Час до рассвета

Всё вокруг окрасилось в серые, грязные тона. Слякоть на земле из-за снежно-дождевой каши, монохромное небо, блеклый замок, мёртвые ветви деревьев — всё это угнетало, заставляло думать, что так и будет дальше, что на улице, что в сердце. Том ждал вторника, как Голгофы. Конечно, его приятели заметили странное настроение лидера, но вид у него, должно быть, был совсем зверский, раз никто, даже Малфой, не решился спросить, что с ним происходит. Том и сам не знал, на самом деле. Мысли его метались из одной крайности в другую. То он думал, что убьет Редгара, то смотрел на Гарри за столом в Большом зале и думал, что ради его счастья готов отступить в сторону и радоваться за него. Но жестокие, коварные мысли и планы всё равно крутились в голове, потому что такова была природа Тома, и он никак не мог её обуздать. Он думал, как лучше дискредитировать капитана Гриффиндора, как подставить, заставить его показать свою сущность, чтобы Гарри разочаровался. А потом думал, какую боль тот испытает из-за этого, и быстро успокаивался, но лишь для того, чтобы снова начать думать, что Редгар не достоин Гарри, и что лучше бы Дурслю сразу узнать, каков его возлюбленный. Это стало его наваждением. Почему-то раньше он мог игнорировать тот факт, что Гарри просто невероятно сексуален. Том и слова такого раньше не знал, не понимал, что оно означает. Но теперь он видел то, что раньше не мог описать словами, теперь он дал этому название, и это убивало. Гарри весь состоял из противоречий: на вид хрупкий, а на самом деле как толстый гвоздь, с этими его зелеными глазами, способными как уничтожить, так и исцелить, вроде и покорный, мягкий, а если погладить против шерсти — непримиримый, жесткий и несгибаемый. Его хотелось защищать, но в то же время было понятно, что и ты сам под его надежной защитой. Это затягивало, как в воронку, рвало на части, заставляло сходить с ума снова и снова, с каждым новым рассветом, с каждым его словом, вздохом, взглядом. Том уговорил Блэка зарезервировать квиддичное поле для Слизеринской команды на все выходные, чтобы Гарри не удалось полетать с Редгаром. Потом раскаялся, потому что Гарри очень хотел полетать, и сделал так, чтобы сократили тренировку в воскресенье до обеда, и Гарри полетал в свете дня. Естественно, он отправился следить, притаившись под трибуной, как сумасшедший, но Гарри и Редгар не явились. Том всё же испортил им свидание, но чувствовал себя из-за этого паршиво. По карте он обнаружил, что Гарри находится в кладовке на втором этаже, а так как других учеников его карта не показывала, Том направился туда сам, ощущая себя просто больным уродом. Зуд под кожей снова усилился, он не мог усидеть на месте, не мог успокоиться. Его буквально тянуло туда, где Гарри. Казалось, он бы нашел его даже без карты. В кладовке. Гарри в кладовке, той самой, в которой так любили уединяться парочки после отбоя, потому что она была просторной, там имелся маленький потертый диван, и мимо редко кто проходил. Он летел, наверняка распугивая учеников своим исказившимся от гнева лицом, но ему было плевать. Гарри с Редгаром, тут и думать нечего. Кладовка, естественно, оказалась запечатана, на ней стояли мощные чары заглушки. Том, не раздумывая, снес дверь и ворвался внутрь, как торнадо. В полной темноте вспыхнул яркий огонек Люмоса, освещая свернувшегося в комочек на диване Гарри. Он сидел, забравшись на него с ногами, обхватив тощие колени руками и устроив на них голову, но вскинулся из-за шума. Он выглядел еще меньше, чем был на самом деле, совсем одиноким и потерянным. — Том? — с облегчением позвал он охрипшим голосом. — Это ты. Том посветил во все углы кладовки и до него начало доходить, что тут происходит. — Гарри, — выдохнул он, понимая, что от быстрого бега запыхался. Пришлось перевести дыхание и набрать полную грудь воздуха. — Что тут…? В кладовке точно никого больше не было. — Я случайно закрылся тут, — Гарри спустил ноги с дивана, мелькнули очень потрепанные ботинки с треснувшей подошвой. Он встал и потянулся, будто ничего не происходило. — Хорошо, что ты пришел. Кого-то искал? — Не ври мне, — процедил Том. Яростная ревность начала трансформироваться в обычную злость. — Ты не знаешь таких заклинаний. Тебя закрыли. Гарри вскинул подбородок в до боли знакомом жесте, означающем: хоть пытайте, я ничего не скажу. — Кто это сделал, Гарри? Как давно это продолжается? — не сдался Том. Он порывисто шагнул к нему и схватил за плечо, осматривая со всех сторон, но Гарри был цел. — Я случайно… — снова попытался он соврать. Том припомнил другие случаи, когда находил детей в кладовках или в туалетных кабинках. — Роули! — прошипел он. — Узнаю почерк серийных шутников. Как долго ты тут сидел? Раньше такое случалось? Гарри посмотрел в его глаза. Неизвестно, что он там увидел, но упрямое выражение лица смягчилось. — Они просто глупые дети, Том, — мягко сказал он. — Ничего страшного не случилось. Я посидел, отдохнул от шума гостиной. Тому хотелось зарычать и пойти оторвать головы этим кривоногим ублюдкам. Но Гарри держал его своим взглядом, держал крепче связывающего заклинания, крепче дьявольских силков, и Том остался стоять на месте. Зуд под кожей стихал, мысли прояснялись. Том вышел в коридор, вернул дверь на петли, а затем захлопнул её, отрезая их с Гарри от яркого солнечного дня. — Что ты делаешь? — растерянно захлопал ресницами Дурсль. — Посиди со мной, — попросил Том, обрушившись на скрипучий диван всем своим весом. — Мне так паршиво. Он взмахнул палочкой, и шарик Люмоса завис над ними, освещая бледное лицо Гарри мягким теплым светом. — Что случилось? — обеспокоенный Гарри присел перед ним на корточки и положил ладони на его колени. Том накрыл их сверху своими и наклонился к нему, разглядывая тонкие черты лица, аккуратный нос, огромные зеленые глаза с черными ресницами, мягкие губы, узкие брови с изломом. Как слеп он был всё это время. Там, где был настоящий бескрайний океан, он видел лишь горный ручей. Это не просто любовь, это настоящее проклятие, наложенное кем-то куда могущественней самого сильного колдуна. Он намертво привязан к Гарри, так, что не оторвать. — Ты случился, — выдохнул Том. — Ну почему ты не говоришь мне ничего, Гарри? Я так за тебя боюсь, каждую секунду. В следующий раз они могут не просто тебя закрыть. А ты даже защититься не можешь. Просто говори мне, прошу, говори, если тебя обижают, говори, иначе я устрою охоту на