Неполученная нежность

Аканэ Курокава не спала…уже какую ночь. Она уже и сбилась со счету  Но теперь причина была другой. Не страх, застывший в гримерном зеркале. Не нож, блестящий под светом софитов. Не голос, шепчущий: «Ты теперь будешь со мной». Теперь причина была в нем. В Акве. В том, как он смотрел на отца — не как на врага, нет. Как на призрака. Как на человека, которого он видел мертвым. Или который видел его мертвым. Она сидела на полу своей комнаты, прислонившись спиной к кровати, и смотрела на доску, которую переделала за последние дни. Фотографии Итикавы, сталкера, который и напал на Аканэ, если бы не Аква, Айри, Хикару — все они были здесь, но в центре теперь висело другое лицо. Аква. Его профиль на скамейке у пруда, где он сидел и смотрел на уток, а сзади него были продюсеры, гримеры, световики.  Она взяла блокнот, открыла на странице, которую перечитывала сотню раз. «Аквамарин Хошино. Не спит. Кошмары. Избегает отца. Гипербдительность. Чувство вины. «В первый раз я не успел». Она перечитала эти строки, и они показались ей чужими, неправильными. Слова были слишком маленькими для того, что он носил в себе. Слишком холодными для той боли…. которая жгла его изнутри. Она закрыла блокнот, отодвинула его. Встала, подошла к доске. Сняла фотографию Аквы — ту, где он сидел на скамейке. Посмотрела на его лицо. В нем было что-то, что она не могла описать словами. Не красота — хотя красота тоже была. А что-то другое. Тень, которая лежала глубже, чем тени под глазами. Что-то, что он носил в себе так долго, что оно стало частью его скелета, его крови, его дыхания. Она прикрепила фотографию обратно. Провела красную нить от его лица к фотографии Хикару. На стикере написала: «Отец и сын. Стена между ними старше, чем он сам». Потом провела нить к фотографии Ай. «Мать. «В первый раз я не успел». Кого не успел спасти?». Потом к себе. «Спас меня. Пришел, словно…по таймингу». Ей это показалось странным. Совсем не то, что она читала на книжках про ПТСР. Ее компьютер разрывался от включенных вкладок оттуда.  «Посттравматическое стрессовое расстройство: симптомы и диагностика» — одна вкладка. «Травма свидетеля насилия: долгосрочные последствия» — вторая. «Психология жертв домашнего насилия в детском возрасте» — третья. «Синдром выжившего: механизмы формирования чувства вины» — четвертая. Она перечитала их уже по три раза. Подчеркнула карандашом строки, которые отзывались в ней дрожью. «Избегание». «Гипербдительность». «Навязчивые воспоминания». «Эмоциональная отстраненность». Каждое слово было как пуля, попавшая в цель. Каждое слово описывало Акву — его молчание за ужином, его руки, сжимающие вилку, его взгляд, который никогда не встречался с отцовским. Но этого было мало. ПТСР объясняло симптомы. Но не объясняло, почему. Почему Аква смотрел на отца с ненавистью, которая была старше его самого? Почему он сказал «в первый раз я не успел», будто речь шла о чем-то, что случилось задолго до того вечера в театре? Почему его сны были не просто кошмарами, а воспоминаниями? Аканэ откинулась на спинку стула, потерла глаза. За окном было темно — она не заметила, как наступила ночь. Комната плавала в полумраке, только свет от монитора падал на ее лицо, выхватывая тени под глазами, которых не было раньше. Она посмотрела на стопку книг, которую принесла из университетской библиотеки. Не те, что про ПТСР. Другие. Те, которые она взяла, сама не зная зачем. «Психология реинкарнационных воспоминаний: клинические случаи». «Дети, помнящие прошлые жизни: исследования и гипотезы». «Травма, передающаяся через поколения: эпигенетика и память предков». Она открыла первую, нашла закладку. Страница была отмечена желтым стикером — она перечитывала этот абзац уже десять раз. «В ряде задокументированных случаев дети демонстрируют знания, которые не могли получить в своей текущей жизни: языки, которые не изучали, географические детали мест, где никогда не были, информацию о людях, с которыми не встречались. Наиболее убедительные случаи включают подробные воспоминания о смерти в предыдущей жизни — месте, времени, обстоятельствах. Эти воспоминания часто сопровождаются фобиями, связанными со способом смерти, и выраженным чувством вины, которое не имеет объяснения в текущей жизни». Аканэ закрыла книгу. Положила