Что такое романтика?

«В юности мы говорим: ˮРомантика — это когда она хочет луну, и ты не в состоянии предложить ей всего лишь звездыˮ.»

      Зейн на самом деле не думал, что способен вновь влюбиться так. Как школьник, пацан, мальчишка! Глупо и неистово. Нет, само собой подобное случалось. Лишь однажды… Жаркая Италия, далеко от родного, душного города с его, как казалось юной голове, ханжескими уставами, а он, Зейн, так молод и так безрассуден. И он расплатился за всё это сполна. За нехватку опыта и горячую дурную голову. Ценой стало то, что, только переступив порог зрелости, считай ещё мальчишка, на собственной шкуре ощутил слова: «Таких страстей финал бывает страшен».       Он вернулся домой. Горячий пыл остался далеко за границей страны. Любимой, однако, теперь уже чужой. Страны, где в водах канала, протекающего под прекрасным Ponte dei Sospiri — дорогой от трона до тюрьмы и от тюрьмы до трона — он похоронил своё сердце. Во всяком случае, разбитый юноша думал, что оставил его там. Пока в какой-то момент не ощутил, как быстро оно стучит в его груди. Смешно, но случилось это в том возрасте, когда подобное принято списывать на аритмию или прочие проблемы со здоровьем. Но вовсе не на любовь…       Однако разве может простая болезнь объяснить столь многое?       Её глаза сияли пламенем. Не мерцали мягким светом звезд, как о том часто писали поэты, желая поведать о женской красоте. Мятежный, решительный, дикий огонь, который обжигал не касаясь — вот что он видел в «зеркалах души» девушки напротив. — Не хочу показаться чрезмерно правильным. Не мне учить вас жизни, — сказал мужчина, чувствуя, как в горле встал странный огненный ком, который он попытался протолкнуть куда-то вглубь, сглотнув несколько нервно. От непривычного внутреннего жара, охватившего стоило лишь встретиться с этим непокорным до наивного взглядом, он ощущал, будто пребывает в плясках адского пламени: — Я лишь советую: не вникайте во всё это. Не жалейте пойманного преступника. Иначе будете сильно переживать, когда его все-таки казнят.       На этом ему определенно следовало замолчать. Она была дочерью его лучшего, единственного друга, а потому Зейну определённо стоило держать девушку как можно дальше от всех политических игр, в которых её отец увяз подобно тому как люди увязают в трясине, и в которых он играл роль некого подобия кота Шредингера: участник интриг, но вместе с тем не больше, чем свидетель. Но как назло в городе сейчас перегружено движение. Надеяться, что вот-вот появиться водитель, который увезёт его как можно дальше от испепеляющего любопытства этих сияющих глаз было крайне глупо.       Поэтому вместо того, чтобы замолчать, мужчина добавляет с какой-то странной тенью ухмылки: — В этом месте люди признаются в чём угодно.       Пламя в глазах Ясмин разгорелось с новой силой. Найдя в себе силы, нечто похожее на храбрость, дабы пойти за этим человеком, она всё же не была уверена, удастся ли узнать более того, что он уже позволил ей подслушать. В конце концов, этот мужчина её презирал. Она думала, что презирал. И всё же слово шло за словом и вот уже всплыло и имя Ахмеда Беннани и страшные полунамеки на используемые этим человеком методы, которые очень трудно юному уму истолковать иначе, нежели холодящим кровь словом «пытки».       Казалось, мужчина играет с ней, но на самом деле уже давно был единственным проигравшим.       Одним этим разговором столь аккуратный человек ставил на кон минимум свою дружбу с Кадиром, который явно не обрадуется, если узнает, сколь страшные сказки «серый кардинал» Сефера рассказывает его дочери и о коих ни словом, ни обмолвился ему самому. А в худшем раскладе… Зейна могла ждать и смерть. Не от рук старого друга. От сил более могущественных и крайне не любящих лишний трёп, если он не поставлен им на службу. Он не должен был говорить ничего о таком страшном месте как Кахва, но если Ясмин так нужна эта информация, разве он…       Ночную тишину внутреннего дворика нарушил сигнальный гул автомобиля. — Ну наконец-то! — не сдержав непривычного для его образа облегчённого вздоха воскликнул Зейн, — Доброй ночи.       Бросив это на прощание, мужчина поспешил покинуть этот дом. Хлопок двери и вот он уже отрезан от мира чёрным тонированным стеклом. Можно было выдохнуть, успокоить бешено стучащееся сердце, посмеяться над своей глупостью. Завтра его вполне вероятно ждут проблемы. Серьёзные? Вряд ли. Неприятные? Определённо. Однако если же Ясмин решила замахнуться на свет самой луны… мог ли он откупиться от неё россыпью звезд?

