Мы

Мерный гул летящего сквозь сгущающиеся вечерние сумерки скоростного поезда «Москва — Санкт-Петербург», звучит так умиротворяюще. Наши друзья и коллеги, Вика и Тёма, откинувшись на мягких спинках кресел в купе-люкс, спят. У Тёмки выпал один наушник, и я слышу, как там тихонько фоном играет релаксирующая музыка. Да, после такой «деловой поездки», как эта, релакс нам точно не повредит. Свет в купе приглушен. Тут так сонно, так спокойно. Но в моей душе никакого спокойствия. Там царит полный раздрай и смятение. И вроде бы рассудком я понимаю, что ничего страшного, за эту неделю в разлуке с тобой, не случится. Сомнения и ревность давно остались там, в далеком прошлом. Но почему так мучительно больно? Почему сердце рвет в клочья эта подступающая ноющая, пепельно-мутная тоска, так сочетающаяся с хмурым осенним небом? Лучше об этом не думать… Монотонный стук колес укачивает, усыпляет. Поправляю волнистые тёмные волосы, скрученные в пучок. Кладу голову тебе на плечо, закрываю глаза. И погружаюсь в какую-то тягучую, как жвачка, полудрему. Но разум упорно не хочет отключаться. С точностью метронома, четко и безжалостно, он отсчитывает часы и минуты до нашего расставания. «Станция «*****» — объявляет фальшиво бодрый голос из динамика. Мысленно вспоминаю маршрут поезда. Еще две станции, и мне нужно будет выходить. Лера встретит меня на машине. Сегодня мы ужинаем с её родителями. Ты едешь дальше, вместе со всей группой, до конечной остановки «Санкт-Петербург Главный». Там ты сразу отправишься в вашу с Элей, квартиру. Откроешь дверь своим ключом. Бросишь спортивную дорожную сумку у порога. Устало привалившись к светлой стене прихожей, стащишь свои любимые разношенные «Найки». Ласково погладишь выбежавших навстречу и обтирающихся о ноги, котов. Пройдешь через пустую, безликую гостиную в спальню. Рухнешь на кровать, прямо так, в куртке и джинсах. И пару минут будешь просто лежать, закрыв глаза и не отгоняя топчущихся по тебе, и громко мурчащих, хвостатых бандитов. Эля приедет позже, у нее сегодня очередное занятие в танцклассе. О, я в деталях могу воссоздать каждый эпизод вашего вечера! Она зайдет, принеся с собой запах любимых, приторно-терпких, духов. Небрежно чмокнет тебя в щеку. Спросит, заказал ли ты что-то на ужин, или нужно звонить в доставку. Вы поужинаете, сидя за одним столом, каждый уткнувшись в свой айфон. Или того хуже — ведя равнодушную, скучную, вязнущую на зубах «светскую» беседу. Про погоду в Москве. Про то, как прошла наша деловая поездка. Про то, как пришедшая в прошлом году к власти консервативная партия издала новый идиотский закон. Про ее подругу Катю, которая снова забыла в такси свой зонт, а вчера был такой ливень… Тебя не интересует ни погода, ни Катя с её зонтом. Так же, как Элю — партия консерваторов и наша поездка. Но вы упорно будете поддерживать эту иллюзию нормальных отношений. Зачем? Ведь сейчас здесь, в квартире, нет ни фанов, ни журналистов, ни блогеров. Может, потому что так легче не сойти с ума от этой фальши? Может, потому что так проще замаскировать боль и горечь? Потому что и ей, и тебе, хочется быть не здесь. Не с этим человеком. Не в этой равнодушной тишине. «Станция «*****» — снова гундосит до отвращения жизнерадостный, электронный голос. Следующая — моя. Значит, остался час. Час, который я хотел бы превратить в вечность. Час, каждую