Пять принцев и один менестрель

Младшая дочь, которая когда-нибудь унаследует ее королевство, досталась Эренгарде как выигрыш в большую лотерею — красивая и умная девица, но такая своенравная и себе на уме, что берегись, иначе, когда все пойдет вразнос, остановить не выйдет. Эренгарда, впрочем, не слишком беспокоилась, потому что легкомысленной принцесса не была, а к тому моменту, когда все может пойти вразнос, Эренгарда уже очень надеялась упокоиться в красивом фамильном склепе, к чему как раз сейчас разыскивала хорошего скульптора, способного показать ее последующим поколениям не хуже предков на надгробной плите. После многих лет тщательной работы ваятеля, разумеется. Пока королеву занимали мысли о тленности всего сущего и красивом надгробии, да и вообще душно как-то, лето, завезенные за страшные деньги из Фиренции розовые гортензии не давали цветов уже второй год, хорошо, что есть старательная и внимательная Жан-Жан. Жан-Жан поджав губы и кидая взгляды на маменьку в особенно возмутительных местах, слушала предложения по таможенным сборам для четырех портовых городов. Эренгарда отвернулась, наконец, от окна с почти идеально ровным — волны от трубки были заметны только совсем вблизи — стеклом венетийских мастеров, и они вдвоем с дочерью начали спрашивать министров. *** Гортензий все же было жаль, и Эренгарда ходила их проведать, размышляя, купить ли другой сорт или тот же цвет, но в другом месте. Синие, и розовые, и белые каскады гортензий в Фиренце будоражили ее память о поездке со вторым супругом. Кстати, надо написать Катерине, спросить, как у нее там дела. Средняя дочь, зачатая в той самой поездке, уже две недели отмалчивалась на вопросы о приграничных стычках. Хотя причиной мог быть и токсикоз от второго уже наследника. Дочери Эренгарды все были пристроены в хорошие условия, недалеко, надежно. Одна Жан-Жан оставалась при матери старой девой, уже двадцати полных лет. Папаша Жан-Жан, любимый младший консорт Эренгарды, уехал много лет назад по срочному вызову в родную далекую империю Юань, да так и пропал, даже не вполне понятно, при дворе или в дороге. Поэтому, конечно, Эренгарда сочувственно отнеслась к покрасневшим глазам дочери, когда она кинулась ей в ноги с воплем: «Маменька! Это же последний синаец! Которого я увижу!», — и маменька, дрогнув, разрешила оставить менестреля при дворе. Менестрель, прозванный тут же Белым Пионом за свое тощее как стебель сложение и выкрашенную в белый копну волос, и вправду был синайцем. Миловидным, в меру дерзким, хорошо пел и танцевал, и Эренгарда, понимавшая эту никогда не всплывавшую в разговорах (под страхом повешения) некоторую этническую чуждость Жан-Жан, разрешила ему остаться. Тем более, что Пион не вызывал никаких сплетен о принцессе, потому что обсуждали как раз его — он был хорошенький как девица, гибкий как лоза. И к нему пытались подкатить и дамы и не дамы, пока при дворе не сложилось прочное мнение, что он спит с начальником королевской стражи. С которым соперничать никто не хотел. Королева точно знала, как с этим обстоят дела, потому что с начальником королевской стражи она спала сама. Господин Ланфрен-Ланфра, среди близких Лэ-Лэ, действительно немного опекал менестреля — даже занимался фехтованием и сопровождал иногда в город; отчасти по своей инициативе, отчасти по просьбе королевы. В городе Белый Пион заказывал себе костюмы, совершенно не принятые при дворе: с длинными узкими камзолами, напоминающими синайские. Но хотя бы разрезными рукавами, узкими лосинами и бархатными и парчовыми тканями не пренебрегал и выглядел прилично, несмотря на отличия в силуэте от привычных коротких пажеских курточек. Тем временем, сплетничать о них с Жан-Жан поводы были реальные, и Эренгарда только надеялась, что это лично ей так везло застукать дочь с таскающимся за ней хвостом парнишкой в самых разных компрометирующих ситуациях. Например, вот сейчас Жан-Жан должна была вежливо попрощаться с делегацией одного из лучших претендентов на ее руку и опаздывала к началу церемонии. Камеристка у входа в