Легенда о Хамирай

– Это нормальный цвет неба над Уандуком. Местные жители совершенно уверены, что небесный свод – это огромное зеркало, в котором отражаются красные пески Великой Пустыни Хмиро. М.Фрай, «Сладкие грезы Гравви»

Во времена столь давние, что текли они задолго до того, как согласился править этой землей первый из халифов рода Нубуйлибуни, да пребудут они в согласии со своими Тенями, жил один человек неприметный. Был он и не стар, и уже не молод, но крепок телом и спокоен разумом, черен волосами и лицом в профиль столь внушителен, что куфаги завидовали его чертам. А жил он то там, то сям, нигде не останавливаясь подолгу, но в каждом городе и селении имея хижину или угол, потому что с детства, благодаря отцу и отцу его отца знал, как провести через пески пустыни караван. А звали его Кафилат Рашухо. Человеком он был уважаемым и довольно богатым, ведь это только теперь, когда прошли многие дюжины тысяч лет, пустыня состарилась, присмирела и обленилась, а во времена ее молодости редко кто отваживался часто противостоять ей. Но Кафилат Рашухо знал верные слова и умел договариваться не только с людьми, но и со стихиями, за что и слыл лучшим предводителем караванов на всем Уандуке. Многие знатные семейства хотели породниться с Кафилатом Рашухо, ведь купцов было много, а он — всего один, и часто те товары, что хранил в пути не он, пропадали бесследно, заблудившись в песках. Многие присылали ему на поклон слуг с дарами и портретами своих дочерей, надеясь, что он выберет одну из них и станет водить караваны только ее семьи. Он же отвечал всем вежливо, но непреклонно: что сердце его покоит пустыня, и честь его покоит пустыня, и мысли его покоит пустыня, и лишь благодаря этому он никогда не сбивается с пути. И отсылал дары и портреты обратно, почтительно поклонившись им вслед. И не обижались на него купцы и вельможи, ценя его честность, и не таили зла. Однажды вел он через пустыню караван, груженый маслом и медом, и тканями, и коврами из дальних земель, в древний город Гурхаба, и собирался там остаться всего на одну ночь, чтобы наутро отправиться обратно с другим караваном, с кожами и благовонными камнями. И был среди его помощников его брат, много лет ходивший в море, но теперь решивший вернуться на землю и перенять семейное искусство. Звали его Хилла Рашухо. Был он смел, но неудачлив, порывист, но невнимателен, и больше всего на свете хотел иметь то же богатство и тот же почет, что и Кафилат. В один из дней, когда караван шел посреди песков под палящим солнцем — а надо сказать, что пески в пустыне тогда были белыми, как пена на волнах, и небо над ними было бледное, словно дюжину сотен раз выстиранный шелк, — в один из таких дней Кафилат Рашухо ехал первым, указывая повозкам путь, а Хилла ехал последним, замыкая караван. И солнце так слепило ему, непривычному, глаза, что он почти все время смотрел вниз, не следя за тем, что происходит прямо перед ним. И не заметил он, как один из куфагов стал жевать веревку, связывавшую его с вереницей прочих. Если бы Хилла Рашухо поднял глаза, то увидел бы, как постепенно нити толстой веревки перетираются в мощных зубах. Но он не поднял, и настал момент, когда куфаг перекусил веревку. Узел на привязи распустился, и неразумный куфаг, почуяв свободу, резво ускакал в пустыню вместе с поклажей. Тут уже заметил Хилла Рашухо, что что-то не так, но успел увидеть только пыльное облако, оседавшее между барханами. Он тронулся было в погоню сам, но Кафилат остановил его, сказав, что пусть лучше он остается с караваном на месте, ведь потерять в пустыне куфага — это одно, но потерять там еще и брата — совсем другое. И тогда Хилла остался с караваном, а Кафилат сам поехал разыскивать пропавшего куфага, не сомневаясь, что сможет найти дорогу обратно, как всегда находил. Несколько часов ехал он по следам обезумевшего от свободы животного, пока не увидел у себя на пути хижину и маленький колодец у нее, и сад столь восхитительный, какого не встречал даже вокруг дворцов самых богатых вельмож. Тогда спешился он и обошел дом, и в тени великолепной маниовы нашел сбежавшего куфага, смирно стоявшего у привязи, и девушку, поившую его водой. И понял Кафилат Рашухо в то же мгновение, что не видел никогда никого прекраснее этой девушки, и поверил, что никогда никого прекраснее не увидит. Тело у нее было сильное и звонкое, словно лучная тетива, и запястья изящные, будто целыми днями она только танцевала, и ступни узкие, как у древних статуй Гонгори, а глаза смотрели прямо и весело, и