tin

В комнате холодно и непривычно сухо, как в морозильной камере морга. «Зачем я в это ввязалась?» — думает Лилу, рассматривая ряды полок на стенах. Они пересекают металлическую поверхность, как жилы на мышцах в учебнике по биологии, и от нарочитой идеальности слегка тошнит. Переводит взгляд на шуршащий в углу телевизор. На экране объебавшийся ксанаксом премьер-министр толкает речь о финансировании какого-то проекта. Политические термины слишком сложные для понимания, когда в твоих венах течет розовый сироп, поэтому пальцы ненавязчиво тянутся к пульту, но лежащий рядом Блейк настолько сосредоточенно пялится на экран, что Лилу передумывает. Без драгсов быстро становится скучно. Она познакомилась с Блейком примерно месяц назад, когда в регистре её клиентов появился его порядковый номер. В3-9826. Сначала Лилу надеялась, что Блейк — милый псевдоним, в честь какого-нибудь художника или на худой конец учёного, но нет. Старая фамилия. Ей непонятна такая привязка к старой мясной жизни, её собственное мясо уже давно съели голодающие дети где-то в Африке или Южной Америке. Или не дети. Это вообще имеет какое-то значение? Он, как и положено среднестатистическому клиенту, посвятил час времени с ней автоматическому аналогу ебли, а потом ушел, оставив непривычно высокую сумму на чай. Потом пришел во второй раз, долго и нерешительно расспрашивал ее о натуре модификаций. Из какого материала суставы? А прозрачные вставки? Какой процент металла в теле? Лилу отвечала честно, что мало что помнит, хотя отвечать в целом не предпочитала. Когда он во второй раз её трахал, всё время смотрел в глаза и не замолкал. Лилу тогда была объебанная, как премьер в телеке, хоть и другим веществом, поэтому не говорила ничего в ответ. Может, ей просто не хотелось, но тсс! — нельзя ломать иллюзию, иначе отношения с первым человеком — можно сказать, сверхчеловеком — который любил не её мясную оболочку, а новый металлический экзоскелет, рассыпались бы, как выпавший из пакетика кокаин. Первоначальная догадка оказалась частично правильной — Блейк действительно был художником. Скульптором, как Арно Брекер — он упоминал его пару раз, но Лилу не было знакомо это имя, а спрашивать не хотелось: что ей даст эта информация? А она, как говорил Блейк, была его музой. Он предложил ей дополнительную плату за то, что Лилу позволит ему себя сфотографировать в разных позах, показывая изгибы металлического тела и недоступные обычным людям позиции, в которые могут лечь неорганические детали. Лилу согласилась. Не то, что ее особо интересовало искусство, кроме плавных и изящных форм современности. Просто внимание к дивному новому телу ей льстило. Через некоторое время он предложил ей встретиться, и она опять согласилась. Даже если она ничего не получит, ей будет нечего терять. — Знаешь, за что я люблю глину? — спрашивает Блейк. Лилу не знает. — За то, что она может соединяться. — Мы тоже можем соединяться, — не думая, отвечает Лилу и двигает указательным пальцем одной руки через кольцо пальцев другой. Блейк качает головой. — Это совсем не то, — выдыхает Блейк (скорее, рефлекторно — функции лёгких давно упразднены). — Мы пытаемся стать ближе друг к другу, но между нами все равно есть промежутки. На микроскопическом уровне атомы наших тел не соприкасаются, а отталкиваются друг от друга. Только глину можно соединить идеально, без разъемов и прорезей. Маленький кусок глины можно присоединить к большому без изъянов, и они станут единым целым навсегда. Лилу всё равно. Ей не хочется соединяться с этим миром, который она видит только через стеклянные вставки окон и электронных устройств. Слишком отвратительно и угловато. На худом экране светится уже другая новость — прямо в Парламенте прикончили какого-то политика. Close-up фотография трупа — клубнично-красное на