«Взрослые люди говорят: ˮРомантика — это когда ты работаешь допоздна и, возвращаясь домой, видишь что в твоём окне всё ещё горит светˮ.»

      Ясмин зябко поёжилась. Как бы тепла ни была приветлива Бразилия, ночи везде одинаковые. Холодные. Одинокие.       Тяжёлый вздох, потонувший в монотонном полотне мягкого городского шума, который уже не оглушал жительницу тихого Сефера, стал привычным. Что она вообще тут делает? Стоит у дорогого отеля, стараясь не выглядеть подозрительно, дабы не привлечь внимание охраны, сжимает уже давно остывший кофе донны Лукреции в ожидании его. Человека, которого искренне не хотела видеть больше никогда в своей жизни. Самодовольный, надоедливый, заносчивый ханжа!       Стаканчик кофе безвольно прогнулся под давлением цепкой хватки маленьких коготков, заставляя девушку прийти в себя. Не хватало ещё раздавить. Мало того, что она окажется облита кофе с ног до головы, так ещё и не хотелось потерять пусть и жалкий, но повод на визит. Визит к человеку, встречи с которым искренне не желала. Или пыталась себя в этом убедить.       Звуки очередной подъезжающей машины. Ясмин встрепенулась. В который раз за мучительно долгие часы ожидания в груди всколыхнулась глупая надежда, смешанная с другим, странным чувством без названия. Чувство, приведшее её сюда и превратившее непоседливую лань в каменное изваяние — символ вечного ожидания. Однако в этот раз её терпение было вознаграждено.       Из машины вышел Зейн. В привычном костюме-тройке, сияющем дороговизной и лоском. Лишь лицо было до непривычного уставшим. Странно, но после приезда в Бразилию под глазами мужчины залегли тени, стали глубже морщины, он будто постарел на пару лет. Казалось, чужая страна лишала его сна и остатков покоя. Хотя… Возможно девушке просто показалось и всё это не более чем игра света и тени, их наполненная иллюзиями пляска.       Ясмин сделала шаг навстречу. Она хотела окликнуть Зейна. В конце концов, она пришла поговорить. Только привычное имя так и застряло где-то в горле.       Глупо. Что она ему скажет? За всё это время мятежное сознание таки и не подобрало столь нужных слов. Она банально не знала с чего начать. Кофе, припасённый в качестве некого подобия извинений, и тот остыл. — Зейн… — и крик превратился в робкий шёпот.       Зейн замер. Странно. Услышал будто. И хоть это определённо было невозможно, мужчина обернулся в её сторону. Глаза ещё секунду назад такие безразлично-спокойные расширились от удивления, едва ли не ужаса. — Ясмин? — безмолвное шевеление побледневших губ сложившееся в имя. Имя-благословение и имя-проклятие всей его жизни. Имя той, кто ничего об этом не знала и стояла, улыбаясь ему, той, кто простодушно кивнула в ответ на неуслышанный и риторический в своей сути вопрос.       Нервный жест рукой водителю, что на физическом уровне ощущался злобным шипением «Прочь!», размашистый, нестройный шаг. Всё это несвойственно Зейну. И, тем не менее, сейчас он напоминал оголенный нерв, испытывающий боль от одного факта того, что он жив и не знающий, куда от этой боли деться. Уже спустя пару секунд он стоял напротив девушки, и в эту холодную бразильскую ночь от него исходил лихорадочный жар. Мужчина потянулся к её запястью. Резко порывисто. Взгляд Зейна пугал, он был как тогда, когда она стояла в комнате, прижавшись к стене и ощущая, сколь неправильным является расстояние между ними. Как тогда этот человек смотрел с яростью, смотрел на неё, но видел будто нечто иное. И это пугало. Почти пугало. Однако девушка помнила, что перед ней всё тот же Зейн, и что бы ни было у него на уме, он никогда не позволит себе грубости. Вот и сейчас. Широкая, сильная рука, что готовилась сжать её запястье, казалось до хруста в кости, замерла на полпути. С пересохших губ мужчины сорвался рваный вздох. — Прошу прощения. Не ожидал вас здесь увидеть, — произнёс мужчина, снимая пиджак и учтиво накидывая его на плечи продрогшей девушке. Та в свою очередь посчитала это забавным. Как там говорила Каролина? «Шкатулка, на дне который спрятаны повадки джентльмена»? — Снаружи холодно. Пойдёмте внутрь, расскажете что произошло. — Я ждала Вас, — неожиданно для себя выпалила девушка, внезапно осознав, что тепло пиджака почему-то не унимает дрожи, — Просто хотела извиниться за произошедшее тогда в пансионе. Из-за моей неловкости вы ведь лишились сразу двух любимых вещей за раз: кофе и безукоризненно белой рубашки, — неловко засмеявшись от очередной глупой нервной шутки — старая привычка, которую Зулейка не раз отмечала, зачастую сокрушённо качая головой и бормоча что-то о том, что девушка определенно сведёт её в могилу — она протянула ему многострадальный стакан.       