один на один с лесом и местью

Нет леса хуже.

Прославлен он смертями

На склоне Фуджи…

Аокигахара,

японский сонет

¡_¡_¡_¡_¡

      Одиннадцатого апреля 1997 года Ли Минхо пропал без вести.       Аокигахара — лес самоубийц. Одно лишь название заставляет нервно царапать собственную кожу.       Минхо не царапался — просто до зуда на пальцах хотел туда попасть.       Двадцатилетний японец, живой сборник энциклопедий про маньяков и страшилок на ночь, — можно раскромсать на страницы и листать — вместо завтрака жевал и проглатывал новые строчки в очередной криминальной статье.       Каждое утро Чан начинал с раскопок мозга, недоумевая, как он умудрился влюбиться в соседа по съёмной квартире и что он нашёл такого в этом вечно катающемся клубке из грёз о работе патологоанатомом, расследований уже давно пылящихся преступлений и вскрытий зданий-мертвецов.       Сам Чан терпеть не мог ничего связанного с трупами и ужасами, пусть и был на три месяца старше.       Одиннадцатое апреля 1997 года он не забудет никогда.       — Смотри! — крикнул Минхо со всей дури. У Чана, стоящего за его спиной, наверняка выскочила из тела душа. — Тут пишут про Аокигахару! Нашли нового самоубийцу!       — Дурак, чего орёшь так, я чуть кофе не пролил, — пробурчал Чан, ставя чашку на стол, хранилище газетных обрывков, где ютились шнурки от кроссовок, кофейные пятна, клейкие заметки, цветные зажигалки, залитые кофейной гущей спички, мармеладные коты в жестяной банке и бесчисленные булавки, которыми Минхо скреплял всё это вместе, и обнял Минхо со спины, целуя макушку, взъерошённую от волнения и похожую на разорванный хлеб.       — И что? — спросил Чан, не подозревая, что за этим последует.       — Мы просто обязаны съездить туда! — гордо ответил Минхо, бросив газету на стол. Чуть не отправил чашку с кофе в очередной полёт.       — Ты спятил? — Чан чуть не грохнулся на пол вместе с Минхо и стулом.       — Да ладно тебе! Давай съездим, трупы поищем, — улыбнулся Минхо, развернувшись к Чану лицом. Голос его был слегка хриплым, приятным, шершавым, как кофе.       — Ненормальный! — возмутился Чан, пытаясь оторвать от себя прилипчивые сахарные руки.       — Скотина ты бесчувственная, ну хотя бы просто на экскурсию, — тот надул губы, которые Чан так любил целовать.       Пришлось сдаться.       — Ладно, ладно, поедем, — недоверчиво согласился Чан, сдерживая улыбку, погладил чернильные рёбра любимых ладоней и продолжил, предупреждая радостные вопли и предстоящий разгром: — Только никаких трупов.       За свою трусость несмертельно получил кулаком в плечо. Мог бы и убить — Чан бы позволил.