белой рубашке, белая пена запеклась на губах, как глазурь на торте. С одной стороны она рада, что больше никогда не возьмёт в рот что-то, кроме членов, но кондитерские изделия хотелось бы продолжать есть хотя бы для эстетики. — Хочешь, покажу, что я имею в виду? — внезапно спрашивает Блейк. Лилу кивает без особого интереса. Ей как бы все равно, но, может, он сможет развеять скуку. В3-9826 поднимает неорганические конечности с неоправданно мягкого матраса и направляется в сторону двери в стене. Она уже видела её, когда была в этой каморке, которую он почему-то называл домом, в прошлый раз, но никогда не заглядывала внутрь и не переступала порог. Любуясь тем, как свет телевизора отражается в каждой блёстке и сотни мертвых политиков смотрят на нее из пластика на месте мяса, Лилу перекидывает ноги на другую сторону. Тоже встаёт с кровати и идёт за Блейком. Он открывает дверь. Как в фильмах ужасов или детских сказках, которые сливаются в одно целое. Комната за ней похожа на полость, в которой был орган до операции по его извлечению, и мерцает ненавязчивым фиолетовым цветом. Лилу заправляет прядь белых синтетических волос за имитацию уха и смотрит внутрь. Стены покрыты фотографиями, которые не сразу удается рассмотреть под лиловым одеялом освещения. Первый раз в жизни она видит настоящие бумажные фотографии, и ей даже не хочется представлять, как он их получил. Отвратительно архаично. Но это не главное. На каждой из них Лилу узнает себя. Вот она, сидя на коленях, собирает волосы в пучок, и они выскользают из пальцев белыми червями. Вот она опирается на стену, приставляя к ней одну ступню. Здесь она лежит на полу, изгибаясь змеёй с чешуей из металла, кажется, что её голова расколота и из неё рекой вместо крови текут потоки волос. Оторваться от созерцания себя получается не сразу, но даже это надоедает. Блейк стоит в стороне, слегка подрагивая, как будто это не он предложил Лилу посмотреть на храм поклонения ей самой, а она наткнулась на портал в металлическое измерение во время обследования его дома. Пускай дрожит. Она переводит взгляд на другие внутренности выемки в реальности. Остальное пространство — намного чище и ухоженнее, чем остальные пространства в его обиталище — заставлено статуями. Он не пользуется мрамором, как древние мастера. Конечно, жаль, но даже такой модифицированной, как Лилу, понятно, что он нищий, как церковная мышь. Бедняжка месяцами копил деньги, которыми платил за её время и услуги. Средств хватает только на глину. Милая, изгибчивая глина. Она может сложиться в любую комбинацию геометрических форм без бессмысленных усилий, которыми так гордятся повелители зубила и долота. Современное искусство должно было усыновить глину и пользовать её, как безликие и безымянные мужчины пользуют Лилу, но Блейк не слушает логичные доводы, которые, скорее всего, много раз приходили ему в голову. Каждая статуя имитирует женщину. Некоторые из них раскрашены — оживленные белым светом цвета под монохромными лучами выглядят чёрными; большинство девственно чисты. Более ранние статуи не отличаются от мясных существ, но невооружённым глазом видно, что с ростом мастерства растёт и восхищение модифицированными всех типов. У некоторых статуй блестят разноцветные пластиковые вставки в ногах и руках. Стены глотают отражения в каждом фрагменте микропластиков, тяжело понять, происходит ли это в реальности или ей это кажется из-за drugs. Лилу не сильна в искусстве. Тем не менее, ей кажется, что это очень и очень неплохо. — Красиво, — бесцветно, стараясь придать самый лёгкий сиреневый оттенок словам, говорит она. Действительно красиво. — Вы… Ты правда так считаешь? Я очень долго над этим работал, — неловко отвечает он. Если бы у него всё ещё были вены, по которым течет кровь, он бы покраснел и испачкал кровавыми