опочивальню только пожала плечами, и Эренгарда вошла одна. Жан-Жан стояла почти посередине комнаты и делала странный жест рукой — будто думала схватиться за что-то рядом, но ширина кринолина не позволяла ей достать до резных столбиков стеллажа с книгами неподалеку, и ладонь принцессы бесплодно сжималась в воздухе. — Пойдем, — сказала Эренгарда, оглядев свежую, румяную и идеально наряженную дочь, найдя ее облик приемлемым для выхода и не найдя никаких причин этот выход задерживать. — Да, — кротко и странно хрипло ответила Жан-Жан и мотнула подбородком в сторону двери. — Я сейчас. И выпрямилась, вся потянулась вверх, будто учитель балета махнул розгой по заднице. Королева заинтересованно замерла и подняла брови. Модные ядовитые притирки не дали бровям подняться высоко. Жан-Жан притирок не делала, поэтому мимикой активно намекала в сторону выхода. Королева ясно дала понять, что никуда не пойдет. С убитыми ядом мышцами лба это было сложно, но лицо у Эренгарды было выразительное, и мелкой траве было ее не победить. Жан-Жан выдохнула, опустила голову и повела бедрами. Вернее, сначала так показалось, а потом юбки снова колыхнулись, и изумленной Эренгарде предстал вылезающий на четвереньках из-под огромного парадного кринолина менестрель. Тут ядовитые притирки сработали на все сто процентов, потому что королева сильно удивилась, а лицо ее осталось в рамках дозволенного этикетом легкого вопроса. Менестрель выползал, пятясь, сзади. Жан-Жан (благодаря безопасной пудре) сохраняла ровный цвет лица, красные уши скрывали локоны прически, а взгляд можно было и потупить как приличной девушке, менестрель выглядел совершенно непотребно, и королева велела ему остаться в комнатах. Если у нее и оставались какие-то вопросы о произошедшем, его лицо полностью раскрывало картину и давало ответы, которых она, возможно, в этот момент и не хотела бы видеть. Губы Пиона были пунцово-красными, потерявшими контур, опухшими, подбородок абсолютно мокрым, и даже кружево воротника промокло и прилипало к рубашке. Тогда все его зеленые коленки в парке, прикрытые полами длинного камзола, баллады в полночь под дверями и то, что слова всех-всех песен Белого Пиона были о его прекрасной даме, королевской дочери, принцессе, стало ясно, объяснимо, получило зримое и абсолютно непристойное воплощение. *** Личные приезды женихов Эренгарде совсем не нравились — принимать таких высоких гостей было хлопотно и дорого, раньше как-то всегда обходились портретами и перепиской. Первым внезапно в их столицу явился огромный поезд Светлейшего Императора Серединной Коалиции, который решил, вероятно, лично произвести впечатление на принцессу вдвое себя младше. Принцесса очень впечатлилась, выяснила у матушки, нет ли договоренности за ее спиной, и быстренько с помощью тайной службы, организовала угрозу заговора в Коалиции, чтобы претенденты на брак у них не загостились. Приезд этот всполошил монаршие дома по всему миру. Внучатый племянник по первому мужу прислал срочное письмо с вопросом: «А что, так можно было?» И Эренгарда заставила Жан-Жан лично ответить срочным же письмом, при этом отказать так, чтобы и не обидеть, и чтобы и мысли приехать у него не возникло. Отношения с их королевством и так уже были прочными, да и внучатый племянник был женат в третий раз. «Уфф, — начала Жан-Жан, обмахиваясь пером, и королева не стала останавливать полетевшие чернильные брызги, потому что Жан-Жан уже и так вся измазалась, грызя его в задумчивости, — тяжелая эта ваша дипломатия». «Конечно, песенки петь про Луч Света проще и веселее», — подумала Эренгарда, но вслух ничего не сказала, потому что, услышав, как совершенно однозначно ломается голос дочери посреди куплета, и уши потом у них с аккомпанирующим менестрелем горят хоть камин разжигай, скандалить не стала, а решила приберечь информацию на потом. Дипломатия такая дипломатия. Дипломатическая катастрофа случилась во время очередного официального визита, и все с самого начала пошло настолько наперекосяк, что Эренгарда каждому следующему витку развития конфликта