ведьм и перетрясу всю эту чертову школу, и всё равно узнаю. Только наказание для этих уродов станет куда хуже. — Ты мне угрожаешь? — в неверии вскинул брови Гарри. — Да, угрожаю. По-другому ты не понимаешь, — Том сильнее сжал его ладони. — Ты недооцениваешь своих врагов, как недооценивал Милкота. В магическом мире всё куда опаснее, и все эти невинные шуточки… Гарри покачал головой. В зеленых глазах появилось что-то новое, непонятное Тому. — Ты боишься за меня, — прошептал он, опустив веки. Огонек люмоса наверху создавал тени на его щеках, отчего ресницы казались еще гуще и длиннее. — Об этом я и твержу столько времени! — разозлился Том. — Я боюсь за тебя, я хочу тебя защитить, а ты всё держишь в тайне, молча принимаешь удары. Ты больше не один, ясно? Я снова с тобой, тебе больше не надо всё решать одному, ты теперь можешь положиться на меня во всём! Почему ты не понимаешь? — Я…кхм — Гарри неловко прочистил горло и опустил голову еще ниже. — Мне трудно снова быть… Не одному. Я так привык, что… Я столько выживал в одиночку, мне просто в голову не приходит сказать тебе или попросить у кого-нибудь помощи. Я никому не был нужен, это просто отпечаталось в голове. Я знаю, что если бьют — нужно подниматься и идти дальше, не оглядываясь. Потому что если оглянешься — можно сойти с ума. От боли, от несправедливости, от гнева и желания отомстить. Я не оглядываюсь. И тебе не нужно. Горло сдавило спазмом, и Том прокаркал: — Теперь нас двое. Привыкай просить помощь. Гарри кивнул, крепко впившись в колени Тома. Ему было тяжело, эта тяжесть сквозила во всей его напряженной позе, в развороте плеч, в наклоне головы. Том схватил его за руки и потянул на себя, заключая в объятия. — Я так устал, Том, — прошептал Гарри ему в щеку. — Я устал быть сильным. Он вжался в шею Тома, и кожу закололо сотней маленьких иголочек. Так приятно и так сладко. — Теперь ты можешь проявить слабость. Потому что я подхвачу тебя, — Том зарылся носом в его волосы, закрыл глаза и отпустил всю ярость, тревоги и ревность. Пока Гарри был в его руках, всё могло подождать. Прямо сейчас он был счастлив, сжимая крепко своё сокровище. Они просидели в кладовке еще несколько часов, пока Гарри не вспомнил, что должен выполнить домашние задания на завтра. Том с неохотой его отпустил и отправился в гостиную. Чем дальше он уходил от Гарри, тем глубже погружался в тяжелые, тоскливые мысли. Легко было быть счастливым, когда он рядом, когда держит своим взглядом, но вдали… Всё возвращалось, и бесконечные мысли снова утягивали на дно. Том должен был признаться ему в своих чувствах. Это было бы честно с его стороны, обманывать Гарри — невыносимо. Но и потерять его — тоже. Том метался меж двух огней и никак не мог принять окончательное решение. Но одно он знал твердо: всё решится во вторник, на очередном занятии по зельеварению. В гостиной стоял шум, школьники беспечно играли в плюй-камни, разделившись на женскую и мужскую команды, поэтому Том незаметно проскользнул мимо, в свою комнату. Там, в тишине и темноте, он забрался за полог кровати и уставился в полную темноту невидящим взглядом, представляя, что Гарри лежит рядом. Признаться или нет? Тут же вспомнился Редгар. Том обезумел, когда на секунду представил, что именно с ним Гарри закрылся в кладовке. Что же будет, если Том ему признается, а Гарри скажет, что влюблен в капитана, а Том для него просто друг, и всегда им будет? Но если он промолчит, то Гарри всё равно начнет встречаться с Редгаром, и Том всё равно сойдет с ума от ревности. В этот раз никакого плана он придумать не мог. Потому что на кону было не только его душевное спокойствие, но и счастье Гарри, а ради него Том всегда старался быть лучше, чем он есть.

***

Ко вторнику нервозность достигла своего пика. Том пришел в лабораторию на час раньше и метался по ней, как голодный лев по клетке. Он обдумал тысячи вариантов развития событий, и ни один ему не нравился, кроме тысяча первого, в котором Гарри… Глупо было надеяться, но Тому очень хотелось помечтать, что в ответ на его признание Гарри скажет, что разделяет эти чувства. Гарри нравился Редгар, Том видел, как он на него смотрит, да и Камилла намекала, и вообще всё намекало, но разве сердцу прикажешь? Том лелеял эту крохотную мечту, хоть и понимал, что всё это — напрасные фантазии. В конце концов он пришел к выводу, что должен молчать. Это был лучший выход для всех: Гарри не будет чувствовать вины, встречаясь с другими, Том не потеряет друга и семью, между ними не возникнет неловкости и стеснения. Конечно, Гарри предпочел бы честность, он её заслуживает, но это сокрытие правды было исключительно ради его блага, поэтому Том убедил себя, что так будет лучше. Ну а он… Перебесится, соберет своё сердце в кучу и возможно когда-нибудь склеит его обратно. Коварные планы подставить, устранить конкурента, проиграли одному воспоминанию об их детской клятве. И то, что ему так невыносимо больно, что внутри всё клокочет, как огонь в кузнице, раздуваемый мощными мехами — это его наказание. За гнусные мысли, за жестокость, за лицемерие и коварство. — Привет. Сегодня Гарри был ещё более бледным, круги под глазами приобрели фиолетовый оттенок, но от этого он не стал менее прекрасным. Наоборот, он выглядел совсем хрупким, как тонкая фарфоровая статуэтка, уязвимым, и ничуть не скрывал этого, не прятал за дерзко вскинутым подбородком и вызовом во взгляде. Том не сразу смог ответить ему, все слова позабылись. — Привет, — просипел он чужим голосом. — Ты… Плохо спал? Гарри остановился у двери, так и не сделав шага. Он смотрел на Тома с непонятным выражением на лице, и с каждой секундой Том ощущал, как что-то меняется, крепнет, проступает отчаянием и знакомым смирением. — Надо поговорить, — выпалил он решительно. Сердце Тома прыгнуло к горлу. Это «надо поговорить»… Он знал, что сейчас будет: Гарри скажет, что начал встречаться с парнем и теперь точно не может подвергать Тома опасности. Его маленький, самоотверженный Гарри. — Нет, — Том поджал губы и приготовился отстаивать его присутствие в своей жизни. — Ты даже не знаешь… — Я всё знаю Гарри, — перебил его Том, шагнув к нему. — У тебя появился парень. Гарри приоткрыл рот и уставился на него, широко распахнув веки. — Я знаю, ты из-за него не спишь, совсем извел себя переживаниями, ты сейчас будешь говорить, что нам лучше не быть друзьями, что для меня это опасно, но мне плевать! Плевать мне на всё, пока