Темнота

Небо. Оно совершенно чёрное, глубокое, как вода в океане, с маленькими, еле заметными льдинками-звёздами. А где-то вдалеке, за многоэтажками, оно светлеет — отливает фиолетовым, как неоновая вывеска какого-то сомнительного бара, мимо которого они прошли не так давно. Это из-за солнца, спрятавшегося за горизонт. Позволившего искать, изучать, познавать темноту. Темнота. Они поворачивают и уходят прочь, прячутся от фиолетового неба. Погружаются в свежий воздух ночи под тёмным чёрным океаном. Глубже во дворы. Дворы, в которых можно играть и носиться, дворы, заполненные весёлым гвалтом и ярким жёлтым светом, дворы, в которых всегда полно лавочек с табличками с просьбами не пить алкоголь вдруг куда-то исчезли. Исчезли загадочно, оставив всё, кроме их самих — как будто их и не было тут никогда. Был большой магазин, была табачная лавка, аптека, главная дорожная артерия этого района с резким, коротким шумом проезжающих по ней машин; огороженные футбольные площадки, школы и даже деревья, тихо роняющие жёлтые листья и легко покачивающиеся, и кусты, отбрасывающие пугающие тени на трансформаторные будки и голые стены каких-то домов и заброшенных построек; и смутные, смазанные какие-то тени, быстро скользящие по дорожкам им навстречу — люди? — мирные или задумавшие что-то нехорошее — непонятно. И время — замершее, повернувшее вспять, потерявшее свой голос, зацикленное, как знак бесконечности на отметке где-то около восьми вечера. И бесконечный лабиринт пустых, таких знакомо-незнакомых дворов их утомляет. Происходит остановка у какой-то будки или ограды с цветами — какая разница? — шипит только что открытая жестянка с дешёвым пивным напитком в семь и два градуса. Глоток, ещё один, и ещё, и глубокий вдох, и взгляд, устремлённый в небесный океан. И друг на друга. На невидимый в глубине их опьянения и их точки координат в этом пустом пространстве тёмно-синий, почти чёрный костюм. На яркую розовую рубашку с закатанными рукавами. На отливающие металлом банки, как те блестящие гелевые ручки, в свете слабого, подрагивающего с регулярной частотой фонаря, похожего на крест — нет, на распятие. Алкоголь. Смех. И шум деревьев их уже не пугает, и сухие опавшие листья больше не шуршат жутко по асфальту, и когда они лезут в кусты, не теряя надежды найти наконец несчастную лавочку, то шутят про маньяков, заливаясь весёлым полупьяным хохотом. Петляют, обходят молчащие дома с равнодушными к ним жёлто-оранжевыми многочисленными глазами, выходят к освещённой дороге и разворачиваются назад, во всепозволяющую темноту, и, наконец, устав окончательно, присаживаются на низкую оградку около очередной невидящей, гордо стоящей многоэтажки. Замолкают, наполовину допивая пиво. Затем Рик жалуется, что на этой узенькой металлической балке отсидел жопу, и с недовольным охом садится на корточки у ног своего собутыльника. Тот хмурит брови. Делает глоток и интересуется: — А почему не на коленях? — А тебе нужно, чтобы я встал перед тобой на колени? — уточняет Рик и снова подносит банку ко рту. Тёмные глаза смотрят внимательно, ожидающе, с хитринкой. Но хитринку не замечают и хмыкают: — Ой, да не встанешь. Ага, очень нужно. Тебе слабо́, я понимаю. О нет, он не понимает. Рик недобро ухмыляется, допивает пиво, ставит банку на поребрик недалеко от ноги. Рик тоже упрямый, гордый, тоже язвительный и всегда стремящийся доказать свою правоту. И любит болтать. А ещё пьяный. Это ядерная смесь. — И зачем же тебе нужно, чтобы я встал на колени перед тобой? — начинает атаку Рик, лениво мигая. — Ты же не думаешь, что сможешь незаметно для меня поиздеваться надо мной? — Ой, отъебись, Трагер, — морщится его собеседник, легко встряхивая свою банку с остатками дешёвого алкоголя. — И вообще я пьяный. И, может, я пошутил. И смотрит. Смотрит с интересом, пусть и затуманенным парами спирта и дворовым мраком. Вокруг них не горят фонари, окружают их лишь пустая стена, какие-то кусты и кусок безлюдной дороги, но Трагер знает — уставшие голубые глаза следят. Они ждут. Поэтому Рик меняет своё положение — перемещается аккурат между ног сидящего. Задирает подбородок, смотря с насмешкой, будто сверху вниз, тем самым вызывая прерывистый вздох — не то от нетерпения, не то от сильнейшего негодования. И опускается на колени — плавно, грациозно — становясь ещё ближе. Упирается острыми коленками в холодный поребрик. И, не отрывая полного хитрости и какого-то превосходства взгляда, облизывает губы. Медленно проводит языком, