Он словно заодно с этими мразями, что привезли меня сюда, а до этого истязали несколько месяцев, день за днем заставляя отрекаться от тебя. Наша с тобой заброшенная ротонда на фоне почерневших стволов выглядит кощунственно и нелепо, как белковый торт на похоронах. Совсем иначе, нежели тогда. Тот вечер был прозрачный и нежный, окропивший город живительной майской влагой. Вечер, полный кислящего аромата сырого асфальта и духов, шепота клеенчатого плаща и звонких колокольцев твоих каблучков. Вечер, сотканный кроткими белокрылыми ангелами для нас и нашей любви. Данный нам свыше, первый и последний.       А я ведь так и не успел сказать тебе, что нас благословили небеса.       Только этим упырям за спиной ничего не объяснишь. Особенно Беспалову, тощему длинному ублюдку. Его заляпанные землей ботинки щерятся на меня зубастыми подошвами, его ненависть витает в промозглом ноябрьском воздухе. Словно яд, растворенный в мельчайшей водяной пыли, оседает на лицо, пропитывает свинцом плечи, тянет вниз, к жухлым и истоптанным, как моя душа, облетевшим листьям. Я знаю, что Беспалов останется глух ко мне до конца. Такие, как он, любить не умеют. Все, на что они способны — ненавидеть тех, кому повезло хоть раз в жизни испытать эти муки: терзания ревности, и боль разлуки, и сладостный трепет прикосновения. Все то, что дарит поистине глубокое чувство. То, что дарила мне ты.       Господи, мне так тебя не хватает.       Под железками зудится, как свежая мозоль. Сомкнутыми кулаками размазываю по лицу чужую мокрую ненависть и свою любовь. Зачем они меня сюда притащили? Чтобы заставить пережить все заново? Есть ли в них хоть капля человечности и сострадания? Лучше бы сразу убили, садисты.       Беспалов сует в рот сигарету, хлопает по карманам. Безуспешно щелкает зажигалкой, трясет ею, как градусником. На меня не глядит. Для этого у него есть свора ручных упырей.       — Чё нюни распустил, гнида?       Все, что может в нем плакать — куртка с пропиткой. Дождь набухает на ткани лакричными бусинами; они стремятся поскорее слиться воедино, не зная еще, что под собственным весом сорвутся вниз. Как сорвались мы с тобой. На меня накатывает дурнота, промокшая насквозь ветровка усугубляет.       Почему ты меня не слушала?!       За спиной лаются упыри, решая, кому нести орудия пытки; хлопают дверцы фургона, вместе со мной вздрагивает задремавший в дождливом мороке безлюдный парк. У Беспалова в кармане пиликает.       — Ч-черт, — он вытаскивает сигарету. — Да, алё. Да, только быстро, я на работе. Не знаю, может, задержусь. Нет… Такси пусть возьмет! Все, давай, не могу!       Снова щелкает зажигалка, выплевывая крохотное пламя. Беспалов затягивается и тут же заходится в кашле. Давится и сипит, как свинья, а я смиренно жду, втайне вожделея для него последнюю стадию туберкулеза. Смотрю на бархатные щупальца лип и представляю, как прорастают они в его легкие. Прелый запах гнилых листьев отступает перед сигаретной вонью, и я задерживаю дыхание, вызывая в памяти тебя. Твой аромат, лилейную кожу, полупрозрачную нежность висков. Нашу так стремительно оборвавшуюся любовь.       Если бы ты дала мне шанс объяснить, меня бы сейчас здесь не было.       — Шевели поршнями, уёбище. — От жесткого тычка под лопатку я клюю подбородком, ветровка задирается, оголяя поясницу. Беспалов пуляет окурок в сторону ротонды. — Забыл, куда идти?       Я не забыл, просто не могу сделать ни шагу. Ноги становятся деревянными, будто этот тычок разорвал все мои нейронные связи.       — За что ты меня так ненавидишь? — спрашиваю тихо. — Что я тебе сделал?       Впервые за долгое время осмеливаюсь взглянуть на Беспалова и со страхом отмечаю, как стремительно меняется у него лицо. Некоторое время он всматривается в меня со смесью изумления и отвращения, как в какого-нибудь паука, случайно угодившего в его чашку с кофе.       — Мне? Мне ты ничего не сделал, Красильников. И не сделаешь, даже если снять с тебя наручники. Ты же только на молоденьких девчонок нападаешь. Насилуешь, головы им разбиваешь…       — К сожалению, она не дала мне шанса, — в который раз пытаюсь спокойно объяснить, как собака наперед чуя бесполезность. — Если бы Лизонька не стала кричать и вырываться, а выслушала, она бы обязательно поняла, что мы созданы друг для друга, предназначены судьбой и…       Эта тварь не дает мне даже договорить. Хватает за грудки и подтягивает к себе, да так, что твердая поверхность остается лишь под мысками моих насквозь промокших башмаков.       — Выслушала? Да она тебя, гниду, знать не знала! У ней парень был, однокурсник! — Он тяжко дышит на меня только что выкуренным. — Хотя зачем я тебе это, блядь, рассказываю, ты же все и так знаешь! Выслеживал ее месяцами, в квартирке своей устроил персональное святилище! — прямо перед глазами раздуваются блестящие от влаги крылья носа, в рот летит туберкулезная слюна. Я инстинктивно отворачиваюсь, но кадык сдавливает воротником. — На меня смотри! Ты в курсе, что у меня дочь с ней дружила? Это из-за тебя, падла, она теперь боится по улицам ходить! На такси ездит! Я тебя не ненавижу, Красильников. Если бы я мог, я бы тебя, сука, убил бы, убил!       Он дергает и трясет меня, как ненормальный. К горлу подступает панический ужас. Я извиваюсь и хриплю, наручники впиваются в запястья, под подошвами проскальзывает прелая трава.       — Александр Борисович, не надо! — на мое счастье один из ручных упырей подлетает и пытается успокоить начальника, хватая за рукав. — Отпустите его!       У Беспалова словно срабатывает аварийный рубильник. Сырое его лицо делается тяжелым и обмякшим, как напитанная водой губка. Он разжимает пальцы и вяло отпихивает меня, будто случайно налетевшего прохожего. Не удержавшись на ногах, я мешком валюсь в ледяную мокрую траву и судорожно разеваю рот, глотая стылый воздух. Ноют искалеченные металлом запястья.       — Я любь… ил ее! — голос мой срывается в рыдания.       — Разумеется. — Беспалов кашляет, сухо чиркает зажигалкой. Пару раз крепко затягивается и отщелкивает недокурок. — Алексеев, подними этого ушлепка и тащи сюда манекен! Колян, камера готова? Хорошо. Понятые и свидетель подойдите ближе, пожалуйста. Погодные условия, освещение совпадают? Отлично, тогда снимаем! Итак, Красильников Георгий Васильевич. Покажите, в каком конкретно месте ротонды вы прятались вечером тринадцатого мая этого года, когда ожидали появления в парке Елизаветы Соколовой.