Небеса - наше яблоко раздора.

       Одиночество ощущается куда острее наедине с собственными мыслями. Мыслями, что кружат над рыжей, привычно растрепанной головой демона, словно стая кровожадных голодных воронов, почуявших добычу в сгорбленных уставших плечах, падая на спину и заглядывая своими глазами-пуговицами в пьяные зрачки. Кажется, они появились из ниоткуда - с высокого темного потолка, широкими взмахами крыльев роняя под босые ноги смольные перья, мешаясь с остывшим пеплом сигареты, зажатой в длинных пальцах. Разве Кроули курил раньше? В лихих девяностых, или восьмидесятых, может, в двухтысячных, в расцветающую что бы потухнуть так ярко эпоху громких субкультур, во времена великого человеческого отчаяния нахлынувших войн, эры эстетики острых козырьков, растратно-бесполезной пролитой крови. Когда это было модно. Вот так сидеть с кем-то на узкой мокрой улочке в жаркой летний день, потягивать дешманское пиво из банки и непринужденно болтать абсолютно обо всем и ни о чем одновременно. Когда курить действительно было так модно. Но он перестал. Дым, сам запах никотина не нравился ему. А Кроули слишком любил его. Да, пожалуй, действительно любил. Любил даже то, как он морщился всякий раз, стоило демону показаться с неизменной сигаретой в пальцах или между клыков, о, как ему нравилось видеть, как забавно ангел отмахивался от дыма, в привычно мягком-недовольном тоне жалуясь на горький запах. Запах, впитывающийся в одежду. И вкус, когда тонкие сухие губы накрывали чужие, мягкие и воздушно-нежные, словно он целовал сами небеса, что-то настолько неземное, витающие где-то слишком высоко над его головой тяжелыми заслоняющими солнце облаками. Кроули морщится, закрывая лицо ладонями. Почему, ну почему контролировать мысли за очередной бутылкой виски так сложно, почему он просто не хочет уходить из его запутавшейся головы.. Кроули знает его до мельчайших деталей. До самых тонких подробностей, он знает о нем все, что только может знать. Он помнит все. От той самой встречи в Эдемском саду до последнего взгляда через плечо. Такого пугливо-горького, как тот тающий дым, который он никогда не любил. Пожалуй за эти шесть тысяч лет он узнал его со всех возможных сторон. И как же, черт его дери, сложно не видеть в привычных улицах города его, сложно не чувствовать его запах, не думать, не вспоминать. Не навещать по несколько раз на дню ненавистный книжный магазин, как истинный мазохист в своем страдании пропитываясь ненавистными, но такими же любимыми воспоминаниями. Кресло, в котором он встречал его, камин, у которого они разговаривали, бывало, до самого утра, книжные полки, которые он так заботливо обставлял своими книгами, спальня наверху, где.. Демон выдыхает слишком тяжело, со свистом сквозь сжатые до боли зубы. Азирафель. Одно имя, ласкающее слух, прорастает болью ломающихся ребер в грудной клетке. Имя, которое он повторял так часто, с хриплым предыханием, жалобно и горячо, ласково, так по-своему нежно, по-змеиному шепча на ухо, имя, тающее на губах сладким привкусом его кожи и запаха его парфюма, тягуче-тяжелое где-то глубоко в его демонической темной душе. Имя, его улыбка, прорастающее в груди солнце, пылающая теплом душа, открытая, до невозможного наивная, хрупкая, как фарфор, нежное и легкое, как его белоснежные сияющие крылья. Его руки, аккуратно обнимающие плечи, прижимающие к себе, руки, пальцами пробирающиеся в волосы, под кожу, к самому сердцу, вскрывая в нем все самое благое, что он пытался спрятать даже от самого себя. Взгляд глаз, ох, эти глаза, голубые, как само небо, чистые, как самые глубокие воды океана, абсолютно-бескорыстно нежные, смотрящие сквозь, внутрь него, глаза, за которые он был готов отдать целый мир и все созданные им звезды. Звезды, что он видел в этом взгляде слишком близко. Если бы только он дал ему шанс, ему, одному ему, он бы положил к его ногам планеты, галактики, вселенную, все, абсолютно все, только ради одного взгляда сквозь темные очки в эти глаза. Ради последнего вздоха в плечо, ради одного прикосновения к коже, беглого, терпкого поцелуя, жадного, как глоток воздуха перед смертью, жаркого, как потухшее пламя его меча. Ради последней возможности услышать его голос так близко, до дрожи между лопаток, до сжатых до белых костяшек пальцев, боли в согнутых коленях, расплавленного взгляда расширенных зрачков. Кожа мокнет от слез. Он выбрал не его. Но они все еще, все еще могли быть ими, быть вместе, но рай - его персональный ад. Яд, сеющий раздор между влюбленными сердцами, погасшими в боли.