¡_¡_¡_¡_¡

      Таксист поёжился, узнав пункт назначения, то ли от утренней прохлады, то ли от страха.       Все два часа путешествия Минхо бесконечно щебетал от счастья, прыгал резиновым мячиком от одного окна к другому. Его не сдерживал даже ремень безопасности вкупе с крепкими руками Чана.       Подъехав ко входу-пещере, где поблизости плескалось озеро, такси фыркнуло и заглохло.       Чан и даже Минхо затихли. Лес встретил их непривычной суровой тишиной и сырым отсутствием солнца. Даже птицы здесь не пели. Просто умирали.       Табличка у входа кричала от ужаса:       «Подумайте ещё раз о своей жизни, родителях, братьях, сестрах и детях. Не страдайте в одиночестве, пообщайтесь с кем-нибудь».       — Ты уверен, что нам стоит туда идти? — шепнул Чан, словно бескрайние, непроглядные, бесчувственные деревья с фантомными глазами могли слышать.       — Абсолютно, — Минхо сиял, будто его начистили до блеска. Единственный источник света в этом древесном погребе.       Дороги сплетались в лабиринты, деревья обвивали друг друга ветвями, стояли плотной стеной, посылали ветер на все четыре стороны. Чан внимательно запоминал путь.       Повсюду немо кричали таблички.       Песчаные аллеи завели их в самую глушь. Здесь отчётливо скреблись под кожей легенды, смерти, печаль и одиночество.       — Скучно, — заныл Минхо, повиснув на плече Чана. Вдруг, заметив что-то в чаще, побежал внезапно и безрассудно.       — Минхо! — Чан позвал его, но тот уже не слышал. Тревога застёжкой-липучкой проехалась по горлу. — Минхо, стой!       Пришлось наступить себе на шею и сойти с безопасного пути — догонять неуёмного придурка, бегущего прямиком в пасть неизвестности.       — Там верёвка! Наверняка, что-нибудь интересное найдётся! — задыхаясь, кричал за спину Минхо, сверкая резиновыми пятками.       Чан болтался по корням и ветвям, молясь всем японским богам, чтобы Минхо не ступил разгорячённой ногой в одну из ям, хищно таящихся под древесными зарослями.       Наконец тот остановился. Чан чуть не влетел в его спину, всё же задев носком ботинка небольшой корень.       Пусто. Верёвка неподвижно висела на ветви, как мёртвая змеиная кожа.       — Ты совсем с ума сошёл?! — запоздало закричал Чан, разворачивая Минхо за плечи и безостановочно тряся его, как яблоню со спелыми яблоками. — Ты же обещал!       — Да я сдохну скорее, чем найду здесь что-нибудь! — отчаянный вопль прорезал густую тишину. Та зазвенела в ушах.       Чан болезненно смягчился, смотря в глаза, в которых скреблись кошки.       — Минхо, ты же не маленький, должен понимать, что нельзя так делать, — объяснял он, как маленькому, обнимал расстроенное лицо ладонями и целовал в губы. Сладко.       Минхо замурчал и мелькнул внутрь языком.       Странно было целоваться среди сурово молчащих деревьев, сырости и полумрака. Но сладко. Почти сахарно.       Послышались чьи-то шаги. Минхо отскочил от Чана, превратившись в слух. Чан превратился в зрение.       Из зарослей вышел человек, держа в руке что-то блестящее железом.       Нож.       Парни насторожились. Напряжение в мышцах постепенно достигало предела. Мужчина не был маньяком — он был мертвецки пьян, шатался и беспрестанно что-то бормотал. Когда-то опрятный, накрахмаленный костюм висел на плечах криво, как на проволочной вешалке.       