Туман

      Сатору вглядывается в каждый темный затылок. Задерживает взгляд на каждом одетом в черное и пристально следит за всеми монахами. Он не может прекратить и каждый раз оборачиваться видя шишку из темных волос на затылке.       Он смотрит, смотрит, смотрит.       Он лучше всех знает, что в этом нет никакого смысла. Сугуру не появится среди прохожих, не помашет ему рукой, не подойдёт и не бросит какую-то колкость. Сугуру уже как два года мертв. И Сатору не может прекратить винить себя, не может перестать думать, переключится. Он каждый раз возвращается в тот день. Мог ли он поступить иначе?       Спасти. Спасти. Спасти.       Сатору от себя тошнит. Он – сильнейший. Но не смог уберечь своего лучшего и единственного друга от разрушения. Он учится жить с грузом вины. Но снова и снова вглядывается в чужие спины и затылки.       Сугуру мертв. Мертв. Мертв.

*****

      Город утопает в тумане, его можно зачерпывать в банки и рассматривать эту мягкую взвесь. Она оседает каплями на лице и пальцах. Пробирается куда-то под кожу, холодит кости и легкие. В мороси можно кутаться и прятать самые страшные тайны.

«Я устал по тебе скучать»

      Сатору затягивается, дым дерет горло и покалывает губы. Туман клубится у ног, как древний змей, а редкие машины выхватываю сумрачные тени. Он выпускает дым изо рта и носа. Зажмуривается и надеется раствориться и стать его частью. Разбиться волной о скалы и осыпаться каплями на чужое лицо, пальцы, плечи.

«Знаю что все. Знаю, что поздно. Ты не дождался. Я не успел»

      Что-то тревожное скребет в подреберье и стучит в подкорке. Он снова тянет горький дым, бумага шипит от огня и влаги, но все равно поддается тлению. Тревога стучит набатом в ушах, бьётся волнами в грудине, раздирая солью до мяса и открытых ран.       Шаги вторят набату в голове, рассеивают туман и неизбежно приближаются, а с ними и нарастающее чувство тревоги. Сатору ловко отбрасывает окурок, заставляя его крутится и рассыпаться мелкими искорками. Он падает к чужим босым ногам и прекращает свое вращения, окончательно рассыпаясь остатками табака. Ему не нужно поднимать головы или открывать глаза, чтобы точно знать кому принадлежат босые ступни.       Мурашки бегут по спине, кусают где-то у самого роста волос и покалывают кончики пальцев. Дымка окутывает чужие ноги и на секунду кажется, что и они состоят лишь из нее, только никуда не исчезают.       Сатору медленно стягивает повязку и поднимает голову, скользит взглядом по темным брюкам, черной рубахе и только после переходит к лицу. Глаза два темных омута, задержись и захлебнешься. Бледную кожу исчерчивают шрамы, один из них разрезает лоб, другой щеку. Темные волосы слегка вьются на концах и спадают на плечи.

«Никогда не скажу тебе прощай»

      Сугуру горбится и смотрит в ответ с усталой обреченностью. Он переминается с ноги на ногу, ещё больше разгоняя туман вокруг себя и прячет руки в карманы. Мелкая взвесь воды словно доставляет ему физическую боль и он не пытается подойти ближе. Он стоит на пороге черного проема и туман против воли проникает внутрь.       Сатору втягивает воздух полной грудью и он дерет горло не хуже сигаретного дыма и пьянит сильнее никотина. Он берется за чужой локоть и ведет его обратно в дом, закрывая за собой дверь. Сугуру все ещё немного хромает, а правая рука пока не приобрела полную подвижность и до сих пор покрыта бинтами, которые прячутся под рукавом.

«Моей огромной любви хватит нам двоим с головою»

