Влю(блять)ся

Чертовски холодно. Ярослава смотрит в экран, где как по сценарию разыгрывается спектакль про охренеть-какую-счастливую-семью с ее бывшим мудаком мужем в главной роли. «Лучший мужчина на земле» бросил жену с ребенком, заделав нового ребенка на стороне, но если вычесть из уравнения этот весьма говорящий факт, смело можно поверить в зефирно-безоблачное счастье, приторно-липкое, как ванильный сироп. Яся запивает появившийся на языке противный привкус новым глотком вина. Пытается согреться. Почему-то никак не выходит. Не греет ни теплое пальто итальянского бренда, ни дешевое терпкое вино, обжигающее гортань.       —… Че вы грустная-то такая? Королев появляется откуда-то со спины. Смотрит внимательно. Участливо даже. И как-то вдруг становится чуть теплее. От того, что он стоит совсем рядом. От ровных успокаивающих фраз. И от этого вопросительного взгляда тоже. Плотину прорывает невовремя. Открывать душу своему же ученику, жалуясь на жизнь, бывшего и саму себя до кучи — идея не то что так себе. Идея откровенно провальная. Но слово, как известно, не воробей… В глазах Елисея — неприкрытое изумление. Непонятно, что его шокирует больше — этот внезапный приступ откровений или безнадежное «видимо, во мне вот что-то не так». Окидывает ее взглядом, склоняясь ближе. И неприкрытое восхищение — во взгляде, в голосе — окутывает как мягкий плед, необъяснимым образом согревая.       —… Да вы же пушка, бомба… Да вы же космос вообще! Королев взгляда от нее не отрывает, и Яся в этой теплоте растворяется буквально, растекается, плавится. Ей тридцать, и сомнительных комплиментов она в своей жизни наслушалась столько, что хватит на целую книгу «Тысяча тупейших подкатов», но космосом ее точно никто не называл. И еще ни один мужчина, даже чертов Сапрыкин, не смотрел на нее так. Так, что ледяной монолит колючей обиды и едкой злости распадается вмиг от этих килотонн теплоты, позволяя наконец-то нормально дышать.       — Спасибо тебе, Елисей… Она тянется к нему совершенно неосознанно — как полуживой промерзший росток тянется к первым весенним лучам. Смыкает руки на мягкой толстовке, опускает голову ему на плечо. И укутывается целиком в эту неизведанную нежность, прикрывая глаза и выдыхая с облегчением — будто неподъемный груз падает с плеч, даря такую уже забытую легкость. А в следующую секунду Королев целует ее. В первый миг Ярослава ему отвечает — автоматически, не понимая еще, что сейчас происходит. Просто тонет в необъяснимой теплоте, удивительной осторожности. Еще никто так бережно ее не обнимал, еще никто так трепетно не касался… Осознание бьет сильнее любого разряда тока. Что-ты-творишь-мать-твою! Всего лишь целуется со своим учеником. Несовершеннолетним, на секундочку. На секундочку — с тем самым, с чьим отцом переспала на днях… Фак, фак, трижды фак!..       — Ничего не было, понял? — чеканит уверенно, для убедительности строго вперив в него указательный. Ответа не дожидается — сбегает как школьница, только приказное «дуй спать» успев на прощание скороговоркой пробормотать. А Королев все стоит на веранде, ловя угасающее тепло и почти растаявший запах ее духов. Улыбается.

---

      — Идиот! Холодно! Ярослава стучит зубами, барахтаясь в ледяной воде. Рядом бултыхается бухой Королев. Для пьяного в щи на воде держится даже слишком уверенно, или это купание согнало весь хмель. Холод охватывает вмиг, как огонь. Сковывает, оглушает, до костей пробирает. Яся сама не знает, чего напополам с ледяной дрожью в ней больше — желания прибить этого мальчишку прямо сейчас или волной окатившего страха, не менее прошибающего, чем студеная вода, затекшая под одежду. А этот поганец только отфыркивается, смотря победителем: «Значит, не все равно?» Ей, черт возьми, не все равно. Но даже себе ни за что не признается, что первый страх был не страхом последствий — ученик-недоумок утонул по пьяни, а училка-распиздяйка не досмотрела. Первый страх, пришедший на секунду позже плеска воды за спиной — он ведь, блин, реально мог утонуть! Придурок!.. Что только у него в голове! Не что, а кто.       —… Вчера накурился, сегодня напился! Что у тебя в голове? Макар, пылая праведным возмущением, озвучивает ровно то же, даже слова те же самые. Елисей глядит волком, а смотрится нашкодившим котенком — мокрым, взъерошенным и несчастным. Неуместная жалость колет куда-то в самое сердце. И Ясе вроде бы не стоит воспринимать всерьез неуклюжие подкаты, по-детски наивные комплименты и пьяные выходки… Семнадцать лет, в голове ветер, в организме — бушующие гормоны. Ярослава Олеговна, как учитель биологии, об этом знает не понаслышке. Но… Но почему-то, когда смотрит вслед Елисею, снова становится холоднее. И тонкая кожанка Макара на продрогших плечах не греет совсем. Только его руки и многообещающее «в душ» вызывают легкую усмешку — да, именно это ей нужно. Горячий душ и жаркий секс. И согреться.