Он не видел невольно спрятавшихся во мраке Чана и Минхо: его взгляд бесцельно бродил по ветвям и почве. Безжизненный и пустой, словно в тёмных, мешковатых, гниющих бессонницей глазницах вращались мутные стёкла.       Произошедшее в следующую секунду навсегда врезалось в память, прошло по сознанию остриями бензопилы и оставило глубокую борозду.       Человек полоснул лезвием по горлу. Одним движением пьяной, но твёрдой руки разрезал ткани, — послышался треск, словно кто-то над ухом порвал игрушку.       Мир заалел.       Багровая ртуть брызнула фейерверком, разлетелась на крошечные фотоны и окрасила листья, корни, одежду и волосы, похожие на разорванный хлеб.       — Блять! — вскрикнул Чан, готовый вывернуть наизнанку все органы, лишь бы забыть увиденное, и схватил Минхо за руку.       Та безвозвратно выскользнула.       Чан бежал на энергии ужаса. Невыносимого ужаса, от него кровь застывала в венах термопастой, вместо того, чтобы поступать в напружиненные мышцы.       — Быстрее, Минхо, не отставай!       Что-то попало под тяжёлую ступню и чуть не согнуло ногу в обратную сторону. Коленная чашечка чудом осталась цела, но злопамятно болела.       Минхо что-то крикнул, но Чан не расслышал, продолжил бежать, бежать, бежать, отталкивая собственные кучерявые волосы и думая, что это верёвки. Лёгкие выкручивало наизнанку, что-то сжимало желудок и кидало вверх-вниз, дыхание превратилось в железную стружку, пружины в ногах сгибались и шатались, как гнилые ходули, не слушались и гнулись.       Чан думал, что умирал.       Вдали показался дорожный просвет, и он последним рывком вырвался из кошмара.       Почти.       Минхо рядом не было.       — Чёрт! — Чан практически прокусил кулак, вгрызшись в костяшки. — Минхо! Минхо, это не смешно, мать твою, выходи!       Ответом витало в воздухе молчание. Тяжёлое, глухое, оглушающее, звенящее в ушах безмолвным криком табличек.       — Минхо! — крик растворился в густом воздухе и потерялся где-то в лабиринтах бесчувственных стволов.       Чан не решился вернуться туда в одиночку.       Патрульные нашли всё, что угодно: маленькую девочку, повешенную на новогодней гирлянде заботливой матерью, женщину со вспоротым животом и нехваткой зубов, мужчину с перерезанным собственными руками горлом, ещё шесть безжизненных тел — только не Минхо.       Только не того, чей голос Чан так любил слушать, чьи губы так любил целовать до сахара на языке, чьи волосы так похожи на разорванный хлеб.       — Ничем не можем помочь, очень сожалеем, — развели руками патрульные спустя долгих, режущих душу и память шести часов. — Возможно, господин Ли Минхо вышел где-то с другой стороны.       Чан им не верил, но изо всех сил старался удержать на спине крылья надежды, грозящиеся развалиться в любую секунду. Он связывал их шнурками и скреплял булавками, готовый в любой момент прыгнуть в пропасть и поджечь их цветной зажигалкой с газетными обрывками.       Он бесконечно чего-то ждал, беспрестанно искал, высматривал, прислушивался, сканировал каждого встречного и с каждым разочарованием отрывал от крыльев по одному окровавленному перу.       Одиннадцатого апреля 1997 года Ли Минхо пропал без вести.

