Гербарий

— Слишком холодная осень, — первое, что говорит Антон, когда заходит в чужую квартиру, которая вновь оказывается незапертой. Шастун душит в себе раздражение по этому поводу. Он стягивает куртку, вешает ее на крючок, снимает кроссовки, параллельно прислушивается к тишине и проходит на кухню, объединенную с гостиной. Там, на широком подоконнике, сидит Арсений и безэмоционально смотрит на вошедшего. Рядом с ним лежит открытая книга и стоит чашка с судя по всему уже остывшим кофе. — Нет, погодка, конечно, крутая, но я замерз как собака. Шастун широко улыбается, оглядывает выставленные на столешнице продукты и, громко хлопая в ладони, спрашивает: — Мы будем что-то готовить? — добившись от Попова хоть какой-то реакции в виде слабого кивка, Антон продолжает. — Судя по тому, что здесь мука и яйца, это будет что-то печеное, да? Арсений неопределенно взмахивает рукой. Шастун натянуто улыбается, прикусывает верхнюю губу и продолжает: — Хорошо. Я сейчас помою руки и вернусь. Уже в ванной Антон матерится себе под нос, комкает полотенце, а следом аккуратно вешает его на место. Отправляет сообщение в общий чат с Сережей и Димой, что он у Арсения и никаких изменений нет, и выходит из ванной. — Так. Я на месте. Что предлагаешь делать? — Шастун сохраняет беззаботное выражение лица, хотя каждый раз у него внутри что-то умирает, когда он видит, как Арсений каждый день молчит по собственному желанию. Попов, наконец, встает с подоконника, пожимает плечами и подходит к Антону, который сразу сгребает его в «мертвую хватку», крепко сцепляя руки за спиной Попова. Шастун вкладывает в них всю нежность и безусловную поддержку. Арсений не сопротивляется, даже спустя какое-то время обнимает его в ответ. — Вот вроде не видел тебя день, а капец как соскучился, — добродушно хмыкает Шастун, наконец рацепляя руки, после того как решает, что их объятия слишком затянулись и это становится уже некрасиво. Тем более с Поповым, особенно сейчас, приходится ходить всегда по грани и не выходить за пределы допустимого. — Так что, дай я угадаю, это явно будет какая-то выпечка? Арсений кивает, моет руки на кухне и тщательно вытирает их полотенцем. Антон в это время начинает перечислять разные варианты, дожидаясь положительной реакции на свои слова: — Это не пирог, да? Потому что на столе нет варенья, а ты всегда выкладываешь все ингредиенты. Но и не молочные коржики. Но при этом это что-то простое, не слишком сложное и многочисленное, потому что здесь всего два яйца. Это печенье? — Попов вновь кивает, а Шастун не успевает сдержать облегченный выдох. — Мне надо угадывать, какое именно печенье? Нет? Хорошо. А что мне надо сделать? Есть какой-то рецепт? Арсений цокает, и Антон готов поклясться, что это единственный звук, который он услышал от Попова за все это время его безмолвного протеста. Арсений не обращает внимания на замешательство Шастуна, показывает на тетрадный лист, на котором размашистым почерком выписана подробная инструкция, вплоть до указаний, что должен делать Антон. — Окей, я понял, — мычит Шастун, послушно забирает одну глубокую миску, оставляя вторую Попову, и через специальное сито начинает просеевать муку, заранее отмеренную Арсением. Антон не сомневается, что тот высчитал все по граммам. За то время, пока Шастун возится с мукой и разрыхлителем, Попов успевает сделать все остальное. Он взбивает с помощью миксера яйца с сахаром, солью, ванилином до светлой пышной смеси, добавляет немного растительного масла. Вскоре Арсений забирает у Антона миску с мукой, жестом просит разогреть духовку и достать противень. Понимает это Шастун еще и потому, что все тщательно написано в Арсовых инструкциях. Потом он вслед за Поповым аккуратно выкладывает на противень будущие печеньки и отправляет их в духовку. Следующие двадцать минут проходят в тишине. Арсений пишет Антону записку с просьбой, чтобы тот помолчал, а тот в свою очередь улыбается уголками губ и безмолвно садится за кухонный стол. Попов опять залезает на подоконник, берется за книгу и не отвлекается от нее вплоть до звонка будильника. Шастун не лезет к Арсению с ненужными вопросами, просто наблюдает, как тот складывает все получившееся печенье в пластиковую посуду, пишет что-то на желтом стикере и передает все Антону. Шастун хмурится, бегло пробегаясь по следующим строчкам: «Спасибо за всё. Это печенье тебе, Диме и Сереже. Больше приходить не обязательно.» — Не понимаю, — шепчет Антон и взволнованно смотрит на Арсения. Он закатывает глаза, отрывает еще один цветной стикер, перед этим написав: «Родители решили забрать меня к себе. Будут продолжать бегать со мной по врачам. Вам не обязательно больше тратить на меня свое время.» — Я не из-за этого прихожу к тебе, — начинает раздражаться Шастун, но его перебивают одним взмахом руки. «Уже не важно. Я достаточно отравляю всем жизнь. Пусть они пострадают от этого больше всех, ведь они лишили меня права голоса и выбора.» — читает Антон с еще одного стикера. — Арс, ты можешь прекратить свой безмолвный бойкот в любой момент, — Шастун медленно выдыхает, чтобы успокоиться. — Необязательно принимать все буквально. Я всегда тебе это говорил и буду говорить... «Просто уходи», — Арсений выставляет перед собой следующий стикер, и Антон слишком четко понимает, что этот спор изначально был им проигран. — А может, они правы в том, что ты – избалованный мальчишка. Давай, продолжай молчать, посмотрим, сколько еще людей от тебя откажутся и скольких ты оттолкнешь, — едко бросает Шастун, забирает контейнер с печеньем и демонстративно уходит в прихожую. Арсений за ним следом не идет. Выйдя на лестничную клетку и закрыв за собой дверь, Антон матерится, пока пихает посуду в рюкзак, лихорадочно достает на улице сигарету, облегченно закуривает, быстро пишет в общий чат с Димой и Сережей о том, что случилось, и уходит от дома Арсения, не оборачиваясь на знакомые окна на третьем этаже, в которых стоит одинокий силуэт, обнимающий себя руками.