следами в щеках безмятежный фиолетовый пейзаж. — Я сначала думал, что это немного глупо. Лиловая Лилу. Но раз тебе нравится, я спокоен. Он ещё что-то говорит, но она уже не слушает, отклеивая липкий взгляд от стерильных статуй. Они стоят по правую и левую сторону от неё, как зрители на catwalk, но ни одна не имеет преступить невидимую границу задней стены. Там нет даже фотографий. Всё пространство занимает металлическая громадина, сначала даже не получается понять, что это такое. Она так долго не существовала вне задворков своего сознания, что не сразу получилось найти логичное применение не вписывающемуся в картину мира объекту. Это печь — непохожая на микроволновую или духовую, но, тем не менее, печь. Лилу тоже не похожа на большинство людей, но, тем не менее, её можно охарактеризовать как человека, пусть ей это и не по нраву. Она может подняться надо всеми и сделать то, что недоступно им (пускай и не хочет). Как высокотемпературная печь. В ней точно не пекут кексы или печенье — мягкое, распадающееся во рту, как атом нестабильного изотопа. Здесь любое тесто превратится в бездушный кусок черноты, который не отличить от куска угля или обугленной конечности. — Зачем она? — тихонько спрашивает Лилу, указывая тонким пальцем на пышущее первобытной ненавистью отверстие, ведущее куда-то в чрево. — Для скульптур, — почти неслышно растягивает слова меж тонких силиконовых губ Блейк, шелестя ими, как бумагой. — Каждую неделю я включаю ее и ставлю внутрь то, что сделал. — Сюда и человек поместится, — шепчет она, растворяясь в собственных словах. Ей даже не страшно от собственных предположений — в мозгу встают совсем не картины обуглившейся органической кожи и криков агонии, сплетающихся в одну симфонию с треском горящего мяса. Все совсем не так. Переливающийся металл стечёт по обломкам горящего пластика, прикрывая все черные неприятные на вид неровности. От канекалона не останется и следа в пылающем нутре. Что будет со стеклом, она не знает — таким познаниям просто незачем закрепляться в ее мозгу. Даже боли не будет. Перед вхождением достаточно отключить нужные рецепторы, и сожжение прошелестит незаметно, обволакивая тело первозданным теплом — возвращение в матку матери. Может, именно поэтому столько модифицированных сейчас становится пожарными? — Если в разрубленном виде, то и не один, — отвечает Блейк, и Лилу хочется насильно закрыть ему рот. Не в разрубленном виде, нет! В разобранном, как сложный механизм, без мясных подробностей. Она, например, сможет сложиться в нелогичные с точки зрения органического тела позиции, поэтому зев печи вполне смогут заполнить две Лилу. Вот так. — Давай пойдем обратно, — с мембранным подрагиванием в голосе бормочет она. От внезапного осознания того, что даже с идеальным телом она подвержена такой же глупой, отвратительной смерти, что и немодифицированные глыбы волос и жира, через тело пробегают караваны страха. Пересекают каждый дюйм металла от кончиков волос до ступней. Быстрого разложения механики не будет, она не надуется от трупных газов и не лопнет переспевшим фруктом, но даже пластиковые части поглотят бактерии в земле спустя полтысячи лет. Металл переплавят, и она не будет вечна. Останутся только вековые пятна спермы на силиконовой подкладке внутренних полостей. — Тебе не нравится? — конечно, разочарован, муза раздробила его надежды в мясорубке и переправила микропластик на прозрачную маску для лица. Дело не в статуях, Лилу нравилось вечное восхищение переходом из гнили на нержавеющую сталь, просто ее наконец подбила пуля осознания того, что даже сталь не может удалить из тела смертность так же, как удаляет кости и органы. — Нравится, — она не может выдавить больше ни грамма термопасты из пустотелого рта и подключённого к нему розового массива мозга. — Конечно, нравится.