ты рядом! — Том говорил всё быстрее, всё больше горячился, сокращая между ними расстояние. — Будут и другие парни, но я буду единственным у тебя, навсегда. Он уже не мог держать лицо, не мог контролировать голос. Волнение превратило его в порывистого гриффиндорца. — А что, если я влюбился? Влюбился так, что больше мне никто не нужен? — отчаянно прошептал Гарри, отвернувшись. — Я не могу изменить свою ненормальную природу, я пытался, но я не могу. Я пытался не испытывать это, но… Ничего не помогает. Я пил зелья, которые посоветовала Камилла, но от них только пропадает желание тела, а чувства… Чувства не проходят. Том до этого ещё не знал, что такое настоящая ревность. Его пульс подскочил от ярости, он чувствовал, как на виске забилась жилка, как задрожали руки, но ничего не мог с этим поделать. Он утратил контроль. — Это Редгар Роббер? — проговорил он совершенно чужим голосом. — Это его ты… Даже вслух не хотелось этого произносить. Кажется, он переоценил свою волю, раз решил, что может скрывать свои чувства. Признание Гарри выбило почву у него из-под ног. Он ещё тешил себя мыслями, что Гарри просто понравился парень, что это пройдет, как прошло с Джеком. Том изо всех сил старался подавить свою ревность, старался мыслить рационально. Ведь если Гарри влюблен, и этот Редгар тоже его любит — это же хорошо. Гарри заслуживает счастья. Но сам себе он врать не мог. Гарри заслуживает счастья. С ним самим, с Томом Риддлом. А конкурента легко убрать. Убить, если потребуется. Черная гниль снова расползлась от родимого пятна, печать немного треснула, и темные гибкие щупальца поползли из разлома. — Нет, не Редгар. Неужели ты не понял, Том? — Он обернулся, и Том увидел, что его глаза полны слез. Прозрачные капли катились по щекам и подбородку, срывались и падали на рубашку. — Я больше не могу это скрывать. Не проси меня остаться с тобой — это жестоко. Ярость туманила разум, и Том сначала не в полной мере осознал сказанное. Слезы, бегущие по лицу Гарри, приковывали его внимание, он даже подумал, что если Гарри так сильно любит этого придурка, то Том должен его отпустить, лишь бы никогда не видеть его слез, но постепенно слова просачивались в разум, заполняли пустые места в общей картине. Не Редгар. Крошечная надежда, которую он так старательно давил, вспыхнула яркой звездой. — Это я? — собрав всю свою смелость, задал Том мучительный вопрос. Ему было безумно страшно услышать «нет». Но лучше вскрыть эту рану сразу, чтобы она не гноилась и не убивала его. Гарри молча кивнул и вскинул подбородок, с вызовом глядя на Тома. — Я не буду извиняться за чувства, — сказал он твердо. — Мне лишь жаль, что ими я подвергаю тебя опасности. Том пока пребывал в шоке, поэтому даже порадоваться не смог. Просто стоял и смотрел на лицо Гарри, поражаясь его смелости. Том не отважился на признание, а Гарри просто собрал волю в кулак и сказал всё, как есть. — Когда… — прохрипел он, но не смог закончить предложение. — Не знаю, — Гарри утер слезы на щеках рукавом мантии. — Может, с детства, а может, когда впервые увидел на пиру и понял, что ты — это ты. Это чувство будто всегда было со мной. Даже Джек… Он напоминал мне тебя и внешне, и внутренне, я всё думал, что ты бы мог вырасти именно таким. Я хотел держаться от тебя подальше, но ты ведь как бульдог: если вцепился, ни за что не отпустишь, — он нежно улыбнулся. — Я не хотел причинять тебе боль, но и правды сказать не мог, я же видел, как ты смотришь. Я не дурак, Том, я знаю этот взгляд. Головокружение накатило со страшной силой, Тому пришлось ослабить галстук, чтобы схватить сухими губами немного воздуха. — Что? — вымолвил он. — Я не был уверен, — тонкие губы изогнулись в улыбке, хотя по щекам все еще катились хрустальные капли. — Ты хорошо держишь лицо. Но вот твой взгляд… Такой темный, неистовый, обжигающий. Ты так смотрел только на меня, больше ни на кого. И позавчера, в кладовке, я убедился. Ты не смог удержать свою маску. Том сделал еще один шаг и наконец очутился прямо перед ним. — Тогда почему ты плачешь? — голос снова подвел, выдал все чувства. Потому что Том уже знал ответ. — Ты знаешь, что между нами ничего не может быть, — слезы усилились, тяжелая правда встала между ними невидимой преградой. — Ты знаешь, что случается с такими, как мы. Я не подвергну тебя такой опасности. Лучше покончить с этим сейчас, вырвать сразу всё с корнем, и может… — Нет! — Том, наконец, пришел в себя и стиснул его в крепких объятиях, чтобы не вырвался, не убежал. — Я тебя люблю, Гарри. Слышишь? Люблю так, что жизни без тебя не представляю! Я что-нибудь придумаю, всё будет хорошо, только не оставляй меня, умоляю. Гарри замер в его руках, его судорожное дыхание обжигало шею Тома. В этот миг он чувствовал себя отчаянно счастливым и одновременно раздавленным. Почему их чувства должны быть вне закона? Почему то, что они испытывают — это так мерзко для других? — Том, — сквозь сухие всхлипы проговорил Гарри, спрятав лицо у него на груди. Его мелко трясло. — Ты уверен? Ты можешь путать… Желание плоти легко спутать с любовью. — Нет, я чертовски уверен, Гарри, — горько усмехнулся Том и уткнулся носом в его волосы, втягивая их аромат так глубоко, чтобы легкие насытились до отказа. — Если бы ты только знал, как я сходил с ума эти месяцы… Я не понимал, почему хочу видеть тебя каждую минуту, хочу защитить ото всех, не понимал, почему так ревную, почему постоянно разглядываю, как самую красивую картину в мире. И только в прошлый четверг, когда ты рассказал про бывшего, я все понял. Я люблю в тебе всё, даже твою жертвенность и упрямство, даже твою гордость и нежелание просить о помощи. Я так тебя люблю, что больше не представляю своей жизни без тебя. Руки Гарри дрогнули, а затем он медленно, Тому показалось, что прошла целая вечность, сомкнул их вокруг талии Тома и прижался к нему, тихо всхлипнув. — Ну же, — Том поцеловал его в макушку и принялся слегка укачивать, поглаживая сильную спину. — Всё хорошо. Мы вместе — это главное. Мы всё преодолеем. Ему безумно хотелось наконец прижаться губами к его губам и ощутить их вкус. Тело отреагировало на близость и взаимность бурно: жар обжег до самых костей, сердечная мышца начала сокращаться быстрее, разгоняя бурлящую кровь по венам, в паху потяжелело. Гарри же мелко трясся и давился всхлипами, будто Том сказал не о любви, а о скорой смерти. — Не преодолеем, Том, — Гарри стиснул его мантию на спине в кулаки, его