¡_¡_¡_¡_¡

      Пять лет, по ощущениям, — пять маленьких вечностей.       Глядя куда-то сквозь их с Минхо фотографию, осматривая белый от пыли стол, хранилище газетных обрывков, где ютились шнурки от кроссовок, кофейные пятна, клейкие заметки, цветные зажигалки, залитые кофейной гущей спички, мармеладные коты в жестяной банке и бесчисленные булавки, которыми Минхо когда-то скрепил всё это вместе, Чан сглотнул угловатый комок и встал с кровати, одна половина которой до сих пор пахла кофе.       Всё размывалось туманом. Глаза уже давно должны были вытечь вместе со слезами. Надо же, ещё живы.       Он почему-то собрался, поймал такси, доехал до причины еженочных кошмаров и побрёл по дороге, закрыв глаза.       Тело будто набили ватой и обернули кожей. Всё ощущалось вязким: песок под ногами, бесконечный мох на хищных деревьях, собственное сердце, упорно работающее вечным кровавым механизмом, застывший воздух и до тошноты чистое небо. Всё будто пропиталось прозрачной кровью.       — Помоги мне, Чан!       Чан замер. Такое же вязкое ощущение дежавю змеёй пролезло в позвонки, колючим морозом расползлось по хрящам и расплылось липкой слякотью в спинном мозгу.       До боли знакомый, хриплый, шершавый, как кофе, крик прорезал тишину и барабанные перепонки, сбил сознание со здравого смысла.       Где-то Чан уже его слышал.       Не просто слышал, а любил слушать.       До беспамятства знакомый голос тянул к себе, ломал противящиеся давлению кости невидимым гидравлическим прессом, выворачивал суставы, рвал сухожилия, как резинки для плетения, залезал в голову, беспорядочно ворочал ржавые шестерёнки, пробирался едким хлором под кожу и неистово швырял сердечную мышцу о рёберные прутья.       Зов из леса звучал наигранно, ложно, как манок для птиц. Страх связал руки шнурками от кроссовок, булавками скрепил рёбра, чтобы не рассыпались на мелкие куски от бешеных судорог сердца. Сомнение смешалось с тоской, спуталось, раздробилось на частицы, разъедало нервные клетки.       Чан осторожно подкрался к лесной каёмке и опёрся о дерево, последнюю преграду перед лесной пропастью, — две толстые ветви стелились по земле, как руки — выискивая глазами место, откуда доносился крик о помощи.       Снова прозвучал голос-манок, затягивая к себе, не давая ни шанса пройти мимо, закрыть звенящие уши или хотя бы проткнуть их любой попавшейся веткой. Так было бы легче.       — Помоги мне, Чан!       Лес, как болото, затягивал внутрь невидимыми нитями, опутавшими безвольные конечности. Пружины в икрах резко распрямились, заставив ноги сорваться с места.       Сколько ещё Чан будет бегать по этому ублюдскому лесу?       Хруст ветвей, ломавшихся о кроссовки, отдавался в ушах перезвоном, стуком пульса и шумным дыханием; древесные руки вожжами хлестали щёки, загоняя всё дальше, всё глубже, в тёмную, вязкую чащу-мышеловку из веток, корней и мха.       Ловя слухом голос, откликавшийся в сердце и памяти, Чан бежал, неопрятно прыгая над корнями, следовал ему с большим доверием, чем самому надёжному компасу, который здесь ничем бы не отличался от металлолома на свалке.       Крик ни затихал, ни становился громче, лишь звучал в голове одной и той же частотой. Высокой, хриплой, шершавой, как кофе.       Чан не заметил, что в голове всё умолкло, как и самом желудке лесной чащи, куда привёл его крик-манок. Споткнувшись о тихий корень, он загнанно огляделся, чувствуя на себе глаза. Возможно, те, что фантомно таились в деревьях.       Занервничал слишком поздно.       Вокруг лишь путаница из стволов, ветвей, корней, рядом — тёмная пещера.       Ничего.       Никого.       Пусто.       Безлюдно.       Темно.       Одиноко.       Тихо.       — Помоги мне, Чан! — шершавый голос, звучавший из пещеры неподалёку, исказился издёвкой и жутким до иголок под кожу смехом. Смеялся в самой сердцевине мозга, в самом центре черепной коробки, резонировал от костей и отдавался в гортани металлическим привкусом.       — Глупый, — полоснуло по ушам, пробило мышцы электричеством. Чан вздрогнул, до рези в глазах вглядываясь в паутину веток и корней, так явно напоминающих змеиные клубки.       