° ° °

— Ты сжигаешь меня изнутри как черный огонь, который вместо того, чтобы давать свет, поглощает его, ты черная дыра внутри меня, которая съедает меня но греет меня нечеловеческим, безбожным жаром и я готов кормить черную дыру внутри кусочками себя, мне все равно, что будет, когда я закончусь, потому что мне будет теплее и теплее и в конце я не буду чувствовать ничего, кроме тепла, вот как я тебя люблю, — шепчет Блейк в открытую, как каждая дырка в её теле, ушную раковину. Держится за плечи и тяжело, загнанным зверем, дышит. Благодаря модификации для ебли уже не нужно совершать никаких движений — просто подключаться через рудиментарные кабели а рудиментарным портам на месте членов и анусов. Больше никакого мокрого трения, просто непрерывное движение электротока. Почему ему хочется вернуться к демо-версии существования и имитировать размножение вместо того, чтобы поглощать отделенное от него кристаллизированное удовольствие? Когда-нибудь, Лилу в этом уверена, для мехасекса участникам даже не придется находиться в одном здании. Все произойдет через беспроводное подключение, и не придется стирать с идеально блестящих стальных поверхностей жирные отпечатки кожаных пальцев. Внутри их тел одновременно щелкает почти беззвучный таймер. Час истек. Производители знали, что если постоянный поток равномерного удовольствия вовремя не перекрыть, модифицированные будут вечно гнаться только за ним. Прощай, модель идеального общества сверхчеловеческих заводных работников. Лилу ждёт, когда Блейк опять встанет с с матраса, как в предыдущие встречи, и исчезнет из ограниченного стеклянным взглядом мира. Она устала — не телесно, как раньше, устала тонкая прослойка души (жаль, что и её нельзя модифицировать), хочется поймать за хвост и додумать вязкую сахарную мысль. Но он не отделяется от неё сразу же, как переключает кнопки на равнине своего зеркального тела. Его мёртвый вес ощущается на ней полностью, до каждого невидимого провода, так, что не получается двигать никакими частями себя. Поэтому получается только думать. Это сложно, но передвигать желатиновые блоки мыслей сейчас чуть легче, чем бёдра. — Я хотел бы соединиться с тобой навсегда, Лилу, — отрывисто шепчет Блейк в меховой темноте комнаты. Всё тело рефлекторно, повинуясь воле приуроченных к нему когда-то давно фаршевых конечностей, вздрагивает. Навсегда. Лилу. Её имя — скорее, самоназвание, настоящее имя давно стёрто и она не хочет его, привязанное к родителям и угловатому биологическому укладу жизни, вспоминать. Его интересует именно эта часть её существования, и он хочет оплести её щупальцами проводов и приблизить к себе на бесконечный период времени. — Но тогда я не смогу работать, — беспомощно отвечает она. Частично правда: она совсем не против продолжать работу, где её внутренности покрывают электрическими импульсами и семенем, можно сказать, ей это нравится. Но дело не только в этом. Ее абсолютно не прельщает перспектива жизни с Блейком, он даже при желании не смог бы вписаться в архетип её идеального мужчины. Что он может ей предложить, кроме ограничений в привычном укладе жизни? Что она к нему чувствует, кроме радости от очередной перечисленной суммы? — Я найду тебе другую работу, — между губ выползают струи пламени, обжигают силиконовое ухо. Ей хочется съежиться и исчезнуть отсюда, растворившись в блестящей розовой воде. Произнеся её имя своим получеловеческим, слишком приближенным к отброшенной костной муке заполненного органами тела, он осквернил его. Эта комбинация звуков хранилась где-то глубоко внутри под микросхемами между отдельных атомов металла и никогда не выходила наружу. Когда и как он узнал о том, чего не знали и — это главное — не придавали значения обычные клиенты? Блейк сравнял свое неприятие модифицированного по неизвестной причине тела с её превосходством над тем, что было до того, как суставы сменились шарнирами. Они не могли быть одинаковыми, не могли! — У меня есть связи, я знаю, как устроить тебя на нормальную работу с хорошей зарплатой. Тебе больше не придется заниматься… этим, Лилу! Мы сможем жить вместе, заключим гражданский брак, я знаю, это непросто сделать с современными