ладони на обложку, чувствуя шершавую поверхность под пальцами. Она отошла от доски, села на кровать. Обхватила колени руками, сжалась в комок. Она не знала, что ищет. Не знала, зачем копается в чужом прошлом, вытаскивая на свет то, что было похоронено десятилетия назад. Но она не могла остановиться. Не могла, потому что каждую ночь видела его лицо — Аквы, нависшего над распластанным телом, с окровавленными руками. Потому что каждую ночь слышала его голос: «В первый раз я не успел». Потому что каждую ночь чувствовала, что он носит в себе не свою боль, а чью-то чужую, очень старую, очень тяжелую. Она взяла телефон. На экране высветилось сообщение, отправленное три часа назад: «Ты спишь?». Она написала его сама, но ответа не было. Аква не спал, она знала это. Но он не отвечал, потому что не знал, что сказать. Или потому что боялся, что если начнет говорить, не сможет остановиться. Она убрала телефон, встала. Подошла к окну, раздвинула шторы. За окном было темно — город спал, только редкие фонари горели внизу, бросая желтые круги на мокрый асфальт. Внизу, под фонарем, стояла фигура в темной куртке, с поднятым воротником с маленькой собачкой на поводке. Это…заставило на пару минут Аканэ умилиться. Но сразу же пришла в себя и вспомнила, для чего она тут сидит. В своей темной комнате.  Она отошла от окна, села за стол. Открыла ноутбук, ввела в поисковой строке: «Хикару Камики Айри Химекава». Страница загружалась долго. Она уже знала эти статьи, эти заметки, эти обрывки информации, которые собирала по крупицам. Но сегодня она искала не их. Сегодня она искала другое. Она искала его. Акву. Причину, почему он смотрит на отца так, будто видит убийцу. Она нашла старую театральную программу. Спектакль, в котором играли Айри и Хикару. В списке осветителей значилось имя Итикавы Синдзи. Она уже знала это имя из полицейского протокола, когда забирали этого больного на допрос. Но ничего об Акве. Ничего, что объяснило бы его пустоту, его кошмары, его ненависть, которая была старше его самого. Она закрыла ноутбук. Откинулась на спинку стула, закрыла глаза. В темноте под веками замелькали картинки. Книги, которые она читала. Статьи, которые изучала. Слова, которые подчеркивала. «Травма свидетеля». «ПТСР у детей, переживших насилие». «Эффект замещенной памяти». Она не знала, верит ли в это. Неделю назад она вообще не думала о таком, но смотря на состояние Аквы она готова была поверить что реинкарнация действительна.  Она открыла глаза. Встала, подошла к доске. Сняла фотографию Хикару — ту, где он был молодым, худым, с огромными глазами. Посмотрела на его лицо. И увидела Акву. Те же глаза. Та же напряженность. Та же тень, которая легла на него задолго до того, как он научился говорить. Она прикрепила фотографию рядом с лицом Аквы. Провела красную нить. На стикере написала: «Они похожи. Слишком похожи. Но не только лицом. Чем-то другим. Болью». Она отошла от доски, села на кровать. Взяла телефон, набрала сообщение Акве. Стерла. Набрала снова. Стерла. В третий раз она не стерла. «Твой отец когда-нибудь говорил тебе о прошлом?» Ответ пришел через минуту. Одно слово: «Нет». Она смотрела на экран, и в голове у нее крутились обрывки информации, которые не складывались в картину. Он не говорил. Никто не говорил. Тридцать лет молчания.  Она набрала: «А ты? Ты говорил ему?» Долгое молчание. Она уже думала, что он не ответит. Но телефон завибрировал. «Нет». Одно слово. Без объяснений. Без оправданий. Просто «нет». Аканэ убрала телефон. Легла на кровать, закрыла глаза. И в темноте под веками снова возникло его лицо. Не Аквы. Хикару. Молодого, худого, с огромными глазами, в которых постепенно гас свет. И голос Аквы: «В первый раз я не успел». Кого он не успел спасти? Ее? Его? Себя? Она открыла глаза. Села. Взяла блокнот, открыла на чистой странице. Написала: «Они оба молчат. Отец — тридцать лет. Сын — всю жизнь. О чем? О чем они молчат?» Потом ниже: «Аква помнит что-то, чего помнить не должен. Он сказал: «В первый раз я не успел». Не объяснил. Не рассказал. Просто сказал. И замолчал. Он всегда замолкает. Он не расскажет. Никогда не расскажет. Я должна понять сама». Она закрыла блокнот. Встала, подошла к окну. Аква все еще стоял внизу, смотрел на ее окно. Она помахала ему, и он кивнул. Она отошла