минуту из которого я буду отсчитывать в обратном порядке, как ненормальный. Понимая, что на эту самую минуту я ближе к разлуке с тобой. Ты слегка покашливаешь, осторожно шевелишь затекшим плечом, на котором лежит моя голова. — Макс, что? Неудобно? Я совсем тебя придавил, да?! — Тихо, тихо. Не дергайся ты, Димка. Все ок! Просто шея ноет. И в горле першит. — Тааак… — моментально открываю глаза. Выпрямляюсь. Смотрю на тебя с немым укором, и щупаю твой загорелый наморщенный лоб. — Нет, температуры вроде нет… Всё равно! Говорил же я тебе — не выскакивай курить разгоряченный! Что, сложно куртку было накинуть? Шарф надеть? Нет, зачем! Будем скакать по лекторию, как антилопа, потом на холод, а потом у нас горло першит! Макс!!! Ну, как ребенок, честное слово! — Да иди ты, Асафьев! Ты, как мамочка: бу-бу-бу, бу-бу-бу! Лучше горячий чай мне закажи. Толку 100% будет больше, чем от твоего ворчания! — морщишься и рычишь на меня, потому что отлично знаешь, что я прав. — Чай-то я закажу, не вопрос. А ты пока надевай вот это, — с ловкостью фокусника вытаскиваю из дорожной сумки черный кашемировый шарф. Наматываю на твою голую шею. И с чувством полного удовлетворения смотрю на дело своих рук. — О! Вот так-то лучше! Ты снова морщишься. Бормочешь что-то на тему «курицы-наседки», «мамочкиного задрота», и прочую приятную и знакомую песню. Но шарф не снимаешь. Осторожный стук в дверь купе. Приносят заказанный чай. Пьешь с удовольствием. И сразу оживаешь. Щеки розовеют, темные ореховые глаза блестят. И руки уже теплые, когда я тихо глажу твою открытую ладонь. Провожу указательным пальцем по линиям. Изучая. Когда-то в детстве, прабабушка рассказывала мне о предсказаниях по руке. Линия жизни у тебя длинная, четко прорисованная. Линия сердца — рваная, извилистая, пересеченная мелкими поперечными чёрточками. Усмехаюсь. Неудивительно! Казанова ты наш. — Дим! Эй, Дим! — твой шепот вытаскивает меня из неспешных мыслей. — Что? — До твоей станции почти час. Ты же в ***** выходишь, так? — Ну, да… — не понимаю, к чему ты. — Все спят, — киваешь на наших попутчиков по купе. Ребята и правда, крепко уснули. — Ехать ещё час. А потом мы не увидимся с тобой дней пять, а может, и больше. Так? — Ну, да! — снова подтверждаю я, всё ещё не понимая, к чему ты ведешь. — Что ты заладил, как попугай — «ну да, ну да!». Пойдем прогуляемся до туалета, говорю! — Ну, иди. Мне пока не нужно. — Матерь Божия! — демонстративно закатываешь глаза. — Асафьееееев! Ну, ты тупооой! Ты что, вообще не догоняешь, о чем я? Недоуменно пожимаю плечами. И тут же встречаюсь взглядом с твоим — заговорщицким, озорным. И кажется, начинаю понимать. Ну, нет… Это уже как-то… перебор. В принципе, я-то не против, конечно… Но… Что именно «но», мне додумать не дают. Настойчиво подпихиваешь меня под задницу, что бы я выполз из кресла и вышел из купе. В коридоре вагона никого. Понятно. Все едут до конечной, а это еще часа три. Бесшумно проходим до двух туалетов в конце нашего вагона категории «люкс». Оба не заняты. — Выбирайте! — приглашающе машешь рукой, и склоняешься в шутовском поклоне. — Леди предоставляется право выбора. Дам пропускаем вперед! — Тогда ты и проходи, Максимыч! — тут меня внезапно разбирает смех. — Мы-то отлично знаем, кто у нас леди, да? Как-то не к месту строить сейчас из себя альфа-брутала, не находишь? — Ну, вот… — вроде