Дотла

      Он является к ней в реве мощи, распаленный и блистающий.       Сколько вечеров они шептались: он, сгорбившись, ерзал на бревне, колдовал над котелком, подле толпились, шутили, бренчали на гитаре, тянули к нему руки, а она одиноко танцевала в сырых зарослях. Он смотрелся в ее кроткие глаза, украдкой сиявшие над белым плечом, как бы она ни робела и ни пряталась. Ее взгляд застенчиво туманился, отражая его дрожаще и зыбко. Он смирнел, как мог, стараясь не напугать, но в ласковом бормотании то и дело проскакивал страстный лукавый треск — она напевно откликалась и журчаще смеялась, когда суп плескал через край.       Невесомый и бешеный он сбегает на берег и впервые видит ее при свете дня — грациозно-беспокойную кроху. Шарахнувшись от простертых объятий, она как никогда упорно отворачивается. По серебристой коже скользят мимолетные тени мира.       — Глянь, моя красавица! — кричит он ликующе-яростно, пьяный спиртом, смертью трав, стоном берез, визгом горящих зверей и смрадом плоти. — Трону кончиком пальца — вмиг займется, что угодно в пепел сотру! Я быстрее мысли, окрылен ветром, смотри!       Кружевная зелень обугленно никнет. Она трепещет, тонкие руки взвиваются то ли горестно, то ли гневно. Обнаженные ноги беспрестанно переступают, бледно-круглые колени дыбятся как волны, лоскуток платья — отсверк неба — рябит.       Он неистово мечется в пляске, раскинувшись голодным гулом, неутолимо и бесцельно убивая все живое — даже воздух! Полюбоваться б собой в ее ясных глазах, хохоча, подхватить, закружить в буйном вое, чтоб босые пятки мерцали! Он требует, горячо навалившись, коля искрами:       — Повальсируем? Хватит мыкаться по оврагам и крапиве!       Гордячка по пояс ему, но не отвечает, упрямится. Волосы цвета бликов струятся по неприступной спине. Строгий лепет невнятно частит, как ручей, остро скачущий по камням.       Дрянная дерзость! Как смеет эта невзрачная мелочь отвергать его жар, его триумф? Он всевластен, громаден: выше леса, смерть столетних дубов! Он сожжет само небо! Его дикие кудри — жала!       Он швыряет ее на песок, душит чадом и глодает взахлеб тростниково ломкое тело. То прозрачные тонкопалые руки, то оплывшие медные лапы погружаются в нее, иссушая до дна. Она моляще шипит, стиснув зубы. Глаза мутны от слез, выедены дымом, и вместо его исступленного оскала полны слепой серости. Прежде от его каленых касаний все, чернея, цепенело, но она истаивает в теплый пар и бесследно просачивается сквозь пальцы.