Кошмары.

Руки, оставившие память о себе, кажется, на всю жизнь, грубо хватали худое и хрупкое тело. Они были холодными, словно неживыми. От их касаний оставались черные пятна, растекающиеся с каждой секундой сильнее, пачкая всю "святость", которая была до этого. Грехи прибавлялись. Даже скорее умножались. А руки не останавливались. Они продолжали бесцеременно бродить по телу, спускаясь ниже. Где-то они зажимали, щипали и ударяли, причиняя боль. Им было плевать, что испытывает тот, на котором и проводят этот "эксперимент ". Им всегда было плевать. Их интересовало только собственное желание, но никак не чужое. Когда хочется вскрикнуть — рот накрывают. Паника. Эти руки и так давным-давно перешли все границы дозволенного, однако они явно не планируют останавливаться. Страшно. Но еще страшнее понимать, что эти грязные и нежеланные прикосновения принадлежат одному виртовскому. Вирту. Все стало до безумия обыденным: кошмар, холодный пот и непонимание, что происходит. Курсив, по привычке оглядываясь, судорожно выдыхает, когда видит, что он тут один. "Это уже закончилось. Самое плохое позади" — в этом текст пытался себя, как и всегда, убедить. Только вот подобные "приободрения" никогда не помогали. Сны после "освобождения" стали уж больно реалистичными. И все они об одном — о Вирте. Курсив не мог назвать себя психологически неустойчивым и истеричным, но стоит ему после произошедшего услышать данное имя — можно сразу ставить свечку за упокой. Слишком много плохих воспоминаний оно вызывает... Даже во сне нет покоя. Кошмары лишь добивают, заставляя и так оголенные нервы вытягиваться в струны. Такие побочные эффекты после собственной кражи недоагрессивному тексту явно не нравятся... Тишина начала давить на уши. То, что тут нет Вирта — это, конечно, прекрасно, но одному находится теперь страшно. Точнее одному без кое-кого конкретно. Однако на дворе стоит глубокая буквенная ночь, Виктор наверняка спит, а тревожить никого не хочется. Ладно. Курсив так каждую ночь думает, а по итогу все равно делает то, что хочет. Кошмары теперь являются частыми гостями, а без Виктора страшно. Хочется прижаться к нему и действительно убедиться в том, что то, что было до этого — сон. Вряд ли он  уснет снова как-то по-другому. Ставя ноги на пол, Курсив морщится: холод, с которым не хотелось сталкиваться. Ну, а чего еще ожидать... Днем всегда теплее, чем ночью. Тексту пришлось обнять самого себя: те ненавистные руки и прикосновения вновь померещились. Несколько глубоких вдохов и выдохов, и Ланьчжин поднялся. Он шел бесшумно и аккуратно, чтобы не разбудить случайно Егора. За этот короткий промежуток времени было трудно не предаваться воспоминаниям, которые, собственно, негативные сновидения и провоцируют. Темнота и тишина, за исключением тиканья часов, пугала, но он старался просто не думать об этом. Все напоминало о Вирте. Отвратительно. Ведь забыть его — самый первый пункт в списке желаний текста. Хоть и дверь в комнату скрипит, Курсив все равно пытается открыть ее осторожно. Он по-прежнему испытывал некий стыд за то, что будит Виктора, однако и совладать с собой нельзя. В такие моменты хотелось, чтобы Пеплов был рядом. Даже если ты недоагрессивный текст, которого недавно украли, то тебе тоже нужно учиться перешагивать через себя, верно? Уже залезая на кровать, Курсив заметил, что Виктор смотрит на него и не спит. Неужели услышал..? Стал чутко спать? В прочем... А какая разница? — Курсив, солнце, ты пришел... — шепчет Пеплов, когда Ланьчжин ложится. — Опять, да..? — смысла в вопросах не было, все и так написано, насколько можно разглядеть в темной комнате, в испуганных глазах. — Да... — отвечает недоагрессивный текст, подвигаясь ближе. Будь это другая ситуация, то Виктор обязательно бы сжал кулаки и челюсть, ведь то, что происходит с Курсивом после Вирта — непростительно. Однако сил на злость не хватало, ибо сил не было. Ну, конечно, глубокая ночь. Сейчас нужно заниматься кое-чем другим... — Ну все... — Виктор кладет свою руку на щеку Ланьчжиня, отчего второй закрывает глаза, наслаждаясь моментом. — Со мной тебе никто не навредит, я не позволю, — Пеплов оставляет поцелуй на лбу. — Спи, ангел мой. Я буду охранять твой сон. Курсив, благодарно улыбаясь, чувствует, что внутренняя тревога исчезает. Он жмется к своему мужу, как бы требуя, чтобы его обняли. Виктор ни в чем не отказывает. И сразу так тепло на душе... — Я люблю тебя, — шепчет Ланьчжин спустя пару минут уже полусонным голосом. — Я тебя тоже, солнце мое, — вздыхая, так же сонно проговаривает Виктор. Так и заснули в обнимку до самого утра.