было ясно, что они не боятся ни солнца, ни мужской любви. Подошел он ближе и поклонился так, как кланяются халифам, и рассказал, как ехал за сбежавшим куфагом, и восхитился той, которой удалось поймать неразумного зверя, и спросил ее имя. А она только улыбалась и молчала, но лукавого взгляда не отводила, и смущения не было на ее лице. И тогда вышел из хижины старик с волосами белыми, как песок вокруг, и морщинами глубокими, словно земляные трещины в засушливый год. И сказал он, что живет на этом месте уже почти четыре сотни лет, но куфаг без погонщика пришел к его колодцу впервые. И еще что когда-то, несколько дюжин лет назад, на рассвете он нашел у порога ребенка, тесно спеленутого в листья колхи вместо полотна, а больше никого. Тогда взял он к себе дитя, оказавшееся девочкой, и любил ее как родную, и учил всему, и выросла она в прекрасную девушку. А звали ее Хамирай — «потерянная», а больше имен у нее не было, потому что старик не знал, кто были ее отец и мать, и сама она не помнила, так как была слишком мала, когда разлучилась с ними. Тогда Кафилат Рашухо спросил у старика, не обещала ли Хамирай кому-то свое сердце, и услышав, что нет, возрадовался и просил ее стать ему женой, чтобы он мог заботиться о ней, и любить ее, и веселить ее, и чтобы она сама научилась любить его, ведь он человек добрый и верный, и к тому же весьма богатый. Недолго сомневалась Хамирай, только посмотрела на старика долго, будто спрашивала у него мысленно, кивнула и заговорила наконец, и услышал Кафилат Рашухо, что голос ее течет, словно живительный ручей между высохшими берегами. Сказала она, что заботиться о себе она умеет сама, и любить себя она умеет сама, но веселил ее всегда старик, а ведь он уже не всегда находит радость, и чаще теперь приходится уже ей смешить его. И что если Кафилат Рашухо согласен взять старика в дядья и будет стараться сделать так, чтобы каждый день для него был радостным, то она будет любить его и жить там, где живет он, и станет ему женой, чтобы смеяться вместе. Обрадовался Кафилат Рашухо, ведь ему приглянулся старик и его истории, и он знал, что жизнь у подобных ему людей всегда такая, что пересказывать ее скучно рассказчику, но интересно всем остальным. Тогда пообещал он, что возьмет Хамирай и старика в тот свой дом, что стоял ближе всего к морю, ведь там проще выращивать сад, и будет ночевать там так часто, как только позволит ему служба. И договорились они, что Кафилат Рашухо отведет в Гурхабу нынешний караван, а на обратном пути, с новым, пройдет мимо хижины Хамирай. Так и сделали. И путь Кафилата Рашухо с неразумным куфагом до каравана был легок, и до города Гурхаба добрались они всего за полдюжины дней, не опоздав, несмотря на задержку в дороге. Переночевав одну лишь ночь там, отправился Кафилат Рашухо с новым караваном через пустыню, и на этот раз брат его Хилла внимательно следил за куфагами и повозками, и потому никаких стоящих упоминания происшествий с ними не произошло. И так случилось, что когда подошел караван к хижине старика, ночь уже почти поглотила пустыню. И решил Кафилат Рашухо, что будет разумно заночевать у колодца, а назавтра тронуться дальше в путь. Так что приказал он купцам устроиться под маниовами, а сам взял брата и пошел к Хамирай и старику. Весь вечер он смешил их историями о незадачливых торговцах, пытавшихся обменять целую шкатулку букиви на кувшин простого масла, или выдававших козьи шкурки за шкурки нерожденных куфагов, чей мех, как известно, мягче и нежнее воды, прогретой полуденным зноем. Хилла же больше помалкивал, хотя у него в море было немало случаев, которые он считал гораздо более забавными, но брату своему кивал, а старику уважительно кланялся. И проговорили так они до самого рассвета, а на рассвете тронулись все вместе в дорогу. Путь был неблизкий, ведь им предстояло пройти всю пустыню насквозь. Кафилат Рашухо был человек нетребовательный и привык в своих странствиях спать на песке, завернувшись в плащ. Но для своей невесты и старика он каждый вечер разбивал шатер, чтобы они могли ночевать на коврах, а посторонние взгляды не смущали Хамирай. И каждый вечер приходил к ним на порог и приносил новую историю, будто входную плату, а Хилла садился подле него и почти все время молчал, но слушал внимательно и улыбался, когда другие смеялись. Однажды в середине пути караван застигла буря. Песок метался и кружился вокруг них, взлетал вверх и обрушивался на головы, и казалось, сами небо и земля поменялись местами, чтобы запутать людей. Кафилат Рашухо