Каменный защитник

      Дождь лил третью ночь и второй день подряд. Холодные крупные капли били по высокому тяжелому металлическому шлему, заливали глаза Тита, сделанные для большей убедительности из черного мрамора, скатывались по серым, изъеденным солнцем, мхом и временем щекам, непрерывными струйками стекали по массивному квадратному подбородку. Тит носил лицо прославленного центуриона — правда, за давностью лет уже не помнил, как звали того счастливца, чьи грубые и мужественные черты были увековечены в камне великим скульптором Гаем Публием Секстием.       Того центуриона давно не было в живых — возможно, погиб в бою, а может, его, как знаменитого Геракла, свела в могилу ревнивая женщина. Титу было плевать: натурщику следовало гордиться, что он остался в вечности, как Тит, за неимением лучшего, гордился своим постом бессменного стражника узкого речного рукава, по которому исправно сновали мелкие лодки и торговые судна.       Дождь увлажнял и живил жадную до влаги и человеческой любви землю, заодно пропитывая тело Тита сыростью и холодом. Люди часто повторяли, что статуи бесчувственны и бездушны — Тит страстно мечтал плюнуть этим дуракам в лицо. Он не мог говорить, двигаться, дышать, у него не билось сердце и не расправлялись легкие, зато он чувствовал всем своим исполинским телом настойчивое тепло солнечных лучей в летний полдень, когда металл доспехов разогревался так сильно, что жалкие людишки в нем бы точно не усидели, и пробирающий холод долгих одиноких ночей, когда казалось, что кроме Тита, звезд, луны, реки и хлада нет больше ничего на всем свете. Защитник пролива искренне любил солнце, презирал снег за его липкие касания и всепроникающую влажность, и только дожди всегда раздражали, внушали щемящую грусть и тоску по несбыточному, заставляли слепо завидовать простым людям.       Тит люто ненавидел дожди.       Согласно замыслу помощников скульптора, Тита разместили лицом к реке, чьи неторопливые волны успокаивали, смягчали крутой нрав каменного воина, однако оранжевые закатные лучи часто били ему в глаза, заставляя проклинать создателей и жалеть о невозможности сощуриться или переместиться. Но даже эта невыносимая яркость казалась терпимее проклятущего дождя. Еще вчера небо лишь слегка хмурилось, темно-синие, фиолетовые и серые тучи сбивались в кучи на горизонте, и Тит легкомысленно полагал, что пронесет. Не пронесло, и теперь противная ледяная вода обильно заливалась за доспехи, грозя еще больше подточить их вездесущей ржавчиной.       Внезапно среди дробного перестука капель Тит различил звук звонче и сильнее, какой бывал, когда деревенские дети носились по лужам босиком. Он не мог повернуть шею или наклонить голову, но того и не потребовалось, ибо внутрь полого тела статуи стремительно протиснулась хрупкая фигурка. Тит заглянул внутрь себя — благо хоть это мог сделать свободно — и с удивлением распознал в госте молодую женщину в изорванной, окровавленной белой тунике, с длинными черными мокрыми волосами, прилипшими к спине, без левой сандалии и со свежими ранами на руках, ногах, лице. Гостья не походила на деревенских — их Тит знал поименно, но и на дочь приезжего торговца похожа не была. Руки ее хоть и казались тонкими и нежными, были привычны к работе, осанка поражала величием, а темные большие глаза горели не только страхом, но и решимостью. Девушка торопливо оглянулась по сторонам, ища, где спрятаться, схватила несколько комков жирной темно-коричневой почвы, безжалостно размазала по наряду, чтобы заглушить его цвет. Заметив у дальней «стены» несколько продолговатых камней, принесенных пастухами и нищими, что частенько находили внутри Тита приют на ночь, красавица метнулась туда, забившись в щель между камнем и доспехом исполина, и сжалась в комок, прикрывая себя волосами.       Тит ощутил непривычный прилив интереса, любопытства и напряжения. Странная гостья прислонялась всем телом к доспехам, и воин легко улавливал ее сбитое сердцебиение, подобное трепыханию птички в силках. Тит приготовился отстраненно наблюдать, но маленькие аккуратные ладони прижались к металлу, и девушка взмолилась горячим, быстрым шепотом.       — Я Сепия, жрица богини Дианы. Меня хотят изнасиловать торговцы, пожалуйста, укрой меня.       По телу Тита от затылка к остаткам спины волной прокатилась давно забытая дрожь. Девушку стало до слез жаль, себя, впрочем, тоже. Тит знал, всем существом чувствовал, что уже подошел к своему пределу — доспехи проржавели от влаги, лицо, словно щетиной, укрыл изумрудный мох, разрушая и уродуя строгие черты, шлем поблек, а веревки, крепящие исполина к земле, прогибались не только от тяжести обмундирования, но и под тряпками местных женщин. И даже дети вносили свою лепту, кидая палками, камнями и криво выструганным диском в литые пластины доспехов; особой удачей считалось попасть в лицо. Тит не мог рисковать своим сроком ради какой-то человеческой девчонки, пусть даже жрицы.       Сквозь шум дождя послышались отдаленные недовольные крики, Тит навскидку насчитал пять грубых, пьяных, обозленных мужских голосов. Девушка съежилась сильнее, скрывая смертельно побледневшее лицо за водопадом волос. Тит чуял ее страх, ненависть к преследователям и отчаянную, неугасимую надежду на заступничество богини. Он уже давно не верил в богов, слишком много довелось увидеть и услышать за десятилетия бдения на берегу узкой, но быстрой реки, часто используемой воинами, торговцами и простыми рыбаками. Каменный страж не мог поддаться жалости, но и бросить жрицу без помощи не позволила сугубо мужская гордость.       