next

— Какого это не помнить почти век? Вопрос вырывается сам, выстрелом разрезая тишину, казалось бы, такого спокойного утра. Серые глаза мгновенно находят голубые глазки. Смотрят встревоженно, будто только сейчас осознав, что именно произнёс их обладатель. Секунду назад было так тепло и хорошо. Просто охуенно. Лежать с любимейшим человеком, целовать мягкие губы, делить одно одеяло на двоих — когда-то предел мечтаний, сейчас — отнюдь не суровая реальность. Нет, ну, надо было такое спросить. Ещё б про Орду разговор завёл. Самое то для приятного пробуждения. Саша умилительно хмурит брови. Хочется самому себе по лбу дать за дурость. Злиться на себя так-то — сомнительное удовольствие, однако сейчас уже ничего нельзя поделать: раздражение проявило себя, противным червём начиная копошиться в не столь давно истерзанном психотропной диетой мозгу. — Прости, — вырывается быстрее, чем Москва успевает как-либо отреагировать, — Ничего не отвечай, — Для наглядности кончиками пальцев чуть касается полных губ, неосознанно проведя по небольшой ранке, оставшейся с прошлой ночи. Миша же перехватывает ладошку, в следующий момент уже сам прижимаясь губами к тонким пальцам — успокаивает невербально, тонко улавливая настроение возлюбленного. Дарит нежность в каждом касании, смотрит прямо на Сашу (только так и никак по-другому), щурит, словно от попадания яркого света, свои невозможные глаза, вновь отливающие морским прибоем, в которых нет ни намёка на недовольство. — Не смей извиняться, — произносит быстро, не давая вставить слово порывающемуся Питеру, — Это...странно, — на мгновение Саше кажется, что Миша говорит про его извинения, однако сомнения развеиваются, когда он продолжает, — Сам ведь понимаешь, очень странно закрыть глаза в новой стране с новым правителем, а, открыв, узнать, что правителя то давно нет, а весь привычный мир и подавно разрушен. "Весь привычный мир разрушен" — говорил ли Москва только про развал союза? Да уж, по воспоминаниям начало девяностых даже с натяжкой нельзя было назвать тёплым. Какого это, очнувшись, понять, что твой любимый человек изменился до неузнаваемости? Москве и представлять не надо. Александр так сильно жалеет, что втянул себя в подобное. Хотя сейчас думается, повернув время вспять, маловероятно, что Саша бы справился по-другому. Ведь тогда он так сильно нуждался в...во всём этом. Горько, но как иначе. Глушить боль получалось только так. Был ещё способ, но первое время Саша так рьяно его отвергал. Клялся себе, что больше никогда Мишу не подпустит, говорил, что не любит более, слишком хорошо осознавая, что это чистой воды враньё. Ненавидеть Москву не получалось: слишком многое пройдено вместе, слишком глубоко въелись в друг друга, слишком близкими стали. Ещё тысячи и тысячи "слишком". Погрузиться в размышления Питеру не даёт серьёзное лицо Москвы, возникшее прямо перед его носом. — Мне жаль, что я так мало запомнил, — Миша говорит шёпотом, точно тайну сообщает, — Может, хоть с воспоминаниями стало бы понятно, в какой момент всё пошло по пизде. "В двадцатые, с образованием нового государства, Мишенька" — это, если б Питер кто спрашивал. Вообще-то его и спрашивают: Москва на самом деле без возражений выслушал бы очередную лекцию на тему "Почему советское время нравится только конченным мудакам или идиотам", но эмпатия, к слову, не пропивается (Питер на своём опыте уяснил), поэтому, смотря на _такого_ Мишу, у Саши язык не поворачивается начать бередить, едва начавшие затягиваться, раны. У Питера чуть ли не сирена в голове воет. Москву хочется если не утешить, так приласкать уж точно. Саша не сдерживает порыв, протягивая руку, касается мягких волос, перебирая заметно отросшие пряди. — Во-первых, дорогой мой, даже, несмотря на то, что весь век впринципе выдался...