и в шутку обижаешься, а вроде и всерьез. И даже немножко краснеешь. Чудесааа… — Троллить-то зачем? Сам ты леди!!! Вот оттрахаю тебя сейчас, до звезд перед глазами, узнаешь, какая я тебе «леди»! Договорить не успеваешь, потому что я скептически хмыкаю: «Оттрахаешь меня? Ну-ну!», и прерывая твой обиженный спич властным поцелуем, одной рукой открываю дверь, другой толкаю тебя внутрь тесной кабинки. Дверь захлопывается за моей спиной. Наощупь, не прерывая поцелуя, нахожу задвижку, поворачиваю. На двери загорается красный значок «занято». Мои губы накрывают твой красивый, капризно очерченный рот. Твои губы, слегка жёсткие, теплые, пахнут фруктовым чаем и сигаретами. И ещё — совсем немного — мной. Полчаса перед выездом из отеля были потрачены не зря. Но тебе всё мало, жадина. Кажется, я произношу это вслух. Потому что, сквозь поцелуи, быстро становящиеся горячими, страстными слышу, как ты бормочешь в ответ: «Тебя мне всегда мало, Димка». Это не новость, но почему-то эта фраза, услышанная от тебя, моментально меня заводит. Действует, как спусковой крючок, воскрешая в памяти то, чем мы занимались этим вечером. И утром. И прошлой ночью. В деталях, почти в 3D реальности. Боже, Макс… Интересно, от тебя есть противоядие? Мне бы пригодилась сотня-другая доз! В голове крутятся нелепые мысли, а руки в это время задирают на тебе мягкий серый свитшот. Пробираются под тонкую футболку. И находят то, что искали, судя по твоему короткому, довольному вздоху. Сильнее прижимаешься, но в это время поезд вдруг начинает резко поворачивать, и нас бросает друг на друга, так, что я падаю на тебя, фактически вдавливая в стену между раковиной и зеркалом. Кабинка достаточно просторная для нас двоих, не то, что в самолете. Поэтому в пространство мы вписываемся идеально. Одной рукой вцепляешься в сияющую металлическим блеском, раковину, другой хватаешь меня за задницу, и прижимаешь ближе к себе. Бедра к бедрам, так тесно, что становится даже больно. Бесстыдно трешься об меня сквозь джинсы своим «стояком». — Дим, давай по-быстрому, а? Без всяких там… — Да уж… — Вздыхаю. — По-медленному вряд ли получится. Обстановка, знаешь ли, специфическая. И вообще, я… Но тут ты снова затыкаешь меня поцелуем, дразняще проводишь языком. Настойчиво намекая, что разговоры можно оставить на потом. Ну, по-быстрому, так по-быстрому. Тогда не ной. Сам напросился. Резко, почти до крови, кусаю тебя за нижнюю губу. И пока ты в шоке замираешь, одним движением своих подкаченных рук (спасибо, тренер!) разворачиваю тебя спиной к себе. — Руки! — Что? — бормочешь ты, кажется, немного ошеломленный моим внезапным напором. — Руки на раковину, говорю! Быстро! Догоняешь тему. И, судя по твоей довольной улыбочке, полуприкрытым в предвкушении, ве́кам, по тому, как охотно ты подчиняешься, эта игра тебя заводит не меньше, чем меня. — Джинсы спускай. И нагнись. Ноги шире расставь. Шире, я сказал! — шлепок по заднице подтверждает серьёзность намерений. Восторженно выдыхаешь, и становишься, как я велел. Дразняще отставляя и слегка повиливая упругой загорелой задницей. Твою мать, что за вид… До невозможности развратный, такой, что и у святого бы встал. А я совсем не святой, и уже одного вида на такое достаточно, чтобы кончить, даже не прикасаясь. Быстро расстегиваю свои джинсы, стягиваю вниз вместе с бельем. Кладу руки тебе на