был опытным погонщиком и знал, что такое случается, ведь демоны пустыни любили поиграть с теми, кто не считал нужным обходить стороной их владения. Он приказал связать между собой повозки и куфагов и самим людям связаться веревками потолще, чтобы никого не потерять, и обмотать головы тонкой тканью, чтобы никто из демонов не смог проникнуть в людей через дыхание. И пошел первый, закрыв глаза, потому что ему не нужно было зрение, чтобы знать, куда идти. А остальных он вел за собой, и все делали шаг за шагом, совершенно слепые, но доверяя ему. Шли они не час и не два, а почти целый день, и устали так, что уже почти сдались, но Кафилат Рашухо упорно тянул всех вперед, и наконец метавшийся песок вокруг вдруг застыл в воздухе, а потом упал на землю, и стало наконец тихо, и увидели все, что солнце уже совсем низко над горизонтом. Только тогда понял Кафилат Рашухо, что пустынные демоны отступились от своей добычи, разрешил всем снять веревки и ткань с лица, выпить меда и устраиваться спать. Сам же он, как обычно, поставил шатер для Хамирай и старика, но в этот вечер не пришел рассказывать им истории, потому что и сам очень устал. В середине ночи, когда все люди крепко спали, и куфаги дремали, уложив длинные головы на песок и подергивая безволосыми хвостами, Хилла Рашухо бесшумно поднялся и пошел к шатру Хамирай. Он давно уже знал, что не видел никогда никого прекраснее нее, и поверил, что никогда никого прекраснее не увидит. И он знал, что его истории интереснее и смешнее тех, что рассказывает Кафилат, и если Хамирай услышит их, то наверняка передумает и согласится быть женой Хиллы. Но когда он подошел к шатру и попытался войти, дорогу ему перегородил старик. Он сказал, что негоже брату будущего мужа приходить в шатер его невесты, если он не зван. Хилла пытался уговорить его, но старик не отходил. И чем больше Хилла уговаривал, тем больше упрямился старик. Тогда Хилла разозлился, как, бывало, злился в море, когда его корабль сходился в бою с чужим, выхватил тонкий кинжал лопхэ, которым прокалывают горло козам, чтобы аккуратно слить кровь, и ударил старика прямо в сердце. Когда старик упал мертвым, Хилла оттащил его подальше от шатра и закопал в песок, кровь у порога тоже забросал свежим песком и вошел в шатер. Хамирай спала, но он разбудил ее, а потом спросил, не хочет ли она послушать его истории, раз Кафилат не смог сегодня ее развеселить. Хамирай удивилась, ведь обычно Хилла был при ней молчалив и почти угрюм, но сказала, что устала и хочет спать, и чтобы он приходил назавтра вместе с братом. Тогда Хилла стал ее уговаривать, но она наоборот упрямилась все больше, а потом заметила, что в шатре нет старика. Встревожилась Хамирай и хотела было позвать его, но Хилла сказал, что недавно видел его, и он наверняка скоро вернется, как раз к концу его истории. Но Хамирай не хотела слушать его рассказов, она проскользнула мимо него и выбежала из шатра, и оглядела пустыню в лунном свете. Не увидев никого, она хотела позвать старика, но Хилла выбежал за ней, схватил ее и зажал ей рот, и сдавил горло, чтобы она не могла вымолвить ни звука. Он хотел успокоить ее, но Хамирай была сильная и пыталась вырваться из его рук. И тогда Хилла, разозлившись, сдавил ее горло сильнее, а другой рукой вытащил кинжал лопхэ и ударил Хамирай прямо в сердце. Когда Хамирай упала мертвой, Хилла оттащил ее подальше от шатра и закопал в песок, а кровь у порога забросал свежим песком. И никто из каравана не проснулся, потому что все очень устали после целого дня борьбы с пустынными демонами. Наутро Кафилат Рашухо пришел к шатру, чтобы поднести Хамирай свежие йеццо и пасту из кольнокки на завтрак, но никто не вышел ему навстречу. Тогда он подумал, что она проснулась раньше и отправилась в лагерь, чтобы позаботиться о куфагах и разделить завтрак с купцами. Но ни среди зверей, ни среди людей не нашел он ни ее, ни старика. Тогда подумал он, что накануне она приметила колодец или дерево и решила проверить, не померещилось ли ей в песчаных ветреных миражах. Но не нашел он вокруг каравана никаких следов, даже тех, что оставили повозки, ведь за ночь ветер сдул их с барханов. Собрал Кафилат Рашухо купцов и поведал им, что невеста его пропала и что он хочет задержаться, чтобы найти ее. И все торговцы, как бы ни спешили, сказали, что ради Хамирай будут ждать, и Хилла был среди тех, кто прикладывал руки ко лбу в жесте согласия. Ездил Кафилат Рашухо по пустыне три дня и три ночи, каждый раз уезжая все дальше и возвращаясь ни с чем, и надежды у