голос дрожал, как и у Риддла. — Не позволю, чтобы ты отправился в тюрьму. Ни за что. — Я туда не отправлюсь, — Том ощутил вкус пепла на губах. Это было дежавю, такое мощное, что он не смог успокоить Гарри. Он словно тысячу раз уже вот так стоял, обнимая Гарри. И тысячу раз они не могли быть вместе. — Не отправишься. Потому что я буду держаться от тебя подальше, — Гарри расцепил руки и попытался отстраниться, но Том не позволил. Его накрыла паника. Должен же быть выход? Хоть какой-нибудь?! — Нет, я не позволю, — стиснул он зубы. — Посмотри на меня, Гарри. Посмотри! Гарри поднял голову, снизу вверх глядя на Тома. Его веки слегка опухли и покраснели, как и кончик носа. Он был настолько прекрасен в своем страдании, в своем искреннем стремлении защищать. Том растворился в его эмоциях, в его глазах, он чувствовал, что между ними натянулась тонкая, но прочная цепь, которую никто не сможет разорвать. Они вновь оказались под прочным куполом. Только они вдвоем, в своем собственном мире, далеко-далеко от земли и всех её обитателей. — Я что-нибудь придумаю, — пообещал ему Том. — Я обязательно что-нибудь придумаю, даже не сомневайся. Ты только не теряй надежды. Ты же знаешь, если есть проблема, то я её решу. Это проблема проблемы. Он пытался одним взглядом передать, как любит его, как он важен, что ради него он обязательно найдет выход из их ситуации. Разве же это не насмешка судьбы? В один миг он узнал, что у Гарри есть к нему чувства, а в другой уже слышит, что им нужно расстаться. Так не бывает, это просто абсурд! Прямо сейчас они должны осыпать друг друга поцелуями и говорить о любви, а не пытаться отскрести свои сердца от тюремных стен. Этот день должен был стать самым счастливым и запоминающимся! Он не должен быть началом конца. В полном помутнении рассудка Том потянулся к тонким розовым губам, но наткнулся лишь на теплую, соленую от слез щеку: Гарри отвернулся. Том с шумом выдохнул в нежную кожу и услышал странный звук, похожий на рык и стон одновременно. Гарри вздрогнул в его руках, и лишь тогда Том понял, что это он издает этот неприятный, звериный звук. — Я уже запятнан, а ты ещё ничего не натворил, — глухо ответил Гарри, расправив поникшие плечи. В его голос вернулась решимость. — Я читал закон, я знаю, что тюрьмой карается только физическая близость. За мысли никто не сможет тебя осудить, как и за чувства. А я… у меня был не только Джек. Этим летом был ещё парень, и мне уже было семнадцать. Понимаешь? Ты не должен меня касаться, не должен целовать. Отпусти меня. В его голосе была лишь сталь, и руки Тома непроизвольно ослабли и упали по бокам. Отчаяние набросилось стаей оборотней и начало терзать беззащитную оголенную плоть острыми клыками. Умом он понимал, что в этом есть резон: пока он не зашел дальше, чем поцелуй в щеку, можно не опасаться загреметь в Азкабан на три года. Но Гарри сказал, что уже запятнан. Значит, с этим неизвестным парнем они зашли довольно далеко. Если кто-то заметит, что они близки чуточку больше, чем просто друзья, если на них донесут и начнется проверка, Гарри пострадает. Это Том лишится карьеры, а Гарри лишится жизни, потому что после трех лет в компании дементоров он будет сломлен, и путь в магический мир ему будет заказан, если он вообще выживет в том адском месте. С такими, как он, в тюрьме обходились очень жестоко, Том слышал от Малфоя эти жуткие истории. Он явственно представил, что какие-то безымянные авроры в своих алых мантиях вытаскивают его из камеры, тащат в пыточную и там насилуют, как Милкот, издеваются, избивают, а затем швыряют обратно: изломанного, окровавленного и униженного. Никогда. Никогда Гарри не попадет в этот ад. Поэтому Том отступил на шаг, крепко сжал кулак и с криком перевернул стол с мисками и инструментами. Ему нужно было куда-то выплеснуть свою боль. Ненависть вырывалась из него рычанием и дебошем: он пнул треногу с котлом, швырнул стул в классную доску, запустил в окно тяжелыми весами. Магия лилась из него короткими толчками, снося все на своем пути. В воздухе летали пергаменты, осколки и щепки, и лишь Гарри стоял посреди хаоса совершенно целый, под защитой яркого купола, переливающегося всеми цветами радуги, как мыльный пузырь. Он бился в него кулаками, кричал, но не мог вырваться. Даже в таком состоянии Том защищал его. — Ну почему? Почему всё так погано? Что с этим миром не так? — словно со стороны услышал он свой стон. Губы Гарри открывались в беззвучном крике, он звал его, но Том не мог остановиться. Его снедала ненависть такой силы, что если бы он не выплеснул её, она бы разорвала его изнутри. Он не хотел быть монстром, но почему-то обстоятельства вынуждали таким быть. С самого начала года в нем копились эти ярость и злоба. А может и больше, с тех самых пор, когда Гарри исчез. Как бы Том ни старался быть достойным, быть лучшей версией себя, но без Гарри всё это теряло смысл. И вот теперь всё напряжение, затаенная темная сторона, прорвались наружу, и остановить их не было сил. Двери в лабораторию распахнулись, сквозь мутную завесу тьмы Том увидел пшеничные усы декана и мантии других преподавателей. На него хлынул поток чужих чар, но он развеял их одной лишь силой мысли, даже не повернувшись, в груди невыносимо пекло, хотелось разорвать её, как упаковочную бумагу, и вытащить наружу то, что так болит и давит, выпустить, чтобы это нечто просто разрушило всё вокруг, весь мир, чтобы только они с Гарри остались живы. Он будто снова оказался в очередном кошмаре. В момент полной потери контроля, он как никогда ясно вспомнил тот сон, из-за которого однажды выбежал в гостиную в одной пижаме. Тогда он увидел, как Гарри берет свою волшебную палочку, подносит к виску и произносит два самых страшных слова убийственного проклятия, а Том не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, лишь лежит на полу и наблюдает, как самый важный в жизни человек убивает себя. Он как наяву увидел безжизненные глаза, в которых больше никогда не мелькнет искорка сознания. Крики вокруг доносились до ушей отголосками эха, вокруг закручивался чёрный вихрь, дышать становилось всё тяжелее. В какой-то момент Том будто переключился и отчетливо увидел, как сжимается мыльный пузырь, в котором заключен Гарри. Тонкие прочные стенки чернели под налетом вихря, грозя вот вот лопнуть. — Га-р-ри… — прохрипел Том, вытянув ладонь. Последним, что он увидел, был треснувший каменный потолок с подпалинами от пламени.