бедра. Будь времени побольше, и место поприятнее, я бы прошелся языком по гибкой загорелой спине, украшенной сплетениями татуировок. Нырнул между охрененно заманчивых ягодиц, увлажняя и соблазняя, а потом обвел кончиком языка вход в розовое сжатое отверстие. Дождался томного стона, и осторожно проник туда, в растянутую, упругую дырочку. Глубже, еще глубже… Ускоряя движения, трахая тебя языком, жадно впитывая твои стоны и вскрики. Но место точно не располагало к длительным прелюдиям. Поэтому поспешно вытаскиваю пакетик со смазкой (с твоим аппетитом без него никуда!), разрываю упаковку, быстро распределяю. Надавливаю сильнее на твою поясницу, вынуждая прогнутся получше. И сдерживаясь, чтобы не засадить сразу целиком, медленно вхожу, останавливаясь, давая тебе привыкнуть к ощущениям. Только вот «привыкать» в спокойном темпе ты, похоже, не намерен. Потому что нетерпеливо хмыкаешь, подаешься назад, стараясь насадиться посильнее. — Давай, ну, я готов! Хочу тебя, не могу… Трахни ты меня уже, наконец! — Как скажете, леди! — усмехаюсь, слышу в ответ твой смешок, и надавив, несколькими движениями загоняю почти на всю глубину. Войти получается легко — ты всё ещё хорошо растянут после прошлой ночи. Смешок моментально сменяется довольным всхлипом, и стоном: «Ещё, Дим… Пожалуйста, ещё…». Похоже, ты и правда готов. А раз сдерживаться не нужно… Пальцами впиваюсь в твои крепкие бедра, вдавливаюсь плотнее. И выбираю быстрый, жёсткий темп. Тот, что нравится тебе больше всего. Костяшки твоих пальцев белеют от усилий — так яростно ты вцепляешься в край раковины. Дергаешь головой, и едва не прикладываешься темечком к крану. — Тшшшш… Макс… Аккуратно! — предупреждающе шепчу, и не останавливая движений бедрами, рукой чуть отстраняю твою коротко стриженную голову от опасной железяки. Вот только травм и кровищи нам тут не хватало! Понимаешь, сдвигаешься в сторону. Переношу руку на твою грудь, резко сжимаю торчащий от возбуждения сосок, и чувствуя, как ты вздрагиваешь, ускоряю движения. Ты стонешь так громко, в такт каждому толчку, что приходится слегка зажать тебе рот, что бы нас не услышали за стенкой кабины возможные свидетели. Неожиданно, этот мой жест действует на тебя, как афродизиак. Вздыхаешь, откидываешь голову назад, слегка прикусываешь ровными белыми зубами мою ладонь. И низко стонешь, когда я обхватываю твой член рукой, и начинаю дрочить тебе в такт ритму наших бедер. Я и сам уже близко, но хочу кончить вместе с тобой. Одновременно. Поэтому держусь, подстраиваясь под тебя. Ты начинаешь дышать короткими, судорожными рывками, стоны уже бессвязные, неконтролируемые. Значит, пора. Ускоряю движения руки, ещё, ещё… И наконец ощущаю, как ты дрожишь, сжимаясь. Протяжный приглушенный вскрик, и вот внутри тебя пульсирует жаркая, тесная, сводящая с ума, темнота. Отпускаю тормоза, вбиваюсь глубже, так, что дыхание сдавливает от накрывающего вихря. Пара движений, последний раз вжимаюсь бедрами, вгоняя на всю длину, и мой оргазм догоняет твой. О, Господиии… Это охренено. Эти ощущения… Никогда и ни с кем не было ТАК прекрасно. И не будет — я уверен. Только ты. Только с тобой. Мы замираем, пытаясь отдышаться, прийти в себя. Ты нащупываешь кран, нажимаешь, и подставляешь руку под холодную воду. Плещешь на раскрасневшееся лицо, и выдыхаешь. — Димка, твою мать… Это что сейчас было, а? Улыбаюсь, застегивая