— "хуёвым" — откровенно говоря, плохим, сейчас уже нет смысла об этом думать, — Саша аккуратно озвучивает мысли, мельком кинув тёплый взгляд на Мишу. Рука скользит медленно, переходя на шею и дальше, охватывая всё больше и больше пространства, оглаживая красивые рельефы. Ощущения обостряются: почему-то именно сейчас замечается яркий солнечный луч, настырно пробивающийся сквозь просвет между шторами; мягкость чужого бока, на котором так удобно остановилась ладонь; тёплое дыхание, чуть колышащее ресницы... Слишком отчётливо приходит осознание того, что всё это происходит здесь и сейчас. Золотистые веснушки на аккуратном носу, золотистые волосы и брови — Миша сам будто соткан из золота и всё это тоже слишком реально. На языке крутится "во-вторых", но ему нет никакой возможности оформиться в полноценный аргумент — Москва перехватывает ладонь и подаётся ещё ближе (куда уж?), устанавливая прямой зрительный контакт. Настоящее откровение. — Сколько же ты пережил, Саш. Александр не был готов к тому, что фокус диалога так стремительно сместится на него, поэтому он комично, несвойственно всей серьезности своей личности, приоткрыл рот, откровенно пялясь на Мишу. Слишком сильно захлестнуло ураганом чувств, покоящихся на дне голубой радужки. Это Москва говорит сейчас о том, что Питер много пережил? Москва, которая вообще-то спалённая пожаром; которая выстояла такое, что и в самом жутком кошмаре не приснится?.. Нет, Москва? — Я так виноват перед тобой, — смотрит так пронзительно, будто в самую душу заглядывает, — Я не имел никакого права забыть. Блять, ну, зачем надо было начинать этот разговор. У Саши самого уже глаза на мокром месте. Было б лучше, если Миша и правда ничего не отвечал. Питер чересчур резко вытягивает обе руки, кладя прохладные ладони на почему-то столь горячие щёки. Поглаживает кончиками пальцев не сопротивляющегося Мишу, в следующий момент притягивая его лицо вплотную к себе, тонет в невероятно чистых глазах (говорят восьмого чуда света не существует — лгут, либо не видели этих неземных кристаллов), касается сначала взглядом, потом уже позволяя губам исследовать чужие губы. Москва отвечает без промедления. Ни одно вино в мире не опьянит его сильнее, чем Сашины поцелуи, которые кружат голову даже спустя столетия. Зависимость — не иначе — любовью называется. — Прошлое осталось в прошлом, Миша, — говорит тихо, но отчётливо, перемежая почти каждое слово поцелуем. Губы, щёки, нос, глазки...поцелуями петляет по чужой коже, строя свои маршруты, вкладывает особый смысл в каждое движение губ, пытаясь выместить весь тот трепет, живущий в сердце. Даёт понять, что не врёт, что готов вновь принять Мишу. Если Саше и нужны были ответы, то _сейчас_ это не имеет значения. Прошлый Москва, который в теории мог бы ему ответить, остался вместе с прошлым Питером. Сейчас же другое время, другая страна и Миша с Сашей другие. — То, что было, нельзя так просто отпустить, — Миша отвечает в тон Питеру. Конечно, как не Москве знать: что "просто", а что очень даже "сложно" отпускается. Были, знаете, исторические нюансы. Старается сохранить серьёзное выражение лица подстать разговору, однако начинает потихоньку уплывать от Сашиных нежностей. Формулировать предложения помогает лишь знаменитое московское упрямство. Веки сами собой опускаются. "Как же этого не хватало" — единственная мысль, из раза в раз прокручивающаяся в так некстати пустой голове. Сознание плавится, вытесняя все слова, оставляя голые чувства и обострившиеся ощущения. — Нельзя, — Саша соглашается на удивление легко, позволяя себе улыбнуться одними уголками губ, продолжая касаться бархата кожи лишь кончиками пальцев. Конечно, боль есть: она застыла в глазах, в душах, в сердцах людей. Минувший век забрал с собой так колоссально много. Однако, несмотря на то, что пока боль и не планирует никуда пропадать, сейчас, кажется, сжалившись, она более не разрывает на части, а перетекает в печаль, отзываясь тоской в воспоминаниях о чём-то ушедшем. Москва ныряет рукой под домашнюю футболку Питера. Оглаживает неспешно, крайне целомудренно, совершенно без намёка. Проходится по всё ещё слишком острым гребням рёбер, мимолётно приласкав впалый живот, пальцем прослеживает изгиб талии, нащупывает мелкие неровности кожи. Проходится дланью по спине, находя даже не мелкие, а весьма крупные неровности. Шрамы. Спина, как контурная карта, усеянная не знаками и координатами — ранениями. Бесчестные множество: маленькие от пуль, большие от