***

В Больничном крыле Тому никогда не нравилось: запах зелий и трав, белые стены, ряды коек с белыми покрывалами — всё это вгоняло в уныние. Он распахнул глаза и понял, что случилось что-то ужасное, раз он очутился именно здесь. Воспоминания закрутились водоворотом, на поверхность со дна поднялись последние минуты перед тем, как он… — Гарри! — Том сел на койке и начал лихорадочно искать свою волшебную палочку. — Мистер Риддл, немедленно успокойтесь! — остановил его строгий голос колдомедика. — С Гарри Дурслем всё в порядке? — Том с мольбой уставился на старика Лоу, боясь повернуть голову и увидеть Гарри на соседней койке, бездыханного и белого, как покрывало. — Всё с ним хорошо, — закряхтел старик и взмахнул над ним палочкой. — Надо же, и с тобой всё хорошо. Чудеса. — Что случилось? — Том растерянно оглядел свою полосатую больничную пижаму и стройные ряды пустых коек. — Я не понимаю. Он помнил, как грудь сдавливало и что-то рвалось наружу, что-то настолько мощное, что удержать это было невозможно. — У тебя случился нервный срыв и магический выброс, — мистер Лоу всё размахивал палочкой, разноцветные чары клубились над головой Тома мягкой дымкой. — Ты почему не пил зелья от бессонницы, что я давал? Ты разнес лабораторию и соседний кабинет в клочья. Тебе повезло, что никто не пострадал, преподаватели быстро среагировали. Том лишь растерянно захлопал глазами. Он разнес два помещения? Как же так? — Я принимал, но они не помогали, — ответил он и упал обратно на кровать. Он не чувствовал себя больным или истощенным, наоборот, он был полон сил и энергии, даже привычная головная боль от недосыпа прошла. — Надо было прийти и попросить другое, — укорил мистер Лоу, развеивая все чары. — Всё, ты совершенно здоров, можешь собирать вещички и отправляться на учебу. Только вечером зайди, я дам тебе другое зелье от бессонницы! Не хватало нам ещё одного выброса. Ах да, профессор Дамблдор просил тебя зайти к нему. — Зачем? — нахмурился Том, забирая свои вещи у появившегося домового эльфа. — Что-то про твою магию, — пожал плечами мистер Лоу и с кряхтением зашаркал в свой кабинет. Том быстро собрался и хотел было кинуться на поиски Гарри, но потом увидел, что на часах всего лишь восемь, а значит, Гарри ещё в своей комнате. Завтрак начинался в девять. Поэтому он отправился к кабинету декана Гриффиндора. Фраза про его магию сильно обеспокоила Тома. Да и Дамблдор был свидетелем, судя по всему, он сможет рассказать, что случилось после того, как Том потерял сознание. К Дамблдору у него было двойственное отношение. Как слизеринец, Том недолюбливал святошу Дамблдора, но как человек он ему симпатизировал, потому что Дамблдор напоминал Гарри. Именно Дамблдор забрал его из приюта. После того, как он заверил Тома в существовании магии, первое, что спросил у него Том, это: «А можно ли с помощью магии найти пропавшего человека?» И профессор ответил, что можно, но будет очень сложно. Том был так счастлив, что на радостях согласился сходить в Косой переулок с ним вместе, хотя обычно предпочитал всё делать самостоятельно. Всю дорогу он выспрашивал у Дамблдора о методах поиска, а тот охотно рассказывал. Конечно, без волос и других частиц отыскать Гарри не удалось, а со временем Том просто смирился с его смертью. Гарри. Стоило только подумать о нем, как сердце начинало ныть и кровоточить. Том помнил отчаяние, настигшее его после осознания, что им нельзя быть вместе. Но он не сдастся. Не будет погружаться в эту тоску, он наоборот воспрянет и сделает всё, чтобы они могли быть друг с другом. Если есть проблема, то это проблема проблемы. — Профессор Дамблдор? — Том постучал в его личные покои, предположив, что декан в такую рань ещё у себя, и оказался прав. Дверь распахнулась. — Том, заходи, — махнул ему рукой профессор. Он уже оделся и теперь перебирал бумаги за своим столом, попутно попивая чай. Том бывал в этом кабинете много раз: профессор любил зазывать его на чай и расспрашивать об учебе и его курсовых исследованиях. Том никогда не опускался до банальностей и брался за самые трудные и интересные проекты. Он даже сам придумал несколько заклинаний и создал много разных артефактов. — Доброе утро, сэр. Вы просили меня зайти. Дамблдор махнул рукой на свободный стул перед ним и прищелкнул пальцами. На столе появилась ещё одна чайная пара. — Присаживайся, Том, разговор будет обстоятельным, — вид у профессора был на редкость серьезный, в глазах не отражались привычные лукавые смешинки. Том устроился на стуле, взял чай и осторожно отхлебнул горячий напиток. Чаи у профессора всегда выходили дивными. — Что случилось, профессор? Что с Гарри? — первым задал вопрос Том. — С ним всё в порядке, — вздохнул Дамблдор. — Он очень за тебя испугался, не хотел уходить из Больничного крыла, пришлось отпаивать его успокоительным. Твоя магия защищала его до последнего, даже когда начала пожирать сама себя. Что ты помнишь? Что ты чувствовал в тот момент? Том прикрыл глаза, воскрешая в памяти свои ощущения. — Я не мог остановиться, — тихо проговорил он. — Из меня рвалась магия, я был в отчаянии и очень злился, но когда увидел, что Гарри вот-вот пострадает, я просто… Я как будто направил этот поток на самого себя и потерял сознание от боли. — Ты смог самостоятельно остановить магический выброс, — кивнул профессор. — Мы с другими преподавателями не могли тебя остановить, все наши чары просто развеивались. Понимаешь, что это значит? — Что меня теперь исключат? — испугался Том, потому что вид у Дамблдора был суровый. — Нет, конечно, — Дамблдор удивился. — Никто тебя не исключит. Магические выбросы естественны для детей и подростков. Но твой выброс открыл нам, что ты куда сильнее, чем мы предполагали. Твоя