Повисло молчание. Зейн пристально смотрел на свою собеседницу, а та не знала, куда себя деть. Несколько минут она просто стояла с вытянуто рукой, после вновь прижала кофе к груди, отвела глаза, нервно поджала губы. Эту странную тишину, в которую даже назойливым звукам города не удавалось пробраться, отчаянно хотелось нарушить, только вот ещё до того как Ясмин успела придумать хоть какой-то пусть даже самый нелепый повод для возобновления разговора, Зейн её опередил: — Вы ждали меня?       Вау… Вопрос даже более странный и нелепый, чем она сама могла бы придумать. Ясмин недоумевающе уставилась на мужчину, стала несколько нервно всматриваться в его лицо. На первый взгляд знакомые черты ничуть не изменились: монолит, не выражающий ничего более спокойствия и порой снисходительной насмешки и всё же в глазах читалась рассеянность, которую мужчина напрасно пытался скрыть.       «Как будто подменили», — пронеслось в голове. Шальная, глупая мысль, вызвавшая сладкую улыбку на розовых губах. Ведь судя по всему Зейн тоже, хоть немного, но человек. — Долго? — прочистив горло, поинтересовался мужчина.       Улыбка мгновенно пропала с лица девушки. Щеки почему-то залились краской, а потому вместо внятного ответа она лишь вновь протянула ему стакан. — Кофе остыл.       Ничего не значащая фраза. Сколько нужно ароматному напитку с привкусом терпкости жаркого лета, дабы превратиться в холодную мерзкую жижу? Пятнадцать минут? Полчаса? И хоть на самом деле за этим скрывались часы непрерывного ожидания — неважно! Пусть этот мужчина думает что хочет!       И вне зависимости от того, как этот ответ был истолкован, Зейн наконец-то принял злосчастный стакан с кофе. Бесполезный презент, более напоминающий издевательство, ведь подобную отвратительную холодную бурду даже обыватель пить не станет, а человек, стоящий сейчас перед Ясмин слыл редким ценителем. Девушка неловко переминалась с ноги на ногу. Собственный поступок внезапно показался таким глупым, жалким на фоне всего того, что этот мужчина сделал для неё. В голове крутиться хоть и навязчивая, но определённо запоздалая мысль — лучше бы она не приходила вовсе. Однако Зейн улыбнулся. Впервые тонкие губы тронула ни снисходительная усмешка с долей сарказма, а улыбка! Улыбка усталая, но словно бы даже искренняя. — Вы ужинали? — Что?       Зачарованная внезапным проявлением какой-то… новой стороной, казалось, уже давно знакомого мужчины, Ясмин не сразу осознала адресованный ей вопрос. Понадобились секунды молчания дабы мир, в какой-то момент сузившийся до одной лишь такой простой улыбки, вновь стал шире, обрёл четкость, значимость. — М-м-м… — замялась девушка. Поужинать она само собой не успела: большую часть вечера подпирала стену отеля в ожидании мужчины. Признаться в этом? Увольте. Однако живот красноречиво заурчал, опережая любые слова, — Кхм. Нет. Зейн прикрыл рот кулаком, прокашливаясь. Почему-то Ясмин казалось, что за этим жестом он старался скрыть тихий смех над этой маленькой (уж по сравнению-то с остальными) неловкостью. Это было относительно мудрым решением. Мужчина ведь явно не хотел, чтобы в следующий кофе ему плюнули. — Чтож… — начал Зейн, уняв приступ «кашля», — В таком случае позволите угостить Вас ужином?       Девушка равнодушно повела плечом: — Почему бы и нет, — однако холодная маска ей не шла и быстро растаяла под жаром лукавой ухмылки, — Однако только если Вы на этой неделе навестите нас с донной Лукрецией. В конце концов я всё ещё должна Вам кофе, господин Зейн. — Вы мне ничего не должны. — Но!..       Девушка хотела возразить, однако была перебита: — Я только рад Вашей с донной компании, Ясмин, — вздохнул мужчина, вернувшись к привычной позиции превосходства над собеседником, словно делая шаг назад, за невидимую черту давно проведённую, между ним и той, кто была дочерью его лучшего друга, — Только боюсь в ближайшее время моё расписание не рассчитано на дневные визиты. — Вы можете зайти вечером. — Я возвращаюсь весьма поздно. — Ничего, я подожду.       Зейн нахмурился. Он был обескуражен такой настойчивостью, недоверчив к словам. — И как долго Вы готовы ждать?       Ясмин с любопытством склонила голову набок. Интересно, почему мужчина так серьёзно спрашивал об этом? Будто для него разговор шёл о чем-то много большем, нежели простой визит на чашку кофе… — Не знаю как насчёт донны Лукреции, господин Зейн, — произнесла девушка с улыбкой, — Но я готова ждать, как бы поздно Вы не вернулись с работы.