осколков, когда-то вонзившихся в нежную кожу. Как часто Саша закрывал собой людей, бросаясь грудью на амбразуру? Боевые награды. Уже бледные, но всё равно слишком ярко проступающие на когда-то гладкой, фарфоровой коже. Миша знает обозначение каждой метки наизусть — выучил, обласкал каждый участок Сашиного тела, не совершенного, но всё такого же идеального и прекрасного. Любовно тычется носом куда-то в висок, зажмуривается, вдыхая аромат каштанового шёлка волос, щекой чувствуя мокрые дорожки на чужой скуле; прижимается крепко-крепко, стараясь разделить боль, показать, что находится не где-то там — "рядом". Напоследок Москва ещё раз проходится широким движением сверху-вниз по спине; отнимает руку, поправляя задравшуюся футболку. Открывает глаза, неизменно сталкиваясь с весенней грозой и хмурым небом в чужом взгляде. Саша смотрит так искренне и открыто, не тая горьких слёз о всех сожалениях прошлого. Не разрывая зрительного контакта, Миша в очередной раз притягивает запястья, держит цепко, через секундную заминку губами прикасается к _иным_ шрамам — следам слабости. Никакого отвращения, лишь горечь от того, что не уберёг. — Нужно больше времени, родной, — говорит, сам не понимая сколько таится в этом призрачном "больше", надеется лишь на то, что когда-нибудь Саша сможет избавиться от следов на своём теле; пережить это всё не только на словах. Питер, словно слыша мысли возлюбленного, аккуратно вынимает свою руку из чужой хватки, обнимает Мишу поперёк торса, кладя руку на перекрестье самых длинных шрамов под лопаткой. — Да, — улыбается тепло, в следующий миг перекидывая через Москву уже ногу, — вместе будем справляться. Тяжесть Сашиного бедра, как и тепло его тела безумно нравятся. Привычный мир и впрямь рушится. От Питера еле уловимо пахнет мятой и ярко выражено — жизнью; не то, что десятилетие назад, когда единственная трава, которой он мог пахнуть, была марихуана, а желание жить отсутствовало вместе с трезвостью. Миша так ярко улыбается, смотря на Сашу. Он согласен. Согласен приезжать каждые выходные; согласен называть Питер "mon soleil", вопреки его непониманию; согласен ласково будить по утрам, когда короткая стрелка на часах почти подбирается к двенадцати; согласен ходить на все-все интересующие Сашу выставки и балеты, и даже на ненавистные оперы; и да, согласен делить все горести пополам, помогая преодолеть трудности и жить счастливо дальше. Чем не клятва? Только нужна ли она? Читать друг друга по одному взгляду — полезный навык, который Александр отточил в идеале. Мишу хочется нежить, трогать, сжимать, раствориться в его тепле. Саша не отказывает своим желаниям, прижимаясь в мягком поцелуе к шее Москвы, распаляясь, добавляет язык. Скользит уверенно, но ничуть не грубо, через касания благодарит за то, что тот не оставил, за то, что помог обрести почву под ногами, вновь начать строить планы, за то, что Миша существует в принципе. Плакать хочется впервые за долгое время не от боли и одиночества, а от переполняющих чувств. Питер не то, чтобы волнует резкость перехода от драматичного разговора к тому, что происходит сейчас — единственное, что имеет значение — чужой зашкаливающий пульс под языком. — Тебе ночи мало? — Москва произносит чуть оторопело. Тяжело вмиг осмыслить всё то, что творит Романов, однако Мишенька соображает быстро, иначе почему тогда в его тоне сквозит доля игривости. — Тебя мало. И не врёт же. Вернувшийся Миша, как долгожданный подарок за все горести, выпавшие на долю Питера, за Сашину силу, смелость и стойкость духа; важен как оазис в пустыне для умирающего. Саша ловко перекатывается на бёдра Москвы. Зачем все эти условности, когда дышать получается через раз, когда утопаешь в раскалённом чувстве? Мишины руки обретаются на талии, держат крепко, и Питер точно уверен в том, что не упадёт. Чувство прожигает грудь, просится наружу. Саше думается, что он наконец-то может обличить его в слова. — Я так люблю тебя. Дрогнувшие ресницы открывают бескрайнюю морскую глубину. И Питер готов утонуть в этих водных просторах. Сейчас, как никогда ранее хочется верить, что прекрасное далёко не окажется к ним жестоко.