магическая сила растет вместе с тобой, и дальше будет больше. Если не учиться с ней работать, она и дальше будет скапливаться и выплескиваться в моменты нервных переживаний. — Сильнее, чем вы предполагали? — Том расслабился, когда понял, что наказывать его никто не собирается. — Да, — Дамблдор кивнул и отпил из чашки. — Мы с коллегами заметили твой потенциал ещё в детстве, поэтому давали тебе большую магическую нагрузку, чем другим, чтобы ты мог справляться с магией самостоятельно. Но сейчас твой потенциал достиг такого уровня, что обычная школьная программа уже не справляется. Я знаю это, потому что и сам проходил через подобное. — Вы? — удивился Том. — Вы хотите сказать, что мой потенциал такой же, как у вас? Дамблдор справедливо считался одним из самый сильных магов старого света, Том читал немало историй о его сражениях. — Нет, мой мальчик. Твой магический потенциал больше, чем был у меня в твоем возрасте. Том с неподдельным удивлением уставился на свои руки. Как же так? Он может стать сильнее самого Дамблдора? Нет, он всегда знал, что куда сильнее и талантливее других учеников, ему всё давалось легко, играючи. Но Дамблдор… Это такой уровень, о котором Том даже никогда не задумывался. Он всегда думал лишь о карьере, о власти, о деньгах и влиянии. Он стремился попасть в мир элиты. О том, чтобы стать великим волшебником, он не думал никогда. — Том, ты должен подумать о своем будущем, — профессор серьезно посмотрел ему в глаза. — Я знаю о твоих амбициях. Ты хочешь стать министром, хочешь получить власть и влияние, но твой потенциал куда больше. Ты мог бы творить великие дела. Том посмотрел на своего профессора: обычного школьного учителя, дни славы которого миновали. Что он может? Толку от его величия и силы? Все они подчиняются бездарным, магически слабым, но хитрым политикам. — Я так не думаю, — поджал губы Том. — У меня не будет времени развивать свои способности, мне нужно будет учиться в академии права и параллельно работать в Министерстве, я просто не успею всё и сразу. — Почему ты так стремишься к этому? — вздохнул профессор. — Ты ведь так любишь магию, почему же ты выбрал путь бюрократии и политики? Профессор выглядел очень расстроенным, и Том решил всё ему рассказать, потому что нести все эти чувства в одиночку стало невыносимо. Хотелось получить совета от кого-то мудрого, опытного, кто мог бы ему посочувствовать. — Помните, когда мы с вами познакомились, я спросил, можно ли найти с помощью магии пропавшего человека? — Ах да, — сразу начал улыбаться профессор. — Я помню, как сильно ты хотел найти своего друга. — Этот друг… Это Гарри Дурсль, его я искал, — признался Том. — Совы не нашли его из-за постоянных перемещений по стране: он путешествовал с бродячим цирком. В детстве я поклялся, что вырасту и стану самым богатым и влиятельным, чтобы ему не пришлось гнуть спину за гроши, чтобы у него было всё, о чем он только мечтает. Теперь он снова со мной, и я сделаю всё, чтобы он не знал никаких лишений и боли. Я должен стать самым влиятельным и богатым, чтобы мы с ним могли… — Том запнулся, но мужественно продолжил: — Я люблю его. А он любит меня. Но в нашем обществе это табу, это нарушение закона. Я должен изменить всё, чтобы мы могли быть вместе, не опасаясь гонений, травли и тюрьмы. Эта мысль пришла к нему ещё в больничном крыле, пока он переодевался. Если уж мир не хочет их принимать, то это проблемы мира. В таком случае, Том просто изменит этот мир. — Ох, мой мальчик, — голубые глаза профессора наполнились пониманием и тоской. — Мне жаль. Наш мир пока не такой прогрессивный, как нам бы хотелось. Кто знает, может, у тебя и правда получится. Но есть ведь и другие пути, не обязательно связываться с теми, для кого высшей мечтой является изгнание маглорожденных из магического общества. — Но у них есть связи, — Том уставился в чашку, разглядывая плавающие на поверхности чаинки. — Без связей ничего не добиться, вы же знаете. — Можно получить уважение и влияние своими силами, заслужить их своим трудом и своими целями, — мягко возразил директор. — За тобой бы пошли: ты умный, у тебя есть харизма, есть дар лидерства, есть магическая сила. Подумай об этом, мой мальчик. Мир не изменить с наскока, прикрываясь чужими ценностями, чуждыми твоему сердцу. Том допил остывший чай одним глотком и кивнул. — Думаете, мне это нравится? — с горечью ответил он. — Я люблю Гарри, но для всех я должен делать вид, что презираю его из-за того, кто он есть. Я ненавижу это, сэр. Я не могу даже разговаривать с ним при однокурсниках. Но ради его же блага я должен терпеть. — Ох, молодость, — вздохнул профессор. Его взгляд расфокусировался, словно он ушел глубоко в свои мысли и больше не видел перед собой Тома. — Молодости свойственна категоричность. Либо черное, либо белое, либо Гриффиндор, либо Слизерин, либо весь мир у ног, либо полный крах. Ты думаешь, что у тебя есть лишь два пути, хотя на самом деле их огромное множество, Том. Просто подумай: когда ты достигнешь цели, останешься ли ты тем человеком, которого Гарри когда-то полюбил? Слова профессора срезонировали и с его собственными опасениями. Том начал крутить в руках пустую чашку, чтобы скрыть, как на самом деле взволнован. — Я подумаю, — выдавил он и поднялся на ноги. — Мне пора, сэр, скоро завтрак. — Иди, мой мальчик. Только тебе решать, какой будет твоя жизнь, — печально проговорил Дамблдор. — Но помни, что теперь ты должен тратить куда больше магии, чтобы не причинить вред остальным ненароком. Приходи вечером, я научу тебя нескольким высшим чарам. — Спасибо, сэр. За разговор и за… всё, — Том почтительно кивнул ему и отправился на завтрак, прокручивая в голове все свои опасения. Что же ему делать?