      Сатору нарушил с десяток правил, предписаний, законов и кто бы знал чего ещё. Приказ на его казнь до сих пор никто не выдал, только потому что это ещё не обнаружили. И, возможно, потому что он сильнейший. Никто не знал, что тело Сугуру Гето пропало и тем более никто не догадывался, что сам шестиглазый приложил к этому руку.       Прежний Сугуру обязательно бы говорил, что он снова эгоистичен и действует только в своих интересах и Сатору бы даже не пытался спорить. Он не помог ему, когда должен был, не заметил изменений, сам отдалился и теперь не собирался терять шанса, который для себя создал.       Сугуру все помнил, но после смерти растерял почти весь энтузиазм и по большей степени был ко всему безразличен. Было непонятно связано это с тем, что он до сих пор испытывал боль или в нем все-таки что-то переменилось после воскрешения. Сатору хотелось спросить на прямую, но он держал эти вопросы при себе, возможно, потому что не так уж и хотел услышать ответы.       – Холодно. – Сугуру поджал пальцы на ногах.       – Ты почти на улицу вышел босиком. – Сатору устроился возле его ног.       – Сегодня просто холодно. – Сугуру прижался спиной к стене. На его футоне было несколько одеял и полный беспорядок, оставаясь один он сильнее кутался.       – Скоро зима. – рассеянно пробормотал Сатору, разогревая пальцами его ступни и поднял голову, чтобы встретится с темным омутом глаз.       – Не думал, что это окажется и вправду проклятием. – Сугуру подался вперед, сокращая расстояние между их лицами.       – Что именно? – Сатору не двигается, лишь слегка приоткрывает рот.       – Твоя любовь. – Сугуру закрывает глаза и осторожно касается его губ своими.       Это проклятие с которым ни один из них не сможет справиться, да и хотел ли кто-то из них этого по настоящему хоть раз.       Сатору позволяет эти невесомые, неспешные прикосновения к губам, щекам, носу. Гето целует его в оба глаза и прижимается носом к виску. Они какое-то время сидят безо всякого движения, пока Сугуру не начинает заметно морщится из-за неудобной позы и первый разрывает контакт, слегка отодвигаясь.       Годжо поглаживает его по ногам, а после поднимается, стягивает с себя форму и наконец-то переодевается в домашнее. Он заученным движением ставит чайник, разогревает еду и неизменно накрывает две порции. Поздний ужин проходит за обсуждением учеников и всего того, что происходит вокруг Сатору, потому что для Сугуру мир сжат до размеров их маленького дома.       У него есть пара небольших комнат, с надоевшими видами из окон, из-за чего он почти перестал раздвигать шторы. Не то чтобы он жаловался. Он вообще на мало что жаловался, потому что не мог прочитать своего друга. И до конца не знал, зачем Годжо его воскресил и как долго продлится эта его благодетель и что он планирует делать потом, когда все раны Сугуру заживут. Ведь он был мертв для совета, своих последователей, да и для всего мира.

«Все хорошо. Но мне не хочется ничего»

      – Сугуру. – Сатору разбивает затянувшееся молчание и смотрит пристально, не сводя своих бесконечно голубых глаз.       – Сатору.       Сугуру вторит ему, слегка подается вперёд, стараясь полностью отразить его позу. Он чувствует что все шесть глаз всецело направлены только на него. Смотрят. Смотрят. Смотрят. У Сугуру по спине бежит холодок, руку начинает колоть, а в голове зарождается боль. Он сдается первым, разрывает зрительный контакт, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу и жмурится. Боль распускается как ликорис, медленно впиваясь тонкими лепестками.       – Ты бы хотел вернуться? – вопрос доносится словно из под слоя воды.       – Куда? – Сугуру трёт лицо ладонью и смотрит на Сатору, – К обычной жизни? Своим идеям об уничтожении людей? В могилу? Куда? – он выпаливает первое, что приходит в голову и снова жмурится, надеясь унять боль.       Сатору молчит, сверлит его взглядом, но потом вдруг расслабляется, отводит взор своих глаз, ослабляет влияние и смеётся. Выходит чуть более нервно, чем он планировал, но он закатывается, откидывается на стул и задирает голову.       – Сугуру… мой, славный Сугуру. – Сатору утирает слезу у глаза. – К жизни со мной.       – Я и так с тобой. – Сугуру убирает руки от лица и опирается локтями на стол. – Всегда был.       – Не вернешься к своим идеям? – теперь Сатору зеркалит его позу, подкладывая ладони под подбородок.       – Если честно, мне ничего не хочется, после того как ты меня воскресил. Я не хочу драться, я не хочу работать на совет…. – Гето слегка морщится, боль все ещё простреливает голову. – А чего хочешь ты?       Годжо снова молчит, изучает реакцию, окружение, защищает этот старый дом от любого воздействия и лишнего шороха. И смотрит не отрываясь, словно ищет подвох в каждом слове. Сугуру даже слегка обидно за такое недоверие, но лишь слегка, где-то в той части себя, которая ещё злится за то что он сильнейший и недосягаемый.

«Нам ещё не пора. Возраст наш слишком юн. Как я хочу вернуть этот святой июнь»

      – Я хочу чтобы были ты и я… – Сатору закрывает глаза ладонями.       И Сугуру вздрагивает, он впервые видит своего друга таким сломленным. Не избалованным дьячком великого рода, а отягощенного огромной силой подростка. Которому всегда не хватало того, кто бы его понимал и поддерживал. Он поднимается со своего места, обходит стол и обнимает Годжо, кладет свои ладони поверх его и упирается подбородком в его макушку.       – Я с тобой. – Гето прижимается к его спине.       – Я с тобой. – Годжо расслабляется и сплетает с ним пальцы.       Они оба застряли в том чертовом июле.