Защити меня

Даша чувствует, как злится, когда Мила устанавливает свои правила в их комнате. Она чувствует злость, которая поднимается по венам вверх, оставляя свои чёрные следы, пачкая её ещё сильнее. Брови напряжённо сведены, а нога отбивает ритм, который понятен только ей. Блять, как же бесит вся эта напыщенность. Всё это превосходство. Тошно, можно блевануть? Тошнит и одновременно душит. Душит верёвка, которую Мила надела на шею Даши и тянет, когда ей только вздумается. А снять не получается. Даша готова на стенку лезть от своей агрессии, а Мила пользуется этим, натравляя её на всех. Даша клыки показала Миле, да так, что та её чуть не задушила прошлой ночью. Но… Хочется встать и въебать, чтобы Мила поняла, где её место. Такие, как Грац должны ходить под подошвой Даши. А не наоборот, Даша не должна сидеть, стоять, лежать и всю эту хуйню выслушивать. Мила, блять, не должна устанавливать свои правила. Она не должна сейчас сидеть на кровати и рассказывать про свои судимости, как о чём-то ахуенном. Как о чём-то, чем стоит гордиться. Но она это делает. Она упивается страхом девочек, она чувствует их покорность. Они как щенки на поводке, но Даша не хочет больше сидеть сложа руки. Хватит. — Ну а потом, я, короче, въебала ей и помахала пистолетом перед еблетом. Ну и эта шлюха съебалсь и накатала заяву, — отвратительно. Как таким дерьмом можно гордиться? А Мила гордится и выставляет это всё, как то, из-за чего её нужно уважать. А то ещё тебе перед ебалом помашет пистолетом. А эта конченая может. Она всё может. Вся комната ссытся с неё кипятком. Лиза, которая кричала, что она невъебенно крутая, сразу присела и сложила голову к коленям Милы. Она самовольно на свою шею надела ошейник, и готова броситься на всех, только бы её не трогали. Только бы ей не сделали больно. Мерзко. Как же это всё мерзко. Почему Дашу не поселили в другой комнате? Если Мила не заткнётся, то Поцелуева ей въебёт. И похуй, что по массе Грац её вывезет и может забить до смерти. Поебать, когда это Даша не шла на риски? Она всю свою жизнь выгрызала себе место под солнцем, выгрызала себе силу и власть, чтобы её боялись. Вот только в начале не получалось, и часто Даша валялась где-то в подворотне и харкала кровью. Харкала кровью и думала, что это не конец. Раз она жива, то она встанет и разобьёт еблет тому пидору. И она встала, и она разбивала, и ей это приносило удовольствие. Ей нравилось слышать хруст костей, ей нравилось слышать стоны боли. Ей это доставляло удовольствие. И её это привело сюда. Получается, Даша тоже мерзкая? Тоже отвратительная? Может быть, девочки общаются с ней только лишь потому что боятся её? Да не, бред. Она не такая конченая, как Грац. Даша ушла в свои мысли дальше, даже не замечая, что Мила заткнулась. Грац по-хищному смотрит на Дашу, что расположилась на кресле и смотрит в одну точку, периодически моргая. — Поцелуева, чего затихла? Я тебя несколько раз звала. Хули не отзываешься? — Рычит. Глаза опасно заблестели, выдавая злость и презрение, что плещется внутри и готовится вырваться наружу, только дай сигнал, и она спустит всех своих собак, чтобы те перегрызли глотку Даше, и чтобы та захлёбывалась кровью. А Мила будет наблюдать и облизывать губы, упиваясь беспомощностью Поцелуевой. Она хочет вывернуть её душу наизнанку. Она единственная замечала, как плечи Даши вздрагивают, когда психолог обращается к девочкам, что сидят рядом. Она думает, что никто не замечает… ах-ха, наивная дура, которая строит из себя хуй пойми кого, а сама трясётся перед уроком психологии. Боится, что её история прозвучит из её же уст и все узнают. Дура, какая же она дура! Ну ничего, Мила сейчас всё сама узнает, надавит, ударит, если надо. Но узнает, узнает, что хранит Даша внутри себя. Ей хочется посмотреть на чужое дерьмо, ведь её все видели, а это, сука, нечестно. Она хочет почувствовать ещё больше власти. — Слышь, я к кому, блять, обращаюсь? Долбоёбка. — Зовёт Мила, а у самой уже вместо злости вспыхивает в глазах азарт. Она пододвигается ближе к краю кровати. Она хочет видеть все эмоции, что будут проскальзывать на лице Даши. В комнате тишина, которую прерывает тиканье часов. Даша наконец переводит взгляд на Милу и кривит губы от мерзости, что испытывает под кожей, что так и тянет, чтобы