***

Слизеринцы встретили его, как героя. Весть о том, что он разнес два класса и чуть не убил Гарри Дурсля, вызвала у них небывалую гордость. — Наш Том просто уникум! — хвасталась Эвелин своим подружкам с Рэйвенкло. — Профессор Слизнорт сказал, что впервые такое видит за всю свою долгую практику! — Этот нищеброд его довел, — объяснял всем желающим Малфой, и его не смущало, что Том стоит рядом и всё слышит. — Сказал какую-то гадость, и Том не выдержал. Том помалкивал, давая ему возможность самому придумать причины, хотя всё, что ему хотелось — это настучать по тупой ксенофобной малфоевской тыкве. От Тома не отставали весь день, у него не было ни минутки свободного времени, поэтому он смотрел на Гарри издалека в Большом зале и переживал, что пока его не было, Гарри мог себя так накрутить, что больше никогда даже не взглянет в его сторону. Следовало рискнуть, Том не мог больше ждать. Сразу после визита к Дамблдору он отправил Гарри записку, воспользовавшись близостью к гостиной Гриффиндора. «За час до рассвета у входа в моё укромное место» — написал он, специально не уточняя время. Если кто-то другой прочитает эту записку, он ничего не поймет. Школьники не умели определять, во сколько восходит солнце в то или иное время года в их широте, а укромное место вообще могло быть где угодно. Только Гарри он рассказал, что каждое утро ходит курить на балкон в Северной башне. В ту ночь он спал всего три часа, не помогло даже новое зелье мистера Липпе, настолько Том был взволнован. Он боялся, что Гарри не придет, что после магического выброса он испугался и больше его не любит. Том проснулся задолго до рассвета и порысил на балкон. Он наложил на него кучу чар: тепла, полог отвлечения внимания, полог тишины. Он не жалел сил, зная, что в нем их слишком много, и превратил этот балкон в настоящую необнаружимую крепость, а затем спустился к подножию башни и принялся ждать. Его всего трясло, он нервно ходил взад-вперед, поглядывая на часы, и в какой-то момент ему показалось, что он дурак, и Гарри ни за что не придет. Но когда минутная стрелка начала отсчитывать предрассветный час, Гарри появился. — Том, — выдохнул он, замерев в арке полутемного коридора. — Привет, — с облегчением выдохнул Том. — Идем, не стоит тут разговаривать. Он кивнул на лестницу и пошел первым, не оглядываясь, потому что если бы обернулся, то точно накинулся бы на Гарри с объятиями. Так, в полном молчании, они поднялись на самый верх, и лишь тогда Том взял его за руку и провел сквозь чары. — Со стороны выглядело, будто ты ведешь меня в стену, — Гарри с восхищением обернулся на двустворчатую дверь. — Как ты это сделал? Том не ответил. Он дернул его за руку и прижал к себе, уже привычно уткнувшись носом в макушку Гарри. Он был теплый, только что проснувшийся, взъерошенный и такой родной. Гарри ахнул от неожиданности, а потом стиснул его в не менее крепких объятиях. От облегчения у Тома чуть ноги не подкосились. — Я боялся, что ты не придешь, — прошептал он в его волосы, с упоением вдыхая их запах. От этого запаха голова шла кругом и хотелось большего. — После того, как ты разгромил кабинет, я не рискнул, — прошептал Гарри. — Кто-то должен тебя сдерживать. Я подумал, что без меня ты сделаешь себе ещё хуже. Том засмеялся, хоть и понимал, что это никакая не шутка, а настоящая правда. Без Гарри он сойдет с ума и разрушит всё и всех, кто стоит между ними. — Прости, что напугал, — он прижался губами к темным волосам и закрыл глаза. — Я не мог остановиться, но я знал, что не причиню тебе вреда. — Я тебя прощаю, — вздохнул Гарри. — Всегда прощал. За всё. Глупо, правда? Я нарушаю свои же правила, но всегда тебя прощаю. Не могу иначе, не могу перестать любить тебя. Том слегка отстранил его и заставил смотреть в свои глаза. Так хотелось поцеловать его приоткрытые губы, но всё, что он мог себе позволить, это наклониться, чтобы между их носами осталась пара дюймов. — И я люблю тебя, — прошептал он. — Ради тебя я постараюсь быть лучше, чтобы мне не пришлось просить прощения. Небо стремительно светлело, обещая скорый восход солнца, но тяжелые дождевые облака быстро надвигались с севера, Том видел их в отражении стекол очков Гарри. Рассвета им не увидеть. Тоска навалилась с новой силой. Он смотрел в любимые глаза и видел в них отражение своей боли. Казалось, он даже чувствует, как переполняет Гарри желание прикоснуться, как ему хочется отпустить себя, но каждую секунду он помнил, что не может подставить Тома. Том закрыл глаза и прислонился лбом к его лбу, ссутулив плечи. Руки прошлись по тонкой талии, ребрам, скользнули на грудь, а затем замком сомкнулись на шее. Он не знал, сколько они вот так простояли в недообъятии, недоблизости. Предрассветная тишина окутала неподвижные тела, создавая иллюзию, что они одни в этом замке, и что тут они могут быть самими собой. — Я сделаю всё, чтобы на заседании Визенгамота этот садисткий закон отменили, — пообещал Том шепотом, боясь нарушить хрупкую надежду, встрепенувшуюся в сердце. — Я промою всем мозги, я заставлю их уважать нас и наши желания. А затем… Когда опасность минует, мы начнем жить вместе. Я создам настоящую кампанию, чтобы заставить всех принимать таких, как мы. Всё будет хорошо, вот увидишь. — Знаешь, за это я тебя и люблю, — ответил Гарри, легонько задев кончиком носа нос Тома. — Ты просто идешь и делаешь то, что другим кажется страшным и нереальным. Помнишь, как тогда, когда я боялся обратиться за помощью для тёти, а ты просто взял и вызвал врача на дом, а меня спрятал? — Помню, — слегка улыбнулся Том. Его тетке тогда стало хуже, у неё поднялась температура, и Гарри запаниковал. Он боялся вызвать врача, потому что врач обязательно бы увидел его и сообщил в соответствующие службы, что ребенок живет в ужасных условиях с почти неходячей родственницей. Он боялся, что его заберут в приют, а тетю отправят умирать в богадельню. В таких местах никто не заботился о больных, никто не тратил деньги на лекарства для них. Они просто медленно умирали, справляя нужду под