Где-то рядом с пещерой хрустнула ветка.       Чан молниеносно отреагировал, повернувшись на звук, и сразу же пожалел.       От ужаса горло залилось монтажной пеной, забилось гудроном и клеем.       Перед ним стоял разодранный, изрезанный, мертвецки бледный, заросший плотоядным мхом тот, чей голос Чан так любил слушать, чьи губы так любил целовать до сахара на языке, чьи волосы так похожи на разорванный хлеб.       — Ты так красиво боишься, — молвил тот, с хищной улыбкой, опираясь о дерево. — Всё такой же.       — Минхо?.. — выдавил из себя Чан. Голосовые связки будто измазались зубной пастой, мёдом или вовсе сургучом. — Ты живой?       — Ты забыл меня здесь пять лет назад, память отшибло? — Минхо резал обидой, как ножом, тем самым, каким пять лет назад вскрыл себе горло пьяный мужчина в костюме.       — Я думал, ты погиб.       Хотелось блевать. Кровью и сухими листьями.       — Правильно думал, — оскалился Минхо, взглядом распарывая Чану внутренности. Это чувствовалось. — Я упал в овраг и сломал себе шею.       — Ты же шутишь, да?.. — задрожал от нарастающего в крови ужаса Чан, сглатывая паутину с задней стенки горла.       — Ты никогда не верил мне до конца, — мрачно обронил Минхо. — Любуйся.       Чан вскрикнул, чуть не порвав себе горло: голова Минхо безвольно опрокинулась на согнувшейся пополам шее.       Кости не хрустели: давно уже сгнили.       — Похоже на шутку? — просипел Минхо, руками возвращая голову на место.       — Ты меня убьёшь? — отчаянно прохрипел вместо ответа Чан, мысленно читая псалтырь собственного сочинения.       — Разорву, — коротко отрезал Минхо, — раскромсаю, разломаю, расцарапаю, выпотрошу и скормлю местным бродячим псам.       Чан, вспомнив такого же Минхо, только живого, невольно усмехнулся. Криво, болезненно, безвыходно.       — Чего лыбишься? — ощетинился Минхо, похожий на потерявшегося волчонка.       — Ты всё тот же. Ничуть не изменился, — вздохнул Чан, почему-то успокаиваясь.       Противно-липкий страх застыл и превратился в горькую, угловатую грусть. Она царапала острыми краями истерзанную сердцем грудную клетку и мешала дышать.       Всё-таки Минхо больше нет в живых.       Он теперь в числе мёртвых.       — Мёртвые не меняются, — нахмурился Минхо, всё же разглаживая бескровное, усыпанное ссадинами лицо. — Они только гниют.       — Ты отлично сохранился за пять лет, — нервно проскрипел Чан, чувствуя, как внутри сжимаются органы, выкручиваясь наизнанку.       — Месть — лучший консервант, — стрельнул Минхо безжизненными глазами, поправляя случайно вывернутый сустав кисти.       Чан застыл, как кролик перед удавом.       — Месть?..       — Ты такой глупый, — Минхо привычно закатил глазные яблоки куда-то в запёкшиеся от крови глазницы. — Я ждал все эти пять лет, чтобы отомстить тебе за предательство и упокоиться с миром.       — Но я не предавал тебя! — вспыхнул Чан.       — А как называется то, что ты меня бросил здесь одного, пока я подыхал?! — чуть не зарычал в ответ Минхо, придвигаясь ближе.       Чан инстинктивно попятился.       — Минхо, позволь объяснить! — взмолился он. По лбу стекала испарина. Как кровь, только холодная.       — Что ж, давай, — Минхо вновь облокотился на дерево, деловито скрестив исцарапанные руки. — Времени полно.       — Помнишь тот день? — спросил Чан, чувствуя, как глаза разъедаются солью. Захотелось ударить себя по голове одним из тех камней, о который разбился Минхо пять лет назад. Конечно же, он помнит.       Минхо мрачно кивнул.       — Помнишь, почему мы побежали?       Снова кивок. Почти механический, как ошибка в лице биоробота.       — Я тогда так сильно испугался, что ничего не понимал. Я просто бежал, я уверен был, что ты бежишь за мной, а когда выбежал на дорогу, тебя не было. Понимаешь? — слёзы лезли и лезли из глаз без конца, как ленточные черви. — А ведь я как чувствовал, не хотел ехать в этот чёртов лес! Я чуть с ума не сошёл тогда, искал тебя шесть часов, припахал патрульных, но откуда я мог знать, что ты упал в, мать его, овраг?! — Чан захлёбывался морской водой. Голова свалилась на грудь. Он рухнул на землю, не в силах стоять на ногах.       