---

Холодно. «Ты классная, Ясь, но…» Но нахер мне не нужна. Еще совсем недавно задорно кувыркались и ели пиццу в кровати. Она позволила себе недопустимую роскошь — влюбиться, поверить и на что-то понадеяться. А Макару лишь бы без обязательств, «ненапряжно», «по фану»… Думать об этом чертовски холодно. И вино нисколько не греет. Греет совсем другое. Участливый взгляд Королевича в пустом кабинете. И такое простое и удивительно теплое:       — Я вас люблю. Елисей бережно ведет пальцами по ее щеке. От горячей ладони расходится не жар — настоящий ток. Бьет навылет. К чертям вышибает все пробки. Яся сама рвется к нему навстречу. В отчаянной жажде урвать еще хоть немного тепла. Укрыться этой тихой нежностью как одеялом и не выпутываться как минимум до весны. Так хорошо…       — Это все очень плохо… Хуже и быть не может. Совращать своего ученика, который, кажется, в нее действительно честно и без оглядки. А она в это время преспокойно трахалась с его отцом, которому, собственно, на нее абсолютно по барабану. Но хуже — может. В зале — погром. На душе — полный раздрай. Кто бы мог подумать… Два самца сцепились из-за серой мышки, выясняя, кому достанется в итоге трофей. Очень биологично. Ярослава ловит виновато-растерянный взгляд Валентины. Разворачивается на каблуках, не дожидаясь развязки спектакля. Хватит с нее. Насмотрелась. Наслушалась. Но черт, как же холодно…

---

Чертовски холодно и чертовски больно. И только горячие руки Королевича, прожигая даже сквозь платье, немного унимают дрожь изнутри. Яся закрывает глаза. Последней вспышкой осознанности: Макар ее так не целовал. Ее никто в жизни так не целовал. И никто так ее не любил. Неуклюже, по-детски открыто, по-мальчишески безбашенно и очень искренне. Ее, наверное, вообще никто не любил. Кроме этого мальчишки, что так бережно прижимает ее к себе, утягивая куда-то вниз. Ниже плинтуса. Королевич нервный смешок с ее губ стирает очередным поцелуем и все что-то сбивчиво-неразборчиво шепчет о том, какая она красивая, невероятная и просто космос. И саму ее отправляет в космос. Ярослава пустым взглядом смотрит перед собой. Отрезвление наплывает неотвратимо, выстужает насквозь. Где-то на периферии сознания слабым отблеском ехидная мысль, что как минимум по одной статье Елисей превосходит отца на несколько пунктов. Макар, видимо, действительно полагал, что любая баба должна кончить лишь от того факта, что очутилась в его постели… Королевич осторожно целует ее в плечо и лишь потом поднимается. Влюбленный, восхищенный, счастливый до одури. И такого отношения не заслуживающий уж точно. Вновь накрывает холодом. И осознанием того, что она натворила. Хочется смеяться и плакать. Лечь и умереть. Вместо этого Яся молниеносно натягивает безнадежно измятое платье, сбегая как в лучших фильмах. Вот только на роль Золушки как-то не тянет, скорее на запутавшуюся идиотку с полным отсутствием мозгов и морали. И больно ей сейчас уже за двоих. Покупает в ближайшем круглосуточном первое попавшееся вино. Алкоголь обжигает, но вовсе не греет. Яся насквозь проспиртована — кажется, поднеси спичку — вспыхнет бумагой. Но вспыхивать больше нечему. Один пепел остался, и тот по обочинам разметало продрогшим ветром. Отпечатки теплых рук на коже остывают неотвратимо. Поцелуи больше не жгут — остаются невидными шрамами. Рубцами незаживающими. И холодно, снова чертовски холодно.