«Старики говорят, что романтика — это то как поётся в песне: ˮСамое романтичное, что я могу представить — медленно стареть с тобойˮ.»

      Время утекало, словно родниковая вода сквозь пальцы, оно неизменно следовало по течению, не оглядываясь на людей и обстоятельства. Удивительно, эта ужасающая сила, которую многие зовут безжалостной, для них оказалась милосердной, одарив тем, в чем оба давно отчаянно нуждались. Свободой. Свободой от прошлого, что пугающей тенью висело над ними, отравляя жизнь страхом повторить не самый лучший конец. Ведь она так похожа на неё, а он во многом был схож с ним.       Да, тяжело не оглядываться на чью-то историю любви, когда она написана кровью и слезами близких людей. Нафиса и Кадир. Ох! Как долго Зейн и Ясмин боялись, оглянувшись назад увидеть дорогу, вымощенную повторением чужих ошибок. Но всё же они были другими людьми. И ошибки совершали другие.       Было ли дело в том, что страх не позволил им потерять реальность в мечтательных ожиданиях или же в иных жизненных обстоятельствах, а возможно в том, что на самом деле они разительно отличались от тех, с кем их нередко сравнивали — не важно. Значение имело одно — их волосы уже тронула первая седина (ладно, для Зейна не первая). И они всё ещё были вместе, шли по жизни рука об руку.       И каждый раз, переступая порог, мужчина ощущал сладковато-терпкий запах сладостей и кофе. Глубоко вздохнув, вместе со знакомым ароматом, он впустил в лёгкие, кровью разгоняя по венам простую мысль: «Я дома». Сладость на кончике языка, даже после небольшого отсутствия. — С возвращением! — нежный голос разлился патокой, своей мелодичностью заполняя пространство квартиры. — Да… Мы вернулись, — звучным голосом, отказывающимся стареть наравне со своим владельцем, чей почтенный возраст перевалил за шестой десяток, отозвался мужчина.       Грохот с кухни был лучшим ответом. Уголки губ Зейна невольно дрогнули, наровя сорваться на улыбку, что впрочем, он себя сдержал. Ибо секундой позже в прихожей появилась Ясмин, вооруженная дымящейся туркой. — Мы?! — возмущенно воскликнула женщина, — Ты что не отвёз е…       Секунда, две. Медленное осознание того, что мужчина в прихожей стоит совсем один. Недоумение сменилось грозной угрюмостью. Такое выражение лица превращало даже самый обычный предмет кухонной утвари в руках Ясмин в грозное оружие, коего определённо стоило опасаться. В конце концов, даже годы не сумели унять мятежный нрав дикой розы пустыни. Зейн перестал пытаться и того раньше. — «Мы» — это кто? — поинтересовалась она, поудобнее перехватывая ручку турки.       Зейн в ответ на эту явную угрозу даже бровью не повел. — Я и моё недовольство отбытием нашего чада на учёбу за границу.       Вздох даже более тяжелый, нежели удар по голове раскалённой медью. Одна из сложностей семейной жизни с Зейном, о которой тяжело помыслить хоть в начале общения хоть после долгих лет знакомства, это то, что в браке именно он играет роль «ворчливой жёнушки». Спустя года три под одной крышей Ясмин научилась даже отдавать должное тому изяществу, с которым её муж выражал своё недовольство едва ли не всем вокруг. — Прости, недовольство «чаду» в чемодан не влезло, он весь был забит твоими нравоучениями, — закатив глаза, женщина возвратилась на кухню. Недоваренный из-за обмена саркастичными замечаниями кофе пришлось отправить в раковину. Нужно начинать всё с начала.       Ворча что-то о том, что теперь этот несчастный кофе Зейну придётся ждать как дождя в засуху: долго и безнадёжно — хозяйка дома вновь захлопотала над аппаратом, позволяющим создать маленькую пустыню для варки поистине бедуинского кофе, рецепт которого уже не молодая госпожа богатого дома узнала ещё давно, во время путешествий, и равных которому явно не было во всём Сефере. Мужчина лишь головой покачал глядя на неё. — Всё ещё не понимаю, почему спокойно доверяя слугам все домашние заботы, ты и на полшага не подпускаешь их к тому, чтобы варить мне кофе.       