законами, но у нас обязательно получится. Лилу? Ты меня слушаешь, Лилу? Нет, она уже давно не слушает. Блейк сделал её смертной. Почему она должна умереть? Почему даже механическое тело не дало полноценной гарантии того, что не будет вечного существования даже после того, как Земля обрушится и её хрупкие конечности будут плавать в звёздном молоке на орбите? Когда-нибудь придется выйти из ячейки, закрыть глаза навсегда и перестать чувствовать. Перестать ощущать, воспринимать мир вокруг, смотреть, слушать, сглатывать — это вообще как? В то скопление проводов, где когда-то было тяжёлое бордовое сердце, тонкой щекотной струёй вливается космический холод. Страшно, страшно, почему так страшно? Даже отбросив в сторону тело, которое потело, испражнялось и истекало кровью, она осталась человеком. — Мне нужно подумать, — опять правда только частично. В3-12009 действительно хочет подумать, но не о вылизанной глянцевой картинке жизни с Блейком. Она просто хочет прокручивать в голове мысли о неумолимости окончания жизни, чувствовать все процессы внутри полого тела и представлять, что будет, когда они независимо от её желаний и стремлений перестанут продолжаться. Что будет, когда нервные импульсы мозга — единственного, что сохранилось от субпродуктов старого тела — перестанут достигать телесных точек и она останется закрытой в собственной черепной коробке на доли секунды, которые покажутся годами? Почему всё должно быть именно так? Почему она не могла стереть собственное сознание и не волноваться о том, что растворится в мокром мире без следа? Блейку это не нравится. В3-12009 видит, как он сжимает челюсти, хотя ему больше никогда не нужно будет жевать. Он прикрывает фотоэлементы глаз, опускается в глубину каких-то своих илистых размышлений, которые захочет размазать по её блестящим составляющим тела. Почему нельзя просто раствориться в отдельных молекулах воздуха и рассеяться над землёй вместе с ветром? Микропластики изменённого физического тела вдохнут в себя граждане из всех слоёв населения. Они опустятся на разбухший от трупных газов язык мёртвого политика и приклеятся к нежным полостям рта милых школьниц в юбках-карандашах. Её будущее и её прошлое. — Я дам тебе время, — наконец с трудом сплёвывает тяжёлый пузырь флегмы Блейк. — Я понял, что нам нужно сделать, чтобы соединиться. Ты просто ничего, блять, не понимаешь. Да, она ничего не понимает. Её мозг гладкий и мягкий, как куриное филе, его можно сварить в прозрачной водичке и подать в ресторане очередному безликому клиенту. Он перемолет его зубами и опустит в тюремную камеру желудка, а потом поймает пулю животом в перестрелке и раскрасит тонкими белыми волокнами новый костюм. В3-12009 не любит вспоминать своё детство, но сейчас ей хочется вернуться туда, заплести кератиновые волосы в косички, попить клубничного молока и восхититься красотой раздетой куклы без неидеальных человеческих неровностей.

° ° °

Четкий металлический палец вдавился в кнопку принудительного выхода из спящего режима — резко, как при лишении девственности. Тело прошила толстая молния, заставляя дёрнуться раз, потом ещё раз выброшенной на берег рыбой. Оно двигалось само по себе, и хотя В3-12009 стремительно чувствовала всё, что происходит, мозг блокировала вязкая пелена наркотической шали. Глаза проанализировали ситуацию, отправили сигнал в мозг. Блейк нависал над ней, сверкая глазами и расчерчивая пространство под головой прожекторами на башнях тюрьмы. Бешеный пёс устал облизывать пустую ладонь. Наконец смог решиться укусить. — Что случилось? — система работает замедленно, слова синтезируются с задержкой. От непокорности собственного тела, которое она сама сделала идеальным, в горле клубится разреженный страх. — Я устал ждать, — если бы он сохранил трахею, лёгкие, все эти продукты из мясного отдела магазина для богачей, захрипел бы. На лицо, её прекрасное лицо упали бы тонкие струи слюны и пенная кашица, накрыли бы глаза и проникли в открытый рот. — Пойдём со мной, я должен кое-что сделать. — Что? — через размытое сознание слова проникают медленно и вязнут в болотной воде, как мухи в кремовом белом милкшейке. — Куда? — Я должен был