него оставалось все меньше. И почтенное чутье его молчало, словно он никогда не умел находить дорогу среди песков. И никто из людей не мог ему помочь. На четвертое утро взошел он на бархан, босой и с распущенной косой, опустился на колени и воззвал к пустыне как к свидетельнице: — Могущественная, — сказал он. — Ты слышишь все и видишь все, что происходит в твоих пределах. Ты хранишь все и помнишь всех, кто ступал в твои пески. Ты прячешь века и бережешь дни, что текли через твои владения. Я много лет хожу одними и теми же твоими тропами. Я не тронул ни одного из твоих губительных демонов, не убил смертоносной змеи, не сломал колючей ветки в оазисе. Я не просил у тебя ни милости, ни защиты, а только следовал твоим повелениям. Помоги же мне теперь найти Хамирай! И тогда увидел он, как невдалеке из песка забил родник. Но вода его была не прозрачна, как в морях и реках, не зелена, как в снах древних чудищ, и не золотиста, как течет из чаши Урмаха, а густа и красна, словно кровь. Бросился Кафилат Рашухо к роднику и разрыл песок, и нашел в нем убитую Хамирай. И хотя он знал, что она мертва уже давно, потому что руки и лоб ее были холодны, кровь текла из ее груди так, словно жизнь еще не ушла из нее. И омыла кровь его ладони и лицо, и пропитала волосы, и одежду, и песок вокруг, но все никак не унималась, как не могло уняться его горе. Много часов просидел Кафилат Рашухо, не прекращая рыдать, и купцы скорбели вместе с ним, ведь за время пути многие успели полюбить Хамирай. А когда слезы наконец покинули их, они оглянулись — и увидели, что пески вокруг стали красны все до горизонта. Поднялся после всего Кафилат и указал по очереди на каждого из своих спутников, и сказал, что кто-то из них убил Хамирай, ведь он увидел рану от кинжала лопхэ на ее груди. А дикарей энго тогда еще не было в пустыне, ведь они обезумели гораздо позже. Этого торговцы терпеть не стали и начали громко кричать, что никто из них не тронул бы невесту Кафилата, ведь он человек почтенный, а она прекрасна собой и приветлива, и никто не желал ей зла. А громче всех кричал Хилла, на которого единственного Кафилат Рашухо не указывал, ведь он верил своему брату. Тогда снова взошел Кафилат на бархан, поднялся как можно выше, вытянул руки вверх и воззвал к небу как к свидетелю: — Могущественное! Ты слышишь все и видишь все, что происходит в Мире. Ты хранишь все и помнишь всех, кто ходил под твоей сенью. Ты прячешь века и бережешь дни, что родились с тобой и умрут с тобой. Я не скрывался от твоих ливней и не роптал на твой зной, я смеялся вместе с твоими ветрами и слушал твои звезды. Я не просил у тебя ни милости, ни защиты, а только следовал твоим повелениям. Помоги же мне теперь найти убийцу Хамирай! И тогда увидел он, как небо над всей пустыней становится огромным зеркалом, и отражаются в нем красные пески до самого горизонта, и поначалу не понял, что это значит. Но затем заметил, как по небу движется маленькая точка, и эта точка — человек, а больше никого — ни куфагов, ни остальных людей, ни даже шатра — не было в небе. Тогда обратил он взгляд на землю и увидел, как бежит прочь от каравана его брат. Кафилат Рашухо кричал ему вслед, но Хилла не останавливался, зная, что за убийство положено убийство. Тогда сел Кафилат на самого резвого куфага и поскакал за ним, и догнал так быстро, словно Хилла вовсе не бежал прочь, а шел ему навстречу. А когда догнал, то вынул свой кинжал лопхэ и ударил брата не в сердце, а в горло, чтобы он умер не сразу. И не стал закапывать его в песок, чтобы его останки нашли пустынные шакалы и растащили по своим зловонным норам. И все купцы из его каравана сказали, что это хорошо, и вскоре двинулись дальше в путь. А Кафилат Рашухо довел их до обещанного города и ушел обратно, и больше никто никогда его не видел, сколько его ни искали. С тех пор пустыня обрела свое имя — Хмиро, — в честь той, что напитала ее своей кровью, а небо над Уандуком вечно отражает ее пески. И все знают, что если кто совершит преступление в ее пределах, и найдется человек, умеющий договариваться со стихиями, то небо отразит злодея и поможет покарать его. Доподлинно известно, что халиф наш Нубуйлибуни цуан Афия — да хранит его небесный ковер тысячезвездный! — обучен отцом своим Нубуйлибуни цуан Макифой — да примет его медоносная золотистая чаша Урмаха! — говорить со стихиями, и милость его безгранична, и справедливость его торжествует бесконечно. Тем счастливы жители благословенного Кумона, а как происходит в других концах Мира, мне неведомо.