Безжизненное лицо, покрытое слоем гнили, смягчилось. Если бы Минхо мог плакать, он бы сделал то же самое.       — Я чуть не убил себя в тот день, в этом же лесу, понимаешь? — Чан почти кричал, до ощутимого треска натягивая вязкие голосовые связки, словно измазанные зубной пастой, мёдом или вовсе сургучом. — Я бесконечно ждал, прислушивался к шагам за дверью, высматривал тебя на улицах, надеялся, что ты вот-вот вернёшься… — слов не осталось, сил тоже. Только слёзы. Бесконечные, как черви, что копошились у Минхо в глазницах.       — Я тебе верю, Чан, — проговорил Минхо, медленно подбираясь к мужчине, который сейчас больше напоминал пятилетнего малыша. Тот неверяще поднял голову, ища подвох вспухшими глазами в красных разводах. — Я всегда тебе верил.       Чан сквозь горькую тошноту и отвращение обвил Минхо руками и ответно вжался в гнилое тело. Глаза истекали кипятком, а сердце — кровью.       — Спасибо тебе, Минхо. Я люблю тебя… И всегда буду любить. Прости меня… — прошептал Чан, не в силах больше говорить.       — Я тоже тебя любил, — прохрипел Минхо, — пока моё сердце не съели черви.       Чан лишь крепче сжал тело, что вот-вот развалится.       — Покажешь мне то место?.. — попросил он, с трудом отпуская Минхо, словно отрывая от себя кусок собственной плоти.       — Покажу, — ответил Минхо, хромающей походкой сломанной заводной игрушки уходя вглубь сквозной пещеры.       Чан поспешил за ним.       Он постепенно узнавал местность, по которой летел над землёй от страха. Пять лет прошло — ничего не изменилось. Те же фантомно глазастые деревья, те же покрытые мхом змееподобные корни и ветви, те же коварные ямы, та же зловещая, безжизненная тишина.       Вот и овраг, спрятавшийся за высокой травой. Чан его не сразу заметил.       Вот, что тогда чуть не вывернуло ему коленную чашечку, а Минхо убило, безжалостно и жестоко, переломило надвое шею, расцарапало нежные когда-то руки, пробило красивые бёдра и ровные ступни.       На глаза вновь налез щелочной кипяток. Скоро от них ничего не останется.       Заглянув в разлом, Чан чуть не рухнул туда без сознания: слишком глубоко, а на дне — бритвенно-острые камни, как зубы.       — Почему я не оглянулся раньше… — ужаснулся Чан. Вина нахлынула на тяжёлое, обрывистое дыхание неочищенной нефтью. Такая же вязкая и маслянистая. Так же травит и держит.       Выбраться невозможно.       — Я крикнул тогда «помоги мне», — мрачно выплюнул Минхо, — а ты даже не услышал.       — Прости меня… Прости-прости-прости… — Чан накинулся на Минхо, сжимая в давно уже бесполезных объятиях, омывая слезами ледяное плечо и шепча мольбы о прощении из последних сил умирающего голоса.       — Поцелуй меня, — ответил Минхо. — Напоследок. Тогда прощу.       Хотелось блевать. Кровью и сухими листьями.       В желудке копошились черви, заползая в глотку. Отбрасывая их надгортанником, Чан без раздумий прикрыл глаза и вжался в губы, изгрызенные лесом и пахнущие землёй. Минхо тут же ответил.       Почти забывшись, наглотавшись отравленной земли и плесени, чуть не растворившись в опасно-гнилом поцелуе, Чан вздрогнул.       Что-то было не так.       Они летели вниз.       В диком ужасе распахнув глаза, он пытался найти в безжизненных глазных яблоках напротив хоть какой-то ответ. Те смотрели бесчувственно.       Минхо всё же ему отомстил.       Удар почувствовался не сразу. Затылок запульсировал, а потом вспыхнул острой, перечно-жгучей болью. Шейный позвонок, — третий, кажется — переломился с хрустом, будто вместо костей там торчал хворост. Что-то тёплое и металлическое хлынуло в рот. В животе что-то мешало, не давая пошевелиться — один из зубов овражьей пасти. Бритвенно-острый камень.       Чан пытался кричать, но горло больше не работало. Темнота перед глазами сгущалась, в ушах звенел неистовый шум. Кровь текла изо рта и ушей, топила и заливала сознание, глаза и лёгкие, проткнутые сломанными прутьями рёбер и каменными зубами.       Минхо просто смотрел, улыбался решётчатыми челюстями и дико смеялся.       Месть свершилась.