от окна, легла на кровать. Закрыла глаза. И впервые за ночь уснула не от изнеможения, а потому, что знала: завтра она вновь будет копаться в этом все, пытаясь помочь Акве…и, кто знает, вдруг она зайдет настолько далеко, что пойдет на убийство чужого человека? *** Утром она проснулась от того, что солнце било в глаза. Она не помнила, как уснула — просто закрыла глаза, а открыла уже через несколько часов, с тяжелой головой и сухим ртом. Она села на кровати, посмотрела на доску. Свет падал на фотографии, высвечивая лица, нити, заметки. Все, чем она занималась всю ночь, теперь казалось чужим, ненужным. Но нужным. Она встала, оделась. Джинсы, свитер, куртка. Волосы распустила — На улице не так жарко было, чтобы ходить с хвостиком или пучком. Хотя, по правде говоря, у нее никогда не было хвостиков. Пучки ей нравились больше.  Она вышла из квартиры, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. *** Она нашла его у фонтана. Он стоял, как всегда, с руками в карманах, с поднятым воротником, смотря куда-то вдаль. Увидел ее, и его лицо напряглось. — Ты не спала, — сказал он, видя ее синяки под глазами. Аква думал, что она не спит из-за паранойи насчет того сталкера. Что он ждет ее возле двери, момент, когда она будет одна.  — Не спала, — коротко ответила она. Они пошли по аллее, и их шаги звучали в унисон. Листья падали на асфальт, ветер гнал их к пруду, где они замирали на черной воде. Аканэ смотрела на них и думала о том, что они похожи на Акву — такие же хрупкие, такие же красивые, такие же обреченные. — Аква, — сказала она. — Я хочу спросить тебя кое-что. Ты можешь не отвечать. Но я хочу спросить. — Спрашивай. — Парень посмотрел на девушку, заметив что она резко остановилась возле пруда с утками. Любимое место в детстве, куда Руби водила Ай кормить уточек с рук.  — Почему ты избегаешь отца? Не потому, что он сделал что-то. А потому, что ты знаешь что-то. Что-то, что было. Что-то, что ты не можешь забыть. Он смотрел на нее, и в его глазах была буря.— Я не могу рассказать тебе, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — Ты никогда не расскажешь. Я не прошу рассказывать. Я просто хочу понять. Почему ты смотришь на него так, будто он чужой? Будто он умер? Будто ты видел его мертвым? Он молчал. Смотрел на воду, на листья, на свое прошлое, которое не отпускало. — Ты сказал: «В первый раз я не успел», — продолжила она. — Ты не сказал, кого. Не сказал, когда. Не сказал, почему. Ты просто сказал. И замолчал. Ты всегда замолкаешь. Но я вижу. Я вижу, как ты теряешься в себе, когда кто-то говорит о смерти. Я вижу, как ты смотришь на мать, будто боишься, что она растворится. Я вижу, как ты перестал спать по ночам, потому что боишься закрыть глаза. Я не знаю, что случилось. Но я знаю, что это случилось. И ты не должен носить это один. Он повернулся к ней. В его глазах стояли слезы, которые он не позволял себе пролить. — Я не могу, — сказал он. — Я не могу рассказать.  — Потому что тебя подсчитают больным и что ты страдаешь шизофренией, — закончила она. Он смотрел на нее, и в его глазах была боль. — Да, — сказал он. — Потому что ты посмотришь на меня и увидишь что я больной душевно, а не театрал.  Аканэ шагнула к нему. Один шаг. Потом второй. Она видела, как он напрягся, но не отступил. Она подошла так близко, что могла коснуться его, и остановилась. — Аква, — сказала она. — Я уже видела тебя. В тот вечер. Я видела твое лицо, когда ты держал его за горло. Я видела твои руки, когда ты смотрел на них, будто они чужие. Я видела твои глаза, когда ты сидел на полу. Я уже видела тебя.  Он смотрел на нее, и в его глазах было что-то, чего она раньше не замечала. Не страх. Не боль. Что-то другое. Что-то, что он прятал так долго, что уже забыл, как оно выглядит. — Ты не боишься? — спросил он неожиданно, уводя взгляд подальше от девушки. Он смотрел на то, как листья кружатся в воздухе и медленно падают на водную гладь. — Чего? — спросила она.  — Меня. Аканэ протянула руку. Коснулась его пальцев, обняла мизинцем один. Он не ответил взаимностью, но и не отдернулся от нее.  — Ты спас меня, — сказала она. — Ты прибежал, когда никто другой не пришел. Ты остановился, когда я попросила. Ты перевязал мои руки, когда я дрожала. Чего мне бояться? — И тут девушка задумалась. А если корень проблемы не в Хикару, не сталкере, а в нем? Такие слова заставили ее напрячься. Что, если она копалась куда глубже и на самом деле никуда копаться и не надо было, а все улики прям перед ней. Ходит в театр, посещает все репетиции, ставит вместе с другой труппой показательные… Он смотрел на ее руку. Смотрел долго, и она чувствовала, как бьется его пульс — часто, неровно, как у загнанного зверя. Его пальцы были холодными, когда они коснулись ее ладони. Аканэ сжала их, и он не отдернул. — Я не могу рассказать тебе, — повторил он. — Не надо, — ответила она. — Я не прошу. Я просто хочу быть рядом. С тобой.  Они сидели на скамейке, и дождь начал моросить — мелкий, холодный, он падал на их лица, на их руки, на листья, которые уже не могли подняться с воды. Аква не двигался. Он сидел, сжав ее руку, и его дыхание было тяжелым, но ровным. Она провожала его до дома, как делала уже много раз. Они шли по пустым улицам, и дождь падал на асфальт, и их тени расплывались в лужах. Аква молчал, но его молчание было не тяжелым, а спокойным. Таким, какое бывает после долгого разговора, когда все слова уже сказаны и осталось только дышать. *** Лужи на асфальте еще блестели в свете фонарей, когда Аква остановился у подъезда своего дома. Аканэ шла рядом, и их шаги затихли одновременно — не потому, что они договорились, а потому, что тишина между ними стала вдруг такой плотной, что любое движение казалось лишним. Она смотрела на дверь, на свет в окнах, на то, как капли воды стекают по водосточной трубе, и не знала, что сказать. Провожать — это одно. Провожать и прощаться — это одно. Но стоять перед дверью, зная, что за ней — его дом, его комната, его жизнь, которую она видела только со стороны, было совсем другим. Аква не открывал дверь. Стоял, опустив руки, и смотрел на нее. В свете фонаря его лицо было бледным, усталым, но в глазах горело что-то, чего она не могла назвать. Не вопрос. Не надежду. Просто… тишину. Ту самую, которая была между ними всегда, но сейчас стала другой. Плотнее. Тяжелее. Будто воздух между ними застыл, превратившись в прозрачную стену, и нужно было сделать шаг, чтобы разбить ее. Она ждала. Она видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он сглатывает, как ищет слова, которых у него никогда не было. Аква не умел говорить. Она знала это. Но он умел молчать так, что это молчание было громче любых слов. — Зайдешь? — спросил он. Голос его был тихим, почти неслышным. Она могла бы сделать вид, что не расслышала. Могла бы сказать, что поздно, что завтра репетиция, что ей нужно домой. Но она смотрела в его глаза, и в них не было ничего, кроме этого вопроса. И она поняла, что он не повторит. Что если она скажет «нет», он кивнет, развернется, откроет дверь и войдет один. И будет сидеть в темноте своей комнаты, глядя в потолок, и не спать, как не спал всегда. Как не спал каждую ночь с тех пор, как она его знала. Она кивнула. Медленно, неуверенно, но кивнула. Потому что не могла представить, как он заходит в пустой дом, где никого нет, и остается один на один со своими мыслями, которые были страшнее любого врага. Аква открыл дверь, пропустил ее вперед. В прихожей пахло деревом и чем-то еще — может быть, цветами, может быть, тем самым чаем с ромашкой, который Ай заваривала по ночам, когда не могла уснуть. Аканэ сняла обувь, поставила аккуратно, чувствуя, как пальцы дрожат, когда она расшнуровывает ботинки. Она не знала, куда смотреть. На коврик у двери, где стояли его кроссовки. На вешалку с куртками, среди которых висела его черная куртка — та самая, в которой он прибежал в театр. На свои руки, которые не знали, куда деться. Аква прошел вперед, включил свет в коридоре. Гостиная была пуста — он сказал, что Ай в студии, Хикару уехал в театр по делам, Руби с Мем-чо и Каной. Они были одни. Во всем доме — одни. Эта мысль ударила ее под дых, и она замерла на пороге, не решаясь войти. — Проходи, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, будто она приходила к нему каждый день. Будто ничего особенного не происходило. Она прошла в гостиную, села на край дивана, выпрямив спину, сжав колени. Руки положила на колени, пальцы переплела, и только сейчас поняла, что не знает, куда девать глаза. Она осматривала комнату — книжные полки, заставленные театральными программками и сценариями, фотографии на стенах, среди которых была одна — Ай с маленькими Аквой и Руби на руках, старый торшер в углу с пожелтевшим абажуром, часы, которые тикали слишком громко в этой тишине. Все было чужим и в то же время знакомым, потому что это был его дом. Его вещи.  