джинсы. Пожимаю плечами: — Всё как обычно, Максюш. Всё, как обычно. Но ноги меня держат с трудом. Поспешно опускаю крышку унитаза и заземляюсь на неё. Приглашающе хлопаю по колену: — Присаживайся. Садишься, всё ещё красный, разгорячённый. Мне кажется, или ты ещё больше похудел? Хм… Надо сказать твоему тренеру, чтобы подкорректировал питание. Твои руки скользят по моей спине. Неожиданно нежно целуешь меня куда-то в ухо. И зарываешься носом в изгиб между шеей и плечом. Замираешь так. Руки обхватывают меня сильнее. Обнимаю в ответ, со всей любовью, со всей нежностью, что вспыхивают во мне в эту минуту. Сидим так, молча, чуть покачиваясь в такт движению состава. Поезд всё мчит и мчит. За тонированным окном совсем стемнело. Непонятно, сколько времени прошло. Меня беспокоит, что скоро моя станция. По сути — я мог бы доехать с тобой до «Главной». А там взять такси и вернуться в пригород. Но Лера… И, расслабленный, плохо соображающий после выброса эндорфинов, забыв, как остро ты реагируешь в такие моменты, я делаю тотальную ошибку. — Макс, пора возвращаться в купе… Нас могут застукать. И мне пора. Скоро моя станция. И сразу же понимаю, что зря я это сказал. Ох, зря! Но уже поздно. Потому что тут тебя неожиданно накрывает. Накрывает в первый раз за много месяцев. Словно сжатая пружина вдруг резко разжимается, и выбрасывает тебя из зыбкого, но успокаивающего иллюзорного мира на каменистую, безжизненную поверхность суровой реальности. Видимо, тут сказалось всё: и накопившаяся усталость от выматывающей поездки, и огромная ответственность, вот уже столько лет лежащая на твоих внешне сильных, но таких хрупких плечах. И эта невыносимая ситуация, когда каждый шаг, каждое наше слово под прицелом чужих, любопытных взглядов твоих фанов и блогеров. Ты резко вскакиваешь с моих колен, и вдруг бледнеешь и внезапно сгибаешься пополам, так, как будто тебя с силой ударили поддых. Сползаешь вниз по стене, сжимая руками плечи. Скрючиваешься и рывком утыкаешься головой в свои колени. Плечи дрожат, как в ознобе. Голос срывается, и я даже не сразу его узнаю: — Я не могу больше так… Не могу больше, Дим… Не могу, понимаешь… Быстро пускаюсь перед тобой на корточки, хватаю, сжимаю в объятиях и чувствую, как тебя трясёт. — Не могу, Дим… Всё… — Тихо… Тихо… Любимый… — Не могу я тихо… Сколько можно!!! — из шепота твой голос срывается на крик. — Что, до старости так и будем прятаться по туалетам, по углам, по отелям? И выставлять напоказ жизнь, которой нет? — Макс, ну что ты, что ты, любимый… Я всё понимаю, правда! Но есть вещи, которые мы не можем изменить, так? — тихо поглаживаю тебя по согнутой спине, стараясь говорить спокойно, убедительно. Но меня самого начинает накрывать отчаяние, горечь. — Мы должны сейчас играть по тем правилам, что есть. Но когда-нибудь… Когда-нибудь всё обязательно изменится. — Когда-нибудь? — ты зло и саркастично усмехаешься. — Когда-нибудь — это когда? Через сто лет? Через двести? — Не надо так, любимый, пожалуйста! — я уже тоже держусь из последних сил, чтобы не скатиться вслед за тобой в бездну отчаяния. Но если упаду и я, кто из нас будет поддерживать другого на поверхности? Поэтому нельзя. Нельзя сдаваться, нельзя идти на поводу у твоих панических депрессивных настроений. Иногда, чтобы спасти, приходится быть жёстким. Даже жестоким. — Так, — двумя