¡¡¡

      Чан подрывается на кровати, хватая ртом густой воздух с запахом железа. Подушка мокрая и липкая: натекло из носа и глаз. Он судорожно ощупывает шею, затылок, живот и ноги — целые, двигаются. Говорит что-то вслух и радостно кричит: голос живой. Связки больше не измазаны ни зубной пастой, ни мёдом, ни сургучом.       Взгляд опускается на их с Минхо фотографию. Воспоминание реалистичного сна взрывается осознанием и иголками под кожей — Минхо подал знак. Нужно похоронить его останки.       Путь в лес приправлен щепоткой страха, пылью ещё не прошедшего кошмара в мозгу. Чан идёт на свидание с Минхо с лопатой, букетом белых хризантем, его любимой футболкой и шестью монетками.       «Подумайте еще раз о своей жизни, родителях, братьях, сестрах и детях. Не страдайте в одиночестве, пообщайтесь с кем-нибудь», — гласит огромная табличка у входа. Чан истерически смеётся.       Оглядываясь на каждом шагу, сканируя местность на наличие патрулей и камер, он идёт навстречу неизвестности. Выискивает то место из сна, прислушивается к оглушающей тишине, пытается различить в ней голос Минхо.       Тишина. Лес жестоко и беспощадно молчит.       Увидев знакомое дерево с корнями-руками, Чан боязливо выдыхает и бежит вглубь, переставляет ватные ноги с пружинами внутри снова, и снова, и снова. Бежит долго — ступни и лёгкие вот-вот развалятся на куски коры и мха.       Наконец показывается та самая пещера, откуда во сне звал голос. До боли знакомый, хриплый, шершавый, как кофе.       Сейчас пещера молчит, будто назло, будто хочет добить и искорёжить взбудораженное бегом сердце. Чан идёт сквозь неё, проходит мимо знакомых мест. Те же фантомно глазастые деревья, те же покрытые мхом змееподобные корни и ветви, те же коварные ямы, та же зловещая, безжизненная тишина.       Вот и овраг. Тот самый, где покоятся пятилетние останки когда-то любимого человека.       Чан находит самый пологий спуск, скатывается, чуть не прикладывается головой о каменный зуб и задерживает дыхание.       Здесь до сих пор пахнет мертвечиной. До тошноты сладко, как губы Минхо, что Чан так любил целовать.       Взгляд обрушивается на то, что осталось — скелет с кусками гнили и одежды. Многочисленными дорожками от него расходятся борозды от толп личинок, повсюду рассыпаны мёртвые насекомые, коричневая почва вокруг останков заросла травой.       Чана всё же рвёт.       Плача от болящей души и раздражённого горла, он достаёт лопату и начинает копать могилу тут же, задыхаясь от тошнотворного запаха, забивающего рот и нос.       Дышать невозможно.       Почва твёрдая, почти каменная. Неглубокая длинная яма забирает несколько часов. Пот катится ручьём, заливая глаза, словно бензин. Только поджечь осталось.       Чан заворачивает скелет в футболку, осторожно тащит к яме. Кости отваливаются и стелятся дорожкой, как куски сахара.       Как можно аккуратнее уложив костяную куклу в колыбель, Чан кладёт в изголовье хризантемы, белые, как его лицо сейчас, сыпет в ветвистую кисть монеты, собирает отвалившиеся кости и укладывает рядом.       Он стоит над колыбелью ещё несколько минут. Смотрит на то, что когда-то было его любовью, и плачет, безудержно плачет, вспоминая все самые счастливые отрывки из жизни, перематывая киноплёнку памяти. Больно. Память болит, не верит, отрывает от себя куски, бьётся в истерике.       Окончательно теряя сознание от происходящего, Чан всё же забрасывает Минхо, точнее, то, что от него осталось, земляными хлопьями, выбирается из оврага, раздирая руки, валится на землю, всей грудью вдыхает свежий воздух, рвёт лёгкие, выплакивает их с корнями и, потеряв силы, бессмысленно садится на край.       Всё кончено. Надежда умерла одиннадцатого апреля 1997 года, Минхо тоже. Целых пять лет назад.       Чан бессильно опирается на лопату, собираясь вставать и идти назад, навсегда расставаться с любовью, собственными руками закопанной в могилу, как вдруг слышит голос прямо за спиной. До боли знакомый, хриплый, шершавый и сладкий, как кофе:       — Спасибо. Я рад, что ты пришёл.