даже не удивлялась. К счастью, в моду вошли огромные пушистые веера из перьев, ручки которых были настолько массивными, что в них без труда можно было встроить миниатюрную фляжку. Делегация прибыла из жаркой Фалетии, а поводом к скандалу послужила тоже мода. Причем было непонятно, как эта мода с ними случилась при таком климате. В целом, костюмы были очень похожи, и принц, приехавший просить руки Жан-Жан, был одет очень похоже на местный двор, только очень богато, конечно, и еще на нем был очень выпуклый металлический гульфик, будто его после доспехов забыли снять. Золотой, гравированный и с драгоценными камнями. Но чем они вообще думали? Приехали показать принца как лучшего заводчика, что ли? Эренгарда посмеялась про себя, позволила Жан-Жан пошутить в приветственной речи про ослепительность делегации и утешилась розовой настойкой из веера. На следующий день делегацию, сменившую одежду на повседневную, так что гульфик принца перестал бликовать на солнце, а был просто бронзовым в завитушках, но по-прежнему очень выдающимся, повели смотреть на парадное военное чудо, установленное в замковом дворе и призванное устрашать любого врага, подобравшегося к рубежам королевства, — огромную новую пушку, которую ромейский анженерист-создатель гордо называл «огромная пушка», то есть на высоком «магнум канон». Эренгарда ни секунды не сомневалась, что Жан-Жан краснела и отводила взгляд в попытках не хихикать над сходством декора и даже цвета пушки и принцева гульфика, особенно в моменты, когда анженерист любовно поглаживал гигантский ствол. Пушки, да. Но мальчишеское сердце, видимо, настолько исполнилось ревности, что вечером Белый Пион спел для них балладу о магнуме. Настолько прозрачно намекая на «спрятанный в бархате полей сюрприз, но, возможно, эти обещания пусты» и «надо проверить их в деле» в смысле, конечно, в бою, вы же понимаете. Все понимали, но припев о пустых обещаниях на третий раз подхватили хором, и принц не выдержал. Для сохранения положения при дворе менестрелю уже были пожалованы небольшие земли, и его нельзя было убить, как человека подлого происхождения, поэтому принцу пришлось вызвать его на дуэль. Симпатии двора были явно на стороне бледного Пиона, выпрямившегося во весь рост в своем немодном, но красивом обычном узком длинном камзоле, перед тем как поклониться принцу на вызов. Недостаточно низко для уважительного поклона, но достаточно для соблюдения этикета. Эренгарда подумала, что мальчик раздался в плечах, и запретила Жан-Жан приходить на дуэль. Она вообще-то всем запретила, но обязательных по ранжиру присутствующих все равно набралось с полсотни — иностранный принц все-таки. Лэ-Лэ уверил госпожу, что пиончик надает иноземному принцу по жопе, волноваться совершенно не о чем, и Эренгарда стала волноваться, что надает. Лэ-Лэ уверил ее снова, что они все обсудили, что надает, но проиграет, не нужно волноваться, все всё понимают. Королева уснула в восхищении. Бой был очень красивым. Очень ранний — присутствующие зевали, солнце ослепительно светило, вставая, прямо в балкон галереи, на которой эти присутствующие в основном стояли, поэтому Эренгарда надеялась, что не все поняли, что произошло. Дворик был очень чистым и пустым, скольжение шпаг друг по другу и шорох сапог по камням — слышными до самого верха, а лица дуэлянтов видно было будто не сверху, а в личных покоях. Розовые утренние отсветы делали обоих моложе даже, чем они были на самом деле, и Эренгарде было их жалко. Принца, что гордость не позволила смолчать; Пиона, что придется подставиться и лечиться от раны, которая должна быть ему нанесена, чтобы дуэль закончилась. Жан-Жан сделала все, чтобы остаться невидимой. Эренгарда чуть в голос не засмеялась, когда увидела ее, подползающую на четвереньках к балюстраде за углом от остальной публики, но близко к ней. Совершенно же неучтенным фактором оказалось то, что ее никто не посвящал в сценарий, и в конце, когда принц Фалетии процарапал острием кровавую борозду по белой рубашке ее драгоценного менестреля, Жан-Жан не была к