себя, в невыносимой вони, под болезненные стоны. Гарри не хотел, чтобы тётя скончалась в таком месте. Тогда Том просто спрятал его в шкаф, спрятал все лекарства, ходунки, задвинул кровать Гарри за шторку в углу, где стояло ведро для справления нужды, а сам вызвал врача из местного благотворительного фонда помощи нуждающимся. Он сказал, что живет неподалеку и помогает соседке по дому. Врачу было плевать на очередную нищую пациентку. Он просто осмотрел её, не задавая лишних вопросов, сказал, какое лекарство следует ей дать, и ушел. Гарри после этого ещё долго трясся и выглядывал в окно, проверяя, не идут ли за ними, но Том знал, что никто не придет. Всем было плевать. — Мне нравится твоя решительность. В тебе будто нет сомнений, нет метаний, у тебя нет ограничений и запретов, — продолжил Гарри, нежно улыбаясь. — И у тебя всегда есть какой-нибудь план. Если есть проблема… — Значит это проблемы проблемы, — хором с ним закончил Том и они рассмеялись своей давней шутке. Он это придумал, когда какой-то взрослый парень лет пятнадцати попытался занять «хлебное» место Гарри возле газетного киоска. Том, как обычно, после школы пришел туда и увидел лопоухого прыщавого подростка, сноровисто натирающего туфли какому-то толстому господину. Он спросил, где Гарри, и лопоухий ответил, что теперь это его место. Конечно, Том быстро выяснил, что этот придурок поколотил Гарри и выгнал, забрав его полироль, тряпки и ступеньку. Тогда Том жутко разозлился и сказал, что решит эту проблему. Он и решил. Своровал выручку у старика из газетного киоска, пока тот ходил в пекарню по соседству, спрятал её под ступенькой, когда лопоухий бегал в туалет за ближайший угол, а потом пошел к продавцу и спросил, не пропало ли у него что-то, потому что чистильщик обуви на его глазах прятал под ступеньку пухлую пачку денег, которых у него не могло водиться. Старик, естественно, проверил тайник (он прятал выручку в библии, вырезав в середине углубление из страниц, но Том сразу это понял, потому что книга лежала в разных местах каждый день, а на его памяти никто и никогда, кроме церковников, не читал библию так прилежно), понял, что его обокрали и ринулся к лопоухому. Деньги были найдены, а неудачный захватчик отбыл в тюрьму для малолетних преступников. — Как ты его уговорил? — растерялся Гарри, когда Том с победным видом вернулся в его квартиру со всеми баночками, тряпочками и ступенькой. — Если есть проблема, то это проблема проблемы, — самодовольно ответил Том, светясь от гордости. Хоть для чего-то полезного пригодились его навыки воровать и строить козни. Конечно, потом он соврал, что просто позвал констебля, а парень оказался вором, но по глазам Гарри он видел, что тот не верит. Теперь ему захотелось это выяснить. — А ты помнишь тот случай? — спросил он, поглаживая пальцами затылок Гарри. — Ты ведь не поверил, что парень был вором, правда? — Не поверил, — слабо улыбнулся Гарри. — Я думал, что ты его подставил. Но всё равно тебя простил, не мог на тебя злиться. Ты ведь сделал это ради меня. И я подумал, что лучше так, чем ты будешь применять свои способности во зло. Тот парень был полным уродом, до сих пор помню, как обидно и больно мне было, а он и ухом не повел. Просто забрал у девятилетнего мальчишки то, на что он копил упорным трудом. — Я и правда его подставил, — хмыкнул Том. — И до сих пор считаю это правильным. Кстати, помнишь, как я приносил тебе еду, якобы у нас в приюте её так много, что я могу делиться? — Та-а-к? — приподнял брови Гарри. — Я соврал, — ярко улыбнулся Том. — Я её воровал. Иногда с кухни приюта, а иногда и из церкви. — Том! — возмутился Гарри, но в глазах его плясали смешинки. — Как можно было… — Я совсем чуть-чуть! — Том свел брови домиком. — Ну же, Гарри, до встречи с тобой я вообще воровал всё, что плохо лежит, может, у меня была клептомания? — Не было у тебя клептомании, — Гарри сжал ладони на талии сильнее. — Тебе просто не хватало воспитания. — И ты занялся моим воспитанием, прелестно, — нежно улыбнулся Том. — Это сработало. После дневника я ничего в жизни больше не украл. — А как же моё сердце? — Гарри старался говорить шутливо, но получилось слишком печально. Том всё еще мог читать его, словно они настроились друг на друга, как радиоприемник на радиоволну. — За него извиняться не буду, — серьезно ответил Том, спустившись руками с шеи на плечи. — Твоё сердце принадлежит мне. Попытки воровства я буду расценивать как Проблему. Гарри пронзительно посмотрел в его глаза, резко кивнул и порывисто прижался к нему всем телом, спрятав лицо в изгибе плеча. — Как же я тебя люблю, — пробормотал он, горячо выдохнув, отчего по коже Тома побежали мурашки. — Ты сегодня такой разговорчивый, — снова расплылся в счастливой улыбке Том, поглаживая его по спине, прижимая к себе, наслаждаясь его теплом. — Обычно из тебя и слова не вытащишь. — Потому что ты любишь, когда я разговариваю, — улыбнулся Гарри ему в шею. — А я люблю тебя радовать. Поэтому стараюсь говорить, что думаю, хоть это и… непривычно. Сквозь серые тучи, затянувшие небо сплошным одеялом, вдруг робко пробился первый луч солнца. Рассвет. У Тома защипало глаза, пришлось проморгаться, чтобы избавиться от этого ощущения, но комок в горле он не смог подавить. Они снова должны расстаться и делать вид, что чужие друг другу. — Я люблю тебя любого, и молчаливого, и даже надутого, как индюк, — хрипло выдавил он, быстро-быстро моргая. — Нам пора, — Гарри тоже увидел скудный лучик солнца, пробивающегося сквозь просвет в облаках. — Да, пора, — эхом отозвался Том. — Встретимся здесь завтра? В это же время? — Да, — без всякого сопротивления согласился Гарри и провел ладонью рядом с щекой Тома, будто погладил, но не прикоснулся к коже. — До завтра. — До завтра, — Том повторил его жест, представляя под пальцами бархатистую нежность его лица. Пусть им недоступны поцелуи, пусть они не могут исследовать тела друг друга и сплестись воедино, главное — они есть друг у друга, они любят, могут разговаривать и обниматься целый час до рассвета.