сразу понять, что ты соврала, когда сказала, что подумаешь, потому что ты не умеешь думать. Ничего страшного. Это будет быстро, — металл его тела горячий, он обжёг бы обыкновенную кожаную руку. Блейка как будто лихорадит. Короткое замыкание? Что ожидает сотрудниц HIVES, если они допускают смерть клиента? Он же не умрёт, правда? — Ты хочешь, чтобы я тебе помогла? — конечно, так оно и есть. Он просто хочет, чтобы она помогла ему, у него жар, он не хочет, чтобы её посадили из-за него в особые камеры для модифицированных. От этого легче заставить ноги двигаться и руки сминать простыню. Всё белое, как кокаин, как трупы, как райские ворота. — Да, — тяжело бросает он, хватая её тонкую полупрозрачную руку. Какое же лёгкое её тело. В3-12009 поднимается воздушным шаром и почти бежит вслед за ним. Тонкие ноги заплетаются, как корни дерева, врастают в половицы и мешают ягненку идти за пастухом. Как хорошо, что она не достала флешку с электронаркотиками из своего USB-порта, иначе было бы слишком, слишком страшно. Где-то на полпути в изогнутых рёбрах коридора В3-12009 понимает, что знает, куда идёт, всё знает. Медовой волной наваливается вязкое безразличие. Они стоят перед дверью его галереи. Блейк рвёт ручку, как бумажного тигра, впускает её внутрь ручьём воды. Они стоят под тяжёлыми сводами церкви, со стен смотрят иконы, созданные по её образу и подобию, вот-вот он поведёт В3-12009 к венцу. Вместо венца в глубине эпицентра дома веет жаром разогретый зев печи. — Я наконец понял, как нам соединиться навсегда, с гарантией, — таким же жаром, как и из влагалища печи, веет из его слов, пока клещи руки сжимаются на её ладони. — Только химические реакции дают стопроцентную гарантию. Больше никакого разделения, никаких различий, только однородная масса. Это как тесто, ты вообще когда-нибудь готовила? Яйца, мука, сахар, вся эта хуйня превращается в однородное тесто без комочков. А если запечь его в печи, получится пирог. Ты ещё помнишь, какие на вкус пироги? Я помню. Опять не имеет смысла ничего слушать. Блейк хочет её убить. Да, он крепко держит её за руку с увеличенной благодаря модификации силой, но она сможет вырваться. Даже если кисть оторвётся и на её месте останутся сверкающие звёздами провода, она выживет, сбежит и заявит в полицию. Его арестуют и никогда не дадут к ней приблизиться больше, чем на несколько десятков метров, а В3-12009 заменит сломанные детали. Сможет работать без преград, как раньше, пока… Ей страшно заканчивать мысль. Даже если эта последовательность событий закончится хорошо, после неё всё равно поставят точку. Она может умереть сейчас или умереть потом, но всё равно момент смерти произойдёт, и от него не сбежать, в отличие от этой квартиры. Каждый атом тела будет утилизирован. Органический мозг переработают на удобрения и вырастят с его помощью питательные вещества для тех, кто будет после неё. Металл и пластик переплавят на микросхемы и индустриальные продукты. Даже с волосами что-то сделает, она не знает, что, но сделают. То тело, которым Лилу когда-то так гордилась, растворят в потоке времени без следа, и она больше никогда не ощутит ничего на свете; ни человеческого, ни механического. — Я знаю, тебе страшно, мне тоже сначала было страшно, — В3-9826 навязчиво обнимает её за плечи, рука похожа на железную скобу и сквозь импульсы bliss пробивается только страх, — но потом я понял, что когда всё это закончится, мне будет уже всё равно. Просто представь, мы всегда будем вместе, потому что нас никак нельзя будет разделить. Если нас разрежут на две части, в каждой из них будем ты и я в равной степени. Мы буквально станем одним целым, понимаешь? Понимает. Это же так просто. Чтобы перестать бояться смерти, нужно умереть. Эту простую истину тяжело принять, но когда ты опять объебалась, это не имеет значения, информация сама проходит в мозг непрерывным потоком, который сможет перегрызть только потеря сознания. Решение кажется таким простым. Озабоченные упругими членами и тугими влагалищами психоаналитики говорят, что нужно столкнуться со страхом лицом к лицу, чтобы победить его. Если она умрёт, она победит не только этот страх, она победит вообще