убежать, как последний трус. Рука подпирает голову, а в глазах читается чистая незаинтересованность в дальнейших словах Грац. Мысли резко перешли от самобичевания к якутке, которая находится сейчас в другой комнате, с гематомой на лице. Чёрт, Даша так и не извинилась. Якутка не заслужила того шквала, что Поцелуева на неё выплеснула. Да, Даша хотела сделать ей больно, но теперь хочет за эту боль извиниться, чтобы потом не было доёбов. Она первый раз хочет извиниться за свои кулаки, что били и приносили ей удовольствие. Что били в одну точку, что били, пока её не оттащили. Но сейчас стало ясно, что Даша проебалась. — Нахуя зовёшь? Или тебе не хватает аплодисментов о том, какое у тебе было пиздатое прошлое? — Спрашивает Даша, хотя хочет уже встать и уйти. Встать и уйти в чужую комнату, схватить Макарову за руку и утащить в ванну, чтобы поговорить один на один. — Поцелуева, не выёбывайся, а то я быстро покажу тебе место, и так, что ты не сможешь даже потом своё личико показать кому-либо. — И ведь не врёт. Пальцы сжимаются в кулак, но быстро расслабляются, вспоминая свою ранее поставленную задачу. — Но ладно, хуй с ним, пропущу твою еботу мимо ушей. У меня разговор есть. — Меня это не интересует. — Тянет Дарья, пока вальяжно встаёт с насиженного места. В её голосе скользят холодные нотки. Мила тут же встаёт следом, и начинает подходить к Поцелуевой. Та же запускает в свои волосы руку, делая причёску ещё более неаккуратной. На ней уже надета пижама, в которой ей безумно некомфортно. — Поцелуева, я твоего мнения не спрашивала. Хочешь или нет — меня не ебёт. — Говорит Грац, а у самой уже кончики ушей начинает краснеть от злости, которую она испытывает. Она уже готова спустить своих собак с цепи. В голосе слышатся победоносные нотки. — Как жаль, что мне похуй, — говорит Даша, с явным превосходством. Смотрит слишком самоуверенно. Губы складываются в ухмылку, которую Грац хочет стереть своим кулаком. — Девочки, давайте уже спать. Завтра у нас будут испытания. Я считаю, что лучше уже сейчас лечь, чтобы выспаться, — разрезает тишину Диана своим голосом, который показался непривычно громким. Адаменко тихо встаёт с чужой кровати, и уходит на свою. Всё-таки, если Даша и Мила будут пиздиться, то не хочется, чтобы и ей ненароком прилетело. — Ебало завалила, Барби, — поворачивает свою голову Мила, и проговаривает слова с явной агрессией. Она их выплёвывает, как яд. Даша уже разворачивается на пятках, и хочет выйти из комнаты, как вдруг в неё прилетает подушка. — Ты в край ахуела? — Рокочет Даша, и подходит ближе к Миле. Взгляд у неё цепкий. Она смотрит, а пальцы уже трясутся и сжимаются в кулак. Грац только этого и добивалась. — Мне вдруг стало интересно… — пропуская мимо ушей недовольство Даши, проговаривает Мила. — Почему ты стала такой бешеной? Почему стала драться? — Спрашивает Мила, проводя пальцем по подбородку. Сейчас, сейчас она всё узнает. — Тебя ебать не должно. — Отвечает холодно, и с плохо скрываемой агрессией. Даша не хочет сейчас кривить душой, не хочет выворачиваться наизнанку перед Милой. Не хочет вспарывать свои старые раны сейчас. Не хочет, чтобы с её прошлым играли. Только не сейчас. — Дашка, видимо, жизнь тебя вообще ничему не учит, я ведь и въебать могу за такие слова, — усмехается обладательница татуировок, и встаёт вплотную к Поцелуевой. Клыки обнажает. А Даша знает, что та не шутит. Она знает, что ей сейчас прилетит и поэтому она уже готова давать отпор. Что ж, видимо Мила не узнает в этот раз, что же у Даши за дерьмо в душе, та его прячет. У Грац улыбка появляется на губах, да такая, что хочется спрятаться. А у Даши наоборот. Она губы стискивает в тонкую нить. В глазах не видно страха, скорее холод. Голубоглазая не боится Милы, она это давно поняла. Не боится, но и понимает, что проиграет. Проиграет, ведь у неё за спиной уже стена, ибо Мила наступает, а Даша отходит, хаотично придумывая тактичный план отступления. Она готова драться, но у неё были совершенно другие планы. А у Грац по-прежнему улыбка, которую та плохо скрывает. — Боишься? — Спрашивает, но ответ уже заранее знает. — Нахуй сходи, — раздражённо фыркает Даша. Удар. Поцелуева всегда старается бить первой, чтобы выиграть себе немного времени. Второй удар, бьёт чётко в нос, в