этому готова. Она вскочила, вскрикнула и подалась вперед, будто готовая спрыгнуть со второго этажа. Бойцы были одеты в рубашки и узкие кожаные лосины — присутствия незамужней девицы не предполагалось. Формулу поражения не успели произнести, и она оба обернулись на ее крик. Батистовую рубашку Белого Пиона, заправленную в узкие штаны, заливала кровь, пропитывая широкий рукав, прилепляя его к руке. Жан-Жан прыгнуть уже не могла, ее крепко держал подоспевший Лэ-Лэ, но одной рукой она цеплялась за поручень, а второй закрывала рот, и все ее поведение было настолько очевидным и неприличным, что Эренгарда задумалась, что придется брак с этим принцем все-таки заключить, и соврать, что это про него все было. Хотя было понятно, что не про него. Формально это можно было сделать, но реально все понимали, на кого эмоции принцессы направлены, Менестрель тоже понимал. Он смотрел на галерею, где принцесса едва переживала его дуэльную царапину, пойдя против королевского слова. И вдруг стало понятно, почему он не носил коротких курточек. Никогда. Эренгарда почти слышала это понимание в дружном вздохе всех пятидесяти присутствующих придворных, и вот это уже было по настоящему плохо. Она прикрыла глаза, и кивнула Лэ-Лэ. Менестреля уволокли двое из королевской стражи, в полных мундирах, задрав локти так высоко, что носки сапог парнишки волочились по земле. Принц Фалетии ушел, поклонившись. Королева удалилась вслед за принцессой. Все разошлись. *** Казнь менестреля тоже не могла быть совсем тихой. Из-за того, что титул за это время ему устроили, незаметно исчезнуть после скандала с оскорблением иностранного принца он не мог. Заметное белое каре скатилось в кровавую корзину на площади правосудия после нужного количества объявлений. И уже после отбытия делегации. Разумеется, королева поклялась Жан-Жан, что Пиона не убили. Даже не пытали — обработали царапину и отправили в порт, на немедленно отбывающий корабль с надежным сопровождением и мешком золотых. Жан-Жан к матери заметно охладела, но Эренгарда знала точную дату, когда их отношения восстановятся. И потеплеют до жары наверняка. План этот зародился у королевы еще во время неудачного, как и остальные, матримониального визита принца Сеохуна. Царедворцы путали иностранных вельмож, дамы строили глазки всем подряд и в открытую говорили, что экзотичная внешность их привлекает, но сложно строить отношения с людьми, если не отличаешь их друг от друга. У самой королевы такой проблемы не было, и она даже хотела поначалу обсудить с дочерью отдаленное сходство принца с пажом, но потом появилась идея поинтереснее. Войны в Поднебесных землях шли, не прекращаясь, и Эренгарда участвовала в них когда не армией, то деньгами, хотя бы потому, что кухня двора и королевства уже давно была немыслима без божественного кориандера: вот и приходилось заниматься политикой чужедальних государств. Кориандер и точка влияния рядом с империей Юань казались Эренгарде совершенно нелишними, поэтому у ее войск, закрепившихся на небольшом, стратегически удобном участке из двух крепостей и трех дорог, появился присланный из столицы военачальник. Пусть и в мелком чине пока что. Но после нескольких побед потихоньку оброс документами, переговорами, связями и прочей легитимностью. Темные волосы вместо яркого узнаваемого блонда отросли еще во время путешествия к армии, месяцы в седле и в переписке с высокородными соперниками изменили фигуру и взгляд, но несильно, препятствием это стать точно не могло. Поэтому, когда он явился среди неотличимых друг от друга двором синайцев, в богато изукрашенной повозке и с целым обозом кориандера, который неблагозвучно в тех далеких землях звали кинзой, было несложно предсказать принцессин ответ. *** И жили они долго и счастливо. Как они умерли, королева, к счастью, не застала, хотя и оставалась рядом так много лет, что правнучка, обладавшая сильной тягой к визуальным искусствам и любившая давно заготовленный мраморный портрет Эренгарды в фамильном склепе, успела позадавать ей про него всяких бестактных вопросов.