Поуши

Добро—счастье в безумной концентрации, громкое, мягкое, пахнущее солнцем, ромашками и вишнёвыми леденцами, затерянными в огроменных карманах брюк. Он громкий, радостный—в собственные двадцать с гаком лет, больше схожий поведением на маленького мальчика. Добро влюбчивый—Глаголь уж точно понял это, до скрежета зубов и головной боли часто слушая о том, какой ктоугоднокроменего хороший и потрясающий. До того, что пока слушаешь его—сигарета тлеет до конца, обжигая пальцы, заставляя проматерится, и, обоже, заставить Добро прийти в себя—уставиться круглыми, карими глазками и спросить "что такое?" Подружились они удивительно по детски, сколько бы Глаголь не пытался гулять с теми, кто постарше и покруче—курит, матерится во всю и крадет пиво в магазинах. К нему просто однажды подошёл он—в тот момент, ещё русый, растрёпанный мальчик. Протянул руку по глупому и произнес заветное "давай дружить?". Добро боялся друзей Глаголя—слишком уж агрессивными они были, сколько бы не пытались эту желчь сдерживать—хотя бы когда Глаголь рядом, смотрит украдкой, больно красноречиво, мол "сверну шею, если вякнешь". Добро умеет гадать на таро—Кира научил. Хотел научится на кофейной гуще—но кофе не переносит на вкус, разве что с кучей молока и сахара. И то куча чаёв, большааааяяя часть которых были "одолжены" у Чепика—лучше. Мать Добра Глаголя недолюбливала—боялась, что её мальчишку—доброго, веселого настолько, что льётся за края, а главное, всё ещё ребенка—испортит подобная компания. А Глаголь бы и не посмел "испортить". Не курить при нём—пока не разрешит, не говорить о плохом—слишком страшно этот лучик расстроить, защищать от всего и вся—что дышит и что не котенок(хотя от него, возможно, тоже стоит—кто дворовым блохастикам обрежет когти?) или щенок, не прикосаться лишний раз—хотя это правило спокойно нарушал сам Добро, то и дело лезя обниматься—кладя удивительно огромный болт на вонь от сигарет, и то что мама будет переживать (ругаться она, кажется—не умела). Это было странно. Глаголю было странно привязаться к чему-то столь солнечному. Странно слушать громкий лепет всё время, пока паренёк ходит за ним хвостиком. Странно не уставать от этого—только вслушиваясь в приятный голос, иногда даже не улавливая смысла из-за украинских слов. Странно было знать о Добре слишком много. Странно было сдерживать желание назвать его "солнышком". Странно было чувствовать себя до дрожи в руках хорошо, когда он его обнимал. Странно было обожать его голос, будучи готовым слушать часовые сказки, даже на языке которого он не понимал. Странно было любить до земли и обратно. Странно было хотеть впиться пальцами в его плечи, целуя в удивительно непозволительное место—губы. И последнее, он себе, о Господи, позволил. Воспоминание отложилось слишком хорошо—он был слишком, слишком счастлив, чтоб упустить хоть один момент окружения. Помнит, что это было начало зимы—было холодно до дрожи, а включать отопление в его... Кхм, их, доме никак не хотели. Помнит, что был на кухне, а красноволосая макушка маячила на периферии зрения, наворачивая круги по несчастной, прокуреной кухоньке и щебеча что-то. Помнит, что Добро был в его куртке—отобраной ради шутки, но из которой вылазить он не хотел добрые два часа, хотя точно ему не было холодно. Помнит, как Добро замолк, усевшись рядом, а после, обоже, снова полез обниматься. Дальше помнит лишь чужие губы—с отчётливым запахом гигиенички с вишней, румянец, что проступал на щеках с россыпью нежных веснушек, и чужие руки на собственных щеках—теплые, мягкие, и каких-то до бабочек родные. Помнит те самые бабочки—помнит безграничную радость, помнит удивление и своё тяжёлое дыхание. Помнит, как его вновь обняли, шепча в самое плечо лишь негромкое "люблю тебя", сопровождающееся той самой счастливой и родной за столько лет улыбкой. Помнит, как сначала не поверил. Добро—счастье в безумной концентрации, громкое, мягкое, пахнущее солнцем, ромашками и вишнёвыми леденцами, затерянными в огроменных карманах брюк. И Глаголь влюбился в это всё поуши.