руку отдаёт резкой болью, но ничего. Уже привычно. Мила не собирается позволять Даше себя избивать. Она наконец спускает своих собак с цепи, и те начинают свою игру. Грац перехватывает руку, которая летит ей прямо в лицо и припечатывает её к стене, второй рукой она бьёт Дашу по рёбрам. Поцелуева зажмуривает глаза, и сквозь зубы выпускает воздух. Свободной рукой она старается бить Милу по животу, чтобы та ослабила хватку на её правой руке, но она наоборот усиливает. Даша уверена, что завтра там будет синяк, похожий на наручники. Мила бьёт ещё раз, и ещё раз по рёбрам. Ногу ставит меж ног Даши и сильнее давит Поцелуеву к стене. По лицу течёт кровь, но Мила даже не думает останавливаться. — Блять, Диан, позови кого-нибудь! Она же её сейчас убьёт! — Кто-то кричит, но Даша не может понять, кто. Всё слышится, как из-под воды, в ушах стоит лёгкий звон, а боль только усиливается. — Какой, ты говоришь, тебе нравится оргазм? Насильственный? В одиннадцать, наверное, был кайф. — Мила приближается к Даше вплотную и шепчет прямо в губы. Только спустя пару секунд до Поцелуевой дошёл смысл слов. В глазах Милы чистое удовольствие и наглость. Она нашла больное место. Она будет давить, пока из раны будет течь гной. Больно. Чёрт. После своих слов, Мила бьёт точно в нос и отходит, плюя под ноги Даши, как последней шлюхе, что была на многих членах. Из разбитого носа течёт кровь, а после слов Милы хочется убиться. Как же унизительно. Её прошлое используют против её самой. Даша поняла, что дело — пиздец. Поэтому поднимает свой взгляд на Милу, и улыбается натянутой улыбкой. Удар от Даши прилетает Миле точно в колено. Грац стонет от боли и, прикусывая нижнюю губу, оседает на пол. Поцелуева хочет ей вырвать язык, чтобы та больше никогда не говорила всякую хуйню про неё. Она хочет, чтобы та больше никогда не поднимала свой взгляд в её сторону. Поэтому она подходит, и беря Милу за волосы, бьёт ещё раз. И ещё раз. И ещё раз, бьёт пока Мила не поднимается и опрокидывает её на пол, больно прикладывая лопатками к полу. В голове опять противный звон, мысли рассыпаются в пыль, которую она когда-то нюхала. Грац садится сверху и мерзко улыбается. Она снова показывает своё превосходство над Дашей. Она снова её нагнула. Поцелуева пытается прикрыть лицо, пока Мила бьёт. Удары приходятся точно по лицу и по рукам. Во рту ощущается вкус металла, нос уже давно разбит и кровь пачкает пижаму, которую Даша ненавидит. Лиза на это всё смотрит и понимает, что лучше будет подсосницей, нежели станет также валяться на полу, захлебываясь кровью. Нахуй надо. Она пришла меняться, а не быть ещё раз жертвой. Спустя пару секунд, Макарова переводит взгляд на дверь и видит, что та открывается, и в неё забегают девочки из другой комнаты. В их глазах стоит чистое удивление, а у некоторых страх. Страх не за Дашу, нет, страх оказаться на её месте. Некоторые так и остались стоять в проходе, не решаясь пройти дальше. Айылаана и Карина подбежали, начинают снимать Милу с Даши, которая уже перестала сопротивляться, и пыталась оставаться в сознании. — Животное! — Кричит Айылаана, пытаясь столкнуть Милу с Даши. Хоть у них и с Поцелуевой есть одно нерешённое дело, но вдруг стало её жалко, жалко не в том смысле, что «о боже, бедная девочка», а в том, что бить человека, который уже лежит и не сопротивляется — низко. Макарова не знает предыстории, но уверена, что такое зверство не должно поощряться. Карина хватает за руку Грац, останавливая её от очередного удара. — Съебитесь, курицы! Хули вы припёрлись в нашу комнату?! — Кричит Мила, пока её сталкивают с Даши, пока ей руки заламывают и припечатывают к полу, держа голову, чтобы та не вырвалась. Поцелуева руки от лица убирает, и пытается встать. Тело нещадно болит, голова кружится, а дышать становится с каждым движением труднее. Диана подбегает и пытается помочь, но та её отталкивает. — Я сама, — тихо хрипит Даша, ведь не привыкла чужую помощь принимать. Не умеет. Да и не хочет слабой показаться перед всеми, нахуй надо? Брови съезжаются, выдавая, что Даше больно, но никто не смотрит. Больно так, что хочется скулить, как щенок. И не важно: больно физически или морально. И там и там всё кровит. Пока поднимается, она неудачно опирается на кровать и губу прикусывает от