все страхи, которые когда-либо зарождались в пустой горнице её головы и те, которые ещё не успели вылупиться из мысленных яиц. — Я понимаю, — Лилу грузно кивает, в голове мертвым грузом лежит залитый и застывший бетон. Она уже больше ничего никогда не испугается. И Блейк, ломая последнюю почти сгнившую мысленную преграду, открывает львиный зев. Они ложатся внутрь вместе, соприкасаясь металлическим покрытием. Лилу хотела бы сказать, что чувствует металлический холод или распирающее тепло, но сенсоры давно отключены. Пускай мозг сварится в плавящейся черепной коробке и вытечет через глазные отверстия. Она хочет отключить вообще всю сенсорную систему, чтобы процесс прошел мягче и правильнее, но тогда она никогда больше не сможет увидеть Блейка, а этого он не хочет. — Я всегда думал, что у нас есть связь, — шепчет Блейк, пока его ладонь касается паутины её волос. Он тоже ничего не чувствует, иначе бы уже корчился в агонии. Его действия бессмысленны, как же он этого не понимает? но он продолжает, прижимаясь к ней лбом. — Ты никогда не смотрела на других так, как смотришь на меня. Не улыбалась им, не соглашалась на то, на что соглашалась со мной. А сейчас у нас будет связь навсегда. Никаких больше разногласий, потому что не будет мыслей ни у тебя, ни у меня. Мы станем одним целым, без прогалин. Ты же рада, Лилу? — Я не знаю, — еле шевелит губами она. Это потолок расплывается или топятся, как шоколад, глаза? Не нужно пытаться рассмотреть наружное табло, чтобы понять, что температура поднимается. Лилу переводит взгляд на волосы — каждая отдельная струя чернеет и обугливается. Бесконечные бенгальские огни. Если после них распавится покрытие головы, процесс продолжится уже с мозгом. Не получится понять уже ничего, вообще ничего, нихуя о жизни в её сгорающем остатке. — Мне страшно, — голосовая коробка барахлит, внутренние вентиляторы не справляются с гееной огненной. Она должна радоваться, что её не раздирает на части адская боль, но это ещё больше пугает. Лилу не владеет своим телом, она просто невольный посетитель, способный беспомощно наблюдать за разрушением империи. Блейк ничего не отвечает. Его руки такие мягкие, потому что они уже разваливаются в пластиковую кашу. Он прижимает одну из них ещё ближе к Лилу — от его тела в пространство тянутся тонкие нити расплавленного полимерного сыра — и пытается впечатать себя в неё навсегда. Навсегда. Какое странное слово. Именно так она встречает свою вечность. Это могло быть романтично, но она не знает, как это — кого-нибудь любить. Уже никогда не узнает. Но можно попробовать сымитировать. Руки слабеют из-за слишком сильного для хрупкого тела нагрева. Натренированными движениями, которые она повторяла так много раз, Лилу прикрывает глаза, чтобы ничего никогда больше не увидеть, и прижимается губами к губам Блейка. Ему, наверное, нравится, и это хорошо. Можно представить, что они всегда любили друг друга и что внутри них сейчас вскипает вселенная, хотя думать сложнее, чем двигаться. Нет никакой перемотки главных моментов жизни, как показывают в фильмах. Только топлёное масло сознания вытекает из раскалённых глазниц, в которых уже никогда не засияет свет бытия. Завтра на этот адрес вызовут полицейских соседи, которые будут жаловаться на сильный запах горелого. Для них не произойдет конца света, который взорвётся россыпью звёзд под опущенными веками. Несколько блюстителей закона впустят запах сигаретного дыма и гнилой плоти в их маленький мир и, посмеиваясь над падением общества, накатают спешный рапорт на старых мининотерах. Грузно сядут в автомобиль — или, может, автомобили — и ускользнут домой, смотреть спорт или порно по телевизору, как тысячи британцев до них. Груда ртутно-серебристых сплавов и почерневшего пластика застынет плавным монолитом, растечется и разольётся нефтяной рекой с галлиевыми берегами. Так они сотрутся из общей истории и общей памяти, заменимые, лёгкие, воздушные. Едва настоящие. Но время ещё есть — несколько минут, несколько столетий. Можно представить, что это достойное завершение достойной жизни и прожить несколько секунд смерти мозга, пока они впечатываются друг в друга, за десять тысяч лет.