Аква стоял напротив, смотрел на нее, и она чувствовала его взгляд — спокойный, внимательный, от которого у нее внутри все сжималось в тугой узел. Он не говорил ничего. Просто стоял и смотрел, и в этом взгляде не было ни давления, ни ожидания. Только присутствие. Только то, что он здесь.  Девушка никогда не оставалась один на один с парнем. Конечно, были сцены в фильмах где по сценарию Курокава должна оставаться с мужчиной одна в комнате, но она знала что это съемки фильма и за камерой стояли люди и смотрели. Там она чувствовала себя спокойней. А тут… — Будешь чай? — спросил Аква, заставляя ее спуститься из своих мыслей сюда, на землю.  Она кивнула. Слишком быстро. Слишком резко. Кивок вышел дерганым, будто она не контролировала свои мышцы. — Да, — сказала она, и голос ее прозвучал хрипло, будто она не пила весь день. Будто горло пересохло от волнения, которое она не могла скрыть. Аквамарин кивнул, развернулся и ушел на кухню. Аканэ осталась одна, и тишина стала еще тяжелее. Она слышала, как он открывает шкаф, как звякают чашки, как льется вода из чайника. Обычные звуки. Домашние. Но от них у нее внутри все переворачивалось, потому что эти звуки означали, что она здесь. В его доме. Одна. С ним. Она смотрела на диван, на подушки, на плед, аккуратно сложенный на спинке. На журнальный столик с деревянной столешницей, на котором через минуту появятся две чашки чая. На свои руки, которые дрожали мелкой, противной дрожью, которую она не могла унять. «Почему я дрожу? — думала она. — Мы просто пьем чай. Мы пили чай сотни раз. В кафе, в театре, в парке. Это просто чай». Но это был не просто чай. Это был его дом. Его комната. Его диван. Она была здесь, в его пространстве, где пахло им — деревом, зеленым чаем и чем-то еще, неуловимым, что было только его запахом. Где он спал по ночам. Она была там, где он был настоящим. Не актером. Не маской. А им. Она сжала пальцы, вцепившись в колени, и заставила себя дышать ровно. Медленно. Глубоко. Как перед выходом на сцену. Как перед самой важной ролью в жизни. Но это была не роль. Это была реальность. И от этого становилось только страшнее. Аква вернулся с двумя чашками. Белый фарфор, простые линии, никаких рисунков — только пар, поднимающийся над горячей жидкостью. Он поставил их на тумбочку рядом с диваном — одну ближе к ней, другую к тому месту, где сел сам. Не рядом. Не напротив. На расстоянии, которое можно было сократить, если захотеть. Или увеличить, если испугаться. Он сел, взял свою чашку, отпил глоток. Аканэ смотрела на свою, но не притрагивалась. Пар поднимался над ней, закручиваясь в причудливые спирали, и она смотрела на них, чтобы не смотреть на него. Потому что если она посмотрит на него, то не сможет отвести взгляд. — Ты не пьешь, — заметил он.  — Я… — она запнулась. Слова застревали в горле, как комья ваты. — Сейчас. Она взяла чашку, поднесла к губам, но не сделала глоток. Горячий пар коснулся лица, и она почувствовала запах зеленого чая — свежий, травянистый, успокаивающий. Но он не успокаивал. Ничего не успокаивало. Она поставила чашку обратно. Пальцы дрожали, и чашка звякнула о блюдце, и звук этот показался ей оглушительным, как выстрел в тишине. — Ты волнуешься, — сказал он. Это был не вопрос. Он просто констатировал факт, как врач, ставящий диагноз. — Нет, — ответила она слишком быстро. Слишком громко. — Просто… горло пересохло. Она откашлялась в кулак, и кашель вышел нервным, сухим, неестественным. Она чувствовала, как щеки заливаются жаром, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках. Она смотрела на чашку, на свою руку, на пальцы, которые дрожали, и не знала, что с собой делать. Она была актрисой. Она умела контролировать себя. Но сейчас, здесь, в его доме, она забыла все роли, которые когда-либо играла. — Я сейчас, — сказал блондин. Он потянулся за чашкой, и в этот момент что-то изменилось. Его рука прошла мимо ее плеча, чуть коснулась волос. И Аканэ замерла. Все ее тело замерло, превратившись в камень. Она чувствовала его