Тит напрягся и сосредоточился на металлических тросах, удерживающих одну из пластин нарукавника, удачно расположенную над самой крупной щелью, куда могли протиснуться взрослые мужчины. Как назло, это был самый прочный участок, единственный полностью целый, но Тит упрямо пытался оборвать трос, сосредоточившись так сильно, что задрожали соседние крепления. Наконец упрямое сочленение поддалось, и пластина с громким лязгом рухнула вниз, надежно перекрывая щель. Визг девчонки утонул в звоне металла, каменная крошка взметнулась столбом. Предатель-дождь, словно почуявший кровь зверь, набросился на открывшееся место, холодя и пробирая Тита до самого дна.       Преследователи с криками и ругательствами добрались до статуи, не зная, что Тит их внимательно слушает. Сначала они попытались сдвинуть упавшую плиту, но та была слишком тяжела даже для пятерых сильных мужчин. Самый худощавый и жилистый скинул одежду и пролез в крупнейшую из оставшихся щелей, глубоко оцарапав плечо о металл и полив Тита отборной бранью.       Девушка затихла в своем уголке, прикрываясь руками и усиленно давя испуганные всхлипы. Тит спешно обрушил несколько мелких камешков в том углу, где нищие прятали заначку с разбавленным вином. Каменный воин здраво рассудил, что пропитание те еще найдут, а девчонке после изнасилования путь в храм будет заказан навсегда.       Обрадовавшись вину, как родному, мужик потерял всякий интерес к сбежавшей жертве и вылез, делясь находкой с приятелями. Довольно гомоня, мужчины удалились в сторону деревни, собираясь распить пару лишних чарок в хорошей компании.       Спасенная жрица просидела, свернувшись в клубок, довольно долго. Наконец, убедившись, что обидчики ушли, она выпрямилась, прижалась спиной к статуе и тихо, вымученно заплакала. Тит, не выносящий женских слез, попытался подбодрить ее мелкими камушками, осыпающимися из того места, где у людей находилась яремная вена.       — Спасибо, богиня! Спасибо…       Тит почти обиделся, но жрица повернула голову и прижалась теплыми дрожащими губами к металлу, отчего исполина словно ударом молнии прошибло.       — Спасибо, воин. Я этого не забуду, клянусь!       Титу страстно хотелось покачать головой — он уже давно не верил в верность людей, как и в то, что они могут сдержать свои обещания, но получить хоть такую благодарность за вынужденное ускорение собственной смерти было приятно.       Когда дождь поутих, сменившись мелкой липкой взвесью, девушка выбралась из своего убежища, оправила наряд и еще раз низко поклонилась Титу. Проводив взглядом фигурку, быстро удаляющуюся в сторону некрупного леска, каменный страж на всякий случай обратился к богине-девственнице, прося сохранить девчонке жить и честь. Для себя он оправдал это тем, что иначе его жертва была бы напрасной, но в глубине души понимал, что просто пожалел отчаявшуюся малышку.       Все так же монотонно проходили дни, ночи, недели и сезоны, но сам Тит неуловимо изменился. Теперь, когда срок его жизни заметно сократился, нищие, что зажигали по ночам костры, покалывающим теплом согревающие холодное тело изнутри, вызывали куда меньше раздражения; шумные и крикливые дети же воспринимались как неизбежное зло. И даже дождь больше не вызывал раздражения — стихия стала нипочем, ведь Тит каждый раз позволял себе тайком вспомнить короткое обжигающее прикосновение нежных губ и искреннюю благодарность в низком голосе маленькой жрицы.       В очередной раз любуясь золотисто-ореховыми бликами на воде от заходящего летнего светила и мягкими, рассеянными, черными, темно-синими, маслянисто-желтыми, сизыми облаками, подобными мазкам краски на амфоре или стене дома, Тит заслышал плеск приближающихся кораблей. В этот час река обычно пустовала, он знал это наверняка, но вот показался первый тяжело нагруженный гаул, за ним второй. Корабли причалили неподалеку от Тита, и на берег, переговариваясь и перешучиваясь, выбралось несколько десятков крепких мужчин и три жрицы с высокими треугольными прическами и огненно-рыжими покрывалами.       Тит не верил в происходящее до тех пор, пока знакомые узкие ладони не прижались к той самой обрушенной пластине уже снаружи.       — Здравствуй, воин. Сепия обещала — Сепия пришла.       Люди, нанятые жрицами, навесили на тело растерянного Тита новые металлические пластины, начистили шлем до блеска, удалили растительность, заменили тросы на тугие и прочные. Впервые за долгие годы исполин чувствовал щекотку от полировки доспехов, легкую боль от вырванного с корнем мха и странное, покалывающее ощущение заботы и небезразличности. Тит больше не разваливался на части. Он мог и дальше смотреть на воду, встречать и провожать суда и лодчонки, слушать праздные разговоры людишек и греться от их костров. Но сильнее всего согрело понимание, что маленькая жрица выполнила обещание и вернулась, отдавая долг за спасенную жизнь.       Тит снова верил. Не только в свое предназначение, но и в доброту человека, ради которого рискнул всем, что у него было. Его черные мраморные глаза снова смотрели далеко, уверенно и ясно.       Собирающийся на западе дождь больше не тревожил.