боли, чтобы не застонать. Айылаана подходит к ней и руку подаёт, чтобы та за неё ухватилась. — Не строй из себя альфача, блять. Я же вижу, что тебе больно. Дай мне руку и я тебя отведу в ванну. — Говорит тихо, чтобы никто не услышал. В глаза Дашины смотрит, в такие ярко голубые. В таких можно и утонуть. Но не сейчас, сейчас нужно помочь, и не думать о чем-то другом. Поцелуева неуверенно смотрит, и робко протягивает руку. Всё-таки, нужно научиться принимать помощь. Да и на них сейчас никто не смотрит, можно показать минутную слабость только одному человеку. Это кажется правильным. Кажется, будто так и нужно. Пальцы Макаровой аккуратно хватают Дашу, и позволяют той опереться на себя. Возможно, потом Даша будет ненавидеть себя за это, но это будет потом, сейчас хочется, чтобы ей помогли. Айылаана поддерживает Дашу, пока та делает неуверенные шаги, она старается не сильно опираться на Макарову и идти самостоятельно, но выходит из рук вон плохо. — Крепче держись, я удержу тебя, — шепчет Айылаана в ухо Даше. Спина покрывается мурашками, которые стали бегать туда-сюда. На губах у Поцелуевой появилась улыбка, которую та постаралась быстрее спрятать. Всё-таки, ей такого никогда не говорили. В животе появилась бабочка, что стала летать, вызывая смущение. Заходя в ванную, Айылаана сажает Дашу на край ванны, а потом удаляется, чтобы найти аптечку. Найдя всё, что ей было нужно, она возвращается к Даше. Та сидела там же, где её оставила Айылаана. Сидит и смотрит в пол. Стыдно. Стыдно за то, что в первый день избила Макарову, а в итоге та ей помогает. Стыдно за то, что не смогла дать полноценный отпор Миле и валялась на полу, как когда-то раньше. Стыдно. Просто стыдно. Возможно, Даша бы поплакала, если была бы одна. И если бы она разрешила себе, но она всегда запрещает. Не нужно ей этого. За детство все слёзы выплакала, её за них били, мол, ноет из-за всякой хуйни. — Покажи нос, — говорит мягко, будто с раненным животным разговаривает и боится, что тот взбесится. — Я обработаю, — хотя нет. Интонация совершенно другая, она не боится Дашу. Поцелуева взгляд свой поднимает, и встречается с чужим взглядом, который пробирает до костей. Она выдерживает зрительный контакт, будто бы у них игра в гляделки началась, но никто не предупредил. Айылаана поворачивает голову, прерывая их своеобразную игру, и тянется к ватке, чтобы начать свои махинации с чужим носом. Касания лёгкие, будто бабочка порхает с цветка на цветок, аккуратно проводит ваткой, смоченной в спирте, а позже прикрепляет пластырь. — Подними верх. — Просит, а у самой кончики ушей покраснели от такой просьбы. — Нет. — Тускло отвечает Даша, поднимаясь на ноги. — Нахуя помогла? — Интересуется. Правда ведь интересно. Бросает настороженный взгляд в сторону Айылааны. Макарова думает, что Даша упрямая. Вроде принимает помощь, но колючки свои выставляют там, где не надо. — Даже такие, как ты, не заслуживают такого отношения. Она тебя пиздила, а ты даже не сопротивлялась. — Отвечает уклончиво, потому что сама пока не разобралась в себе. И сама задаёт этот вопрос. Даша осматривает свою руку брезгливым взглядом, и отходит к раковине, чтобы помыть. Она ощущает себя грязной. Включает воду, и начинает тереть костяшки правой руки, рана щиплет, но та продолжает. Больно или нет — не важно. Она потерпит. Айылаана собирается уже выходить из ванны, ведь всё, что она могла сделать, она сделала. Но её останавливает слабый отклик. — Прости за первый день, — говорит, и даже не смотрит, боится встретиться с насмешкой во взгляде чужом. Боится, что её на смех поднимут, но этого не происходит. Слышит только усталый вздох и: — Я подумаю. Дверь хлопается. Вода выключается и Даша остаётся наедине с собой. И она поняла для себя, что если надо будет, она ещё раз извинится, чтобы побыть с Айылааной один на один. Уж слишком комфортно было рядом с ней. Уж слишком было ощутимо чувство безопасности рядом с якуткой. Макарова подходит к кухне, и осознаёт, что простила эту дуру, когда увидела, что ту Мила пиздит, а та только прикрывается. Она её простила, и она поняла, что не хочет давать Дашу в обиду. Даже если Поцелуева её сильнее. Но сейчас Айылаана увидела перед собой не бешенную девушку, а побитую собаку, которую хочется согреть.

Она так и сделает…