Дух из чащи

Выходил на крыльцо, за околицу, дальше – за реку, шел как будто на смерть, только злостью горели глаза: шел в недобрую глушь, где давно не ходить человеку, и не думал о том, приду ли я после назад. Закипали в душе кислотою обида и горечь, ногти рвали ладонь, кожа губ на зубах расползлась... Самому не суметь наказать виноватых в позоре – значит, сможет тот дух, чья в лесу безраздельная власть. На расколотый пень кое-как постелил полотенце, разложил те дары, что собрал и сумел донести. Не молясь, отдышался – уймись ты, проклятое сердце! Хватит рваться и биться, обратно не будет пути. Позабыл все слова, те, которые в мыслях готовил, резанул по ладони ножом, попросил – «Приходи!» – и он вышел на зов, усмехнулся, потребовал крови – дух недобрый и жуткий из страшных несказочных див. В камуфляже и грязи, в остатках изрубленной плоти, ухмылялся беззубо, в глазницах горели огни... В ту минуту стоял, сам себя забывая, напротив, и просил одного – чтобы в муках подохли они. Чтобы те, кто обидел, кто тронуть посмел для забавы, умирали и страшно, и долго – и знали, за что. Он спросил, почему, и потом подтвердил мое право, а потом он спросил, что за это отдать я готов, и назвал свою цену – три года прожить в этой чаще, своей кровью поить, согревать человечьим теплом. Что же... каждый, кто ищет, когда-нибудь, верно, обрящет – я дал слово, и он проводил меня в старенький дом. Дом был в чаще, заросший по крышу плющом и осокой, я шагнул за порог – а навстречу мне вышли коты – те, кого утопили, прогнали, забили жестоко... сгустки голода, меха, любви и ночной темноты. Я любил их, наверное, с первой же самой минуты, я их гладил, чесал, кровь от дичи мешал с молоком, и мне было плевать, не опасны ль они хоть кому-то, с ними было тепло и особенно как-то легко. И сказать бы про ужас, про призраков в тлене и гнили, про кровавые пятна на стенах, полу, потолке... Впрочем, кровь – да, была. Его-то ведь там и убили – в ту большую войну, о которой – ни слова ни с кем. Хоть полвека прошло, эта рана зажить не успела, до сих пор слышно взрывы, сигнальные видно огни... Я нашел его после – ну, то, что осталось от тела. Сам не знаю, зачем, но как только сумел – схоронил. Если с троп не сходить, не идти за порог до рассвета, жечь свечу в темноте и кровавых не ставить следов, то в лесу можно жить – и привыкнуть проделывать это, и почти что не помнить о том, как все делалось до. Человечьи законы пусты, ненадежны и зыбки, этот лес – перекрестие судеб, времен и чудес, он живет своей жизнью и он не прощает ошибки, он, как хищник, ждет крови – ведь всё ей пропитано здесь. На кровавой земле что иное подняться могло бы? Здесь завеса тонка, много бродит погибших солдат – тех несчастных, кому не досталось могилы и гроба, кто в смертях заплутал, в беспорядке несчастий и дат. Жить вот так, на границе, как будто ходить по-над бездной – ко всему привыкаешь, но в сердце живет холодок. Выйти рано с утра, воды зачерпнуть колодезной*, почесать стаю кошек, что вьются тенями у ног, растопить себе печь, не спеша приготавливать кашу, за которой в деревню неделю назад как сходил... Ну а дух... он, на деле, почти что нестрашный, если каждую ночь засыпать у него на груди. Мне его не судить – от него я не видел худого, то, о чем я просил, он исполнил в назначенный час, никогда не сказал ни единого бранного слова, и не знаю защиты надежней родного плеча. Он и брат, и отец, и, наверное, что-то, что кроме – мы сроднились сквозь смерть, через кровь и живое тепло. Проклинаю тот день, когда он умирал в этом доме – хоть и знаю теперь, что иначе и быть не могло. Говорят, не бывает добра, если не было худа – если б он не погиб, никогда бы не встретились мы, и гадать, почему только так, не хочу и не буду, остается беречь свое счастье, что взято взаймы. Обнимать – чтоб до хруста – его камуфляжные плечи, говорить обо всем, чтобы узнать, поделиться, успеть... Никогда не прощу, что он умер задолго до встречи. Никогда не смогу навсегда отпустить его в смерть.