ладонями крепко обхватываю твоё лицо. Заставляю поднять голову. — Посмотри на меня! Посмотри на меня, Максим! Наконец ты поднимаешь взгляд, смотришь на меня. И в твоих, так любимых мой, золотисто-карих глазах я вижу такую боль, такое отчаяние, что на секунду у меня перехватывает дыхание. Но поддаваться эмоциям не годится. Иначе… — Смотри на меня, я сказал! Дыши глубже, вот так… И слушай, ладно? Просто слушай. Сможешь? Ты судорожно киваешь. Уффф… Уже хорошо. Значит, ещё можешь контролировать приступ. Беру твои руки в свои. Медленно распрямляю нервно сжатые пальцы. Глажу изящные холодные ладони. И говорю, говорю, говорю… Тихо, очень спокойно, очень убедительно: — Всё будет хорошо. Ты же знаешь, да? Меньше, чем через два года, контракт закончится. А новый ты будешь подписывать уже на своих условиях, да? Ты неуверенно киваешь. С надеждой смотришь на меня, словно из последних сил цепляешься за спасательный круг, что я тебе бросил. — Вооот! А что такое два года? Совсем немного. Всего лишь ещё две зимы и два лета. Вот увидишь, они пролетят, и не заметишь. Сам удивишься, как быстро наступит октябрь 2025-го. И вот она — свобода! Свобода, Макс! И уже мы сами будем решать, о чём писать и что говорить. Как жить. И… с кем. Да? Ты снова киваешь. Дыхание становится менее судорожным, более спокойным. Не прекращая поглаживать твою руку, осторожно обнимаю тебя за плечи. Прижимаю к себе. И слышу, как часто-часто, громко бьется твоё беспокойное, безбашенное, безрассудное сердце. Сердце человека, который давным-давно стал для меня всем. Человека, который приносит счастье, слезы и радость своим даром, своим талантом тысячам людей на Земле. Но которому отказывают в праве быть счастливым самому. Мы стоим, обнявшись, в тесном пространстве маленькой комнатки. Крышка унитаза дребезжит в такт мчащему в реальном мире, поезду. Приторно пахнет мылом для рук и ароматизатором. На полу — мятая салфетка и мокрые следы от чьих-то ботинок. И вы знаете… Никакой чёртовой романтики в этом нет! Никакой, блядь, чёртовой романтики!!! Мы отдали бы всё то, что вам кажется таким романтичным, за вашу обычную, скучную, ежедневную жизнь. С её рутиной, с её каждодневными бытовыми делами. Отдали бы без сожаления. За простую возможность быть вместе всегда. А не только за закрытыми дверями, изолирующим нас от «нормального» большинства. И всё-таки, эти минуты, в мчащем сквозь время и пространство, поезде, останутся с нами навсегда. Они будут в моей памяти, когда я буду выходить из вагона и спускаться по ступеням вокзала. Когда буду садиться в машину. Когда буду целовать Леру в прохладную нежную щёку. Щёку, так отличающуюся от твоей — шершавой, жёсткой, колючей. На улице холодно. Лера заботливо включает подогрев сидения. Что-то негромко рассказывает о новой выставке, для которой она готовит серию картин. Я сижу молча, глядя в окно на проплывающие мимо дома. Холод отступил, и руки уже не ледяные. Снимаю шапку, расстёгиваю ворот тёплого пальто. Но меня греет не искусственное тепло, созданное руками рабочих автоконцерна «Мерседес». Меня греет то единственное, что всегда со мной. То, что соединяет нас с тобой вместе — крепче штампа в паспорте, общей странички в соцсетях, росписи в церковной книге. Крепче общей фамилии и свадебного марша Мендельсона. Меня греет наша любовь. Наше творчество. Наша вера. И наша надежда.