Женщина лишь фыркнула в ответ, который обычно тем и ограничивался. Они уже не впервой поднимали эту тему, но дискуссии не выходило. В конце концов, кофе Ясмин Зейна вполне устраивал, а раз проблема не во вкусе напитка, то говорить особо не о чем. Мог считать это её маленькой причудой, проявившейся в семейной жизни. Однако сегодня женщина видимо раззадорилась их небольшой перепалкой в прихожей, а потому не упустила возможности съязвить: — А вдруг найдётся женщина, что варит кофе лучше меня? Ты тогда меня разлюбишь и уйдёшь.       Зейн вновь покачал головой, со странной для столь шутливой ситуации откровенной нежностью посмотрев на жену. Возможно, он слишком устал, провожая ребенка в длительную дорогу за границу, куда молодая мятежная («вся в мать») душа отправилась на учёбу. Родительские переживания, изматывали, а «Да не переживай ты так! За мной присмотрят дядя Джейк и Каролина» не успокаивало. Либо же возможно душа мужчины старела, а потому он стал сентиментален и знание о том, как ныне опустел их дом, наполнило сердце любовью и благодарностью к той, кто всегда рядом. И в радости и в горе. — Да разве человека за это любят? — тихо рассмеялся Зейн.       Кофейная гуща поднялась три раза, напиток разлит по двум чашкам и оставлен на пару миру минут доходить. Ясмин же решила сполоснуть руки, частое мытье которых — глупая привычка и неизбежное последствие долгих приключений в компании микробиологов. — Пожалуй, ты прав, — произнесла она, стряхивая воду, — Если бы дела обстояли подобным образом, то ты изначально женился бы на донне Лукреции, — очередная лукавая улыбка женщины была встречена несколько тяжёлым осуждающим взглядом человека, в своё время уставшего от постоянного повторения фразы «я не настолько стар», а ныне вынужденного использовать «я стар, но не настолько». Хозяйка дома рассмеялась, — Хорошо-хорошо, может и не на донне, но у Лейлы определённо был бы шанс. В конце концов, ты столько времени проводил в нашем доме распивая её кофе. — Не пил его, ни разу с момента нашей свадьбы, — небрежно бросил мужчина, принимая из рук супруги чашку с дымящимся напитком.       Пригубив ароматный кофе, Зейн адресовал супруге лукавую улыбку, пока та с выражением лёгкого недоумения на лице развязывала фартук. Мужчине было интересно догадается ли Ясмин о чём он на самом деле ведёт речь. И, видимо, спустя годы совместной жизни женщина всё же приобрела очень ценный навык коему многие из окружения «серого кардинала» Сефера — она научилась понимать его. А потому кончики ушей её достаточно быстро покраснели. Не то, чтобы она раньше не замечала эту по-своему странную закономерность: Зейн предпочитал распивать кофе исключительно там, где мог хоть мельком встретиться с Ясмин, но говорить об этом в открытую ещё и с такой улыбочкой. — Если не хочешь казаться стариком, то вовсе не обязательно вести себя как мальчишка! — фыркнула Ясмин, собираясь в шутку ударить супруга зажатым в руке фартуком.       Однако тот мягко перехватил её запястье. Прижав нежную кожу к своей щеке, проведя носом вдоль очертания вен, он вызвал из уст женщины пару смешков от того странного ощущения, когда щетина слегка покалывает и вместе с тем щекочет, а чужое дыхание вызывает плеяду мурашек. — Дурак, — вздохнула женщина, всё же отнимая свою руку от его прикосновений, — Кофе лучше пей, а то остынет. Учтите, господин Зейн, я, конечно, люблю вас, но не настолько, чтобы переделывать его третий раз за менее чем полчаса.       Зейн тихо фыркнул, сдерживая негромкий смех.       Этот день прекрасно дополнял картину прожитых вместе неидеальных, но счастливых лет, которые они провели, держась за руки и глядя в глаза, которые они провели, деля радости и поддерживая в горе, в которые они вместе медленно старели.       Как в старинной песне…