близость — тепло его руки, запах его кожи — тот самый, который она уловила, когда только вошла, но теперь он был повсюду, он заполнял ее легкие, ее мысли, ее сознание. Его дыхание было совсем рядом, и она слышала его — ровное, спокойное, такое же, как всегда. Но она не была спокойна. И в голове ее, как молния, как удар грома среди ясного неба, ударила одна мысль. Он мужчина. Не Аквамарин Хошино, актер, с которым она репетировала сцены. Не Аква, друг, с которым она сидела на скамейке у пруда. Не парень, который спасал ее от маньяка и она помогала ему с бинтами. А мужчина. Просто мужчина. Сильный, близкий, чужой и родной одновременно. Его рука была рядом с ее плечом, и если бы она повернула голову, то коснулась бы его щеки. Если бы она вдохнула глубже, то почувствовала бы его запах так, как чувствуют запах того, кто становится частью твоей жизни. «Он мужчина, — повторила она про себя, и от этой мысли у нее перехватило дыхание. — Он мужчина, и мы одни, и он тянется ко мне, и я не знаю, что будет дальше». Она смотрела на его пальцы, которые сжимали ручку чашки, на его запястье, на край рукава, закатанного до локтя. Она видела вены под тонкой кожей, видела, как движутся мышцы, когда он тянется. И она поняла, что никогда раньше не смотрела на него так. Как на мужчину. Как на того, кто может быть больше, чем другом. Как на того, кто может войти в ее жизнь и остаться там навсегда. Она была прижата к дивану. Не сильно. Не грубо. Просто его рука была рядом, и она не могла двинуться, потому что если двинется, коснется его. Или он коснется ее. И тогда случится что-то, к чему она не была готова. Или была. Но боялась признаться себе в этом. И в голове ее, как вторая молния, ударила другая мысль: розовое. Она вспомнила, что на ней сегодня. Розовое белье. То самое, которое она купила случайно, потому что в магазине не было другого размера. Розовое. С бантиками. Как у школьницы. Как у девочки, которая не готовилась к тому, что окажется в доме у друга однажды. И она сидит на диване, и он рядом, и если он посмотрит, если увидит, если поймет… «Что он поймет? — мелькнуло в ее сознании. — Что я хотела? Что я надеялась? Что я боялась?» — С-сегодня не получится, — прошептала она. Аква замер. Его рука застыла над чашкой, и он повернул голову, посмотрел на нее. Она не видела его лица — она закрыла глаза, вжавшись в спинку дивана, сжимая пальцы так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. — У меня розовое белье, — выдохнула она, и голос ее сорвался на шепот, такой тихий, что она сама едва слышала его. — Подожди… пока оно будет черным… Она не знала, что говорит. Слова лились сами, без контроля, без мысли, выплескиваясь из нее, как вода из переполненного стакана. Она не могла остановить их. Она даже не понимала, что говорит, пока слова уже не повисли в воздухе, тяжелые и нелепые. — Я хочу черный, — бормотала она. — Нет, не хочу. Хочу. То есть… подожди. Сейчас не надо. Я не готова. У меня розовое. С бантиками. Я не могу так. Это несерьезно. Надо, чтобы было черное. Или белое. Белое тоже можно. Но розовое нельзя. Розовое — это для… для… Она замолчала, потому что не знала, для чего розовое. Она просто знала, что сейчас, здесь, с ним, розовое — это неправильно. Это слишком по-детски. Слишком по-дурацки. Слишком уязвимо. Слишком честно. Слишком…Аква будет явно насмехаться над ней, если увидит ее белье. Она уже мысленно готовилась что парень будет спрашивать «тебе 10 лет, что-ли?» и вопросы в таком стиле.  — Я ХОЧУ ЧЕРНЫЙ! — выкрикнула она, открывая глаза. Аква смотрел на нее. Его лицо было спокойным, только брови чуть приподняты — так, будто он решал математическую задачу, а не слушал ее сбивчивый, нелепый монолог. В его глазах не было удивления, не было насмешки, не было осуждения. Было что-то другое. Что-то, что она не могла прочитать. Что-то теплое и одновременно грустное. Он держал ее чашку в руке, и пар поднимался над ней, закручиваясь между ними, как тонкая нить, которая могла соединить или разорвать. — Ты уж извини, — сказал он, и в голосе его не было ни насмешки, ни сожаления. Только тихая, спокойная правда. — У меня только зеленый чай. Аканэ замерла. Слова повисли в воздухе, и она смотрела на него, пытаясь понять, что он сказал. Зеленый чай. Не черный. Не белый. Зеленый. Она моргнула. Раз. Два. Три. Слова медленно просачивались в ее сознание, как вода сквозь песок. — Что? — спросила она. Голос ее был чужим, высоким, почти детским. — Зеленый чай, — повторил он. — У меня нет черного. Только зеленый. И ромашковый, но ромашку Ай пьет. Она не любит, когда кто-то берет ее чашки. Она смотрела на него, и в голове у нее щелкнуло, как затвор фотоаппарата. Как механизм, который наконец встал на место. Он говорил о чае. Все это время он говорил о чае. А…. Она закрыла лицо руками. Ладони были горячими, щеки — еще горячее. Казалось, можно было зажечь спичку от жара, который разливался по ее лицу. Она слышала, как он поставил чашку на стол — тихий, осторожный звук. Как заскрипел диван под его весом, когда он сел ближе. Она чувствовала его присутствие — тепло, которое исходило от его тела, от его дыхания, от того, что он был рядом. Она не убирала рук. Не могла. Если она уберет руки, увидит его лицо. А если увидит его лицо, то умрет. Прямо здесь, на этом диване, от стыда, который разрывал ее изнутри на тысячу маленьких осколков. — В следующий раз, — сказал он. Голос его был тихим, ровным, но в нем слышалось что-то, чего она раньше не замечала. Смущение. Аквамарин Хошино, который никогда не смущался, который всегда контролировал себя, который носил маску так долго, что она стала его лицом, сидел рядом с ней, и в его голосе было смущение. — Я про чай. — Я знаю, — прошептала она из-под ладоней. Слова приглушались кожей, и они звучали глухо, как из-под воды. — Я знаю, что ты про чай. Я просто… я… Она замолчала. Не могла объяснить. Не могла сказать, что она испугалась. Что она подумала, что он… что она… что они… что в какой-то безумной, невозможной секунде она поверила, что все может случиться. Здесь. Сейчас. С ним. — Ты подумала, что я хочу тебя поцеловать, — сказал он. Она убрала руки. Посмотрела на него. Его лицо было спокойным, но уши покраснели. Она никогда не видела его уши красными. Никогда. Даже когда они репетировали любовные сцены, даже когда он говорил ей комплименты, даже когда он сказал, что она лучшая. Его уши всегда оставались бледными, холодными, как и все его лицо. Но сейчас они горели. И от этого зрелища у нее внутри все перевернулось. — Да, — сказала она. Он смотрел на нее, и в его глазах было что-то, чего она не могла назвать. Не насмешку. Не сожаление. Просто… что-то. Что-то, от чего ее сердце забилось чаще, и она поняла, что это не страх. Это было что-то другое. Что-то, чего она боялась больше, чем страха. — Я не собирался, — сказал он. — Я знаю, — ответила она, продолжая сидеть и смущаться.  Она замерла. Слова повисли в воздухе, и она не знала, что они значат. Он смотрел на нее, и его лицо было спокойным, только глаза — в глазах было что-то, от чего у нее внутри все переворачивалось. Что-то, что она видела в нем только раз — когда он прибежал в театр и остановился в дверях ее гримерки. Не страх. Не ярость. Что-то другое.  Они смотрели друг на друга, и тишина между ними была уже не тяжелой. Она была другой. Напряженной, но не от страха. Натянутой, как струна, которая вот-вот зазвучит. Как перед выходом на сцену, когда занавес еще закрыт, но ты уже слышишь дыхание зрителей. Когда ты не знаешь, что будет через минуту, но знаешь, что это будет важно

***

Дома она подошла к доске. Посмотрела на фотографии, на нити, на заметки. На лицо Аквы, смотрящее на нее с пяти разных снимков. На лицо Хикару, молодого, худого, с огромными глазами, в которых постепенно гас свет. Она сняла красную нить, которой были связаны их лица. Сняла стикер, на котором было написано: «Стена между ними старше, чем он сам». Выбросила в мусорное ведро. Потом взяла новый стикер. Написала: «Он не расскажет. Никогда не расскажет. Но я могу быть рядом. С ним». Она прикрепила стикер на доску. Отошла, села на кровать. Она не станет больше детективом. Не будет копаться в его прошлом, вытаскивая на свет то, что он так долго прятал. Не будет задавать вопросы, на которые он не готов отвечать. Она будет тем, кем была всегда. Тем, кто рядом. Тем, кто не спрашивает. Тем, кто ждет.  Неожиданно, из ее открытой вкладки на ноутбуке всплыло сообщение. Из форума. Пару дней назад она оставляла сообщение о Итикаве Синдзи, ее сталкере который чуть не убил ее в гримерке, если бы не Аква.

あかある:

«Итикава Синдзи? Я помню его. Он работал в театре много лет. Странным был. Говорили, он был близок с Айри Химекавой и после того что произошло в коттедже он сменил место работы."

かさ: «Он все время смотрел в одну точку, ни с кем не общался. Как-то однажды он общался с Камики, но мне пора было уходить. О чем они общались - я не услышала, только видела как Итикава показывал какие-то фотографии ему и он убежал.» Аканэ не могла поверить своим глазам. Она перечитывала все эти сообщения. Он был знаком с Хикару, он общался с ним. С отцом Руби и Аквы…Она подумала, что уже бредит из-за того что не спит какую ночь подряд в поисках ответа. Но нет, она читала правильно. С Камики. Человек который обзавелся семьей. Значит, Аква был прав насчет своего отца? То, что он предоставляет угрозу для Ай? Девушка не знала, что дальше делать. Писать Акве о том, что он оказался прав, или дальше начать копать. Еще глубже.

***

Итикава Синдзи пришел в театр «Лалалай» молодым, тихим, незаметным. Он настраивал свет, и в этом был его талант — делать других видимыми, оставаясь невидимкой. Актеры не знали его имени, режиссеры не замечали его присутствия. Он был частью театра, как стены, как сцена, как старые кресла в зрительном зале. Айри Химекава была звездой. Ее лицо знала вся страна. Ее улыбка появлялась на экранах каждое утро, и миллионы людей улыбались ей в ответ. Она была идеальной. Доброй, нежной, заботливой. Матерью нации, как ее называли. Итикава впервые увидел ее на сцене, когда ему было двадцать три. Она играла королеву, и свет его прожектора падал на ее лицо, делая ее божественной. Он смотрел на нее, и сердце его колотилось где-то в горле. Она была прекрасна. Недосягаема. Богиня, спустившаяся на грешную землю. Спектакль закончился, зрители разошлись, актеры ушли в гримерки. Итикава разбирал оборудование, когда услышал шаги. Он поднял голову. Она стояла в дверях его будки, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на него. Та самая улыбка — та, что знала вся страна. — Ты хорошо работаешь, — сказала она. — Свет на меня падает так, будто я богиня. Он не мог говорить. Язык прилип к небу, слова исчезли. Он стал ее тенью. Он настраивал софиты так, чтобы свет ложился на нее мягко, подчеркивая скулы, скрывая морщины, создавая ореол над головой. Он знал, какие лампы делают ее моложе, какие углы делают ее выше, какие тени делают ее загадочнее. Он был художником, а она была его картиной. Но она звала его не для этого. Она звала его, чтобы он смотрел. — Ты видишь? — спрашивала она, когда худощавый блондин лет одиннадцати входил в ее гримерку. — Ты видишь, как он красив? Она говорила ему: «Ты мой свидетель. Ты будешь помнить. Ты будешь знать». Худой блондин с огромными глазами. Ему было одиннадцать, когда он впервые вышел на сцену «Лалалая». Итикава смотрел на него из своей будки и видел, как свет ложится на его лицо. Мальчик был талантлив. Не просто талантлив — он был живым огнем. Когда он выходил на сцену, зал замирал. Даже воздух становился другим — плотным, тяжелым, насыщенным его присутствием. Айри заметила его сразу. Итикава видел, как ее взгляд изменился, когда мальчик вышел на сцену. В нем было то же, что и всегда — желание, жажда, голод. Она хотела его. Хотела сделать своим. Навсегда. Прошли годы. Итикава смотрел, как Хикару входит в ее гримерку снова и снова. Он видел, как мальчик меняется. Как гаснет свет в его глазах. Как он перестает улыбаться. Как он смотрит в пустоту, когда думает, что никто не видит. Итикава видел все. И ничего не делал. А потом она родила ребенка. От Хикару. Ему было одиннадцать. Итикава стоял за кулисами, когда она вышла на сцену с младенцем на руках. Она улыбалась, и зрители аплодировали, не зная правды. Итикава смотрел на Хикару, на его лицо, белое, как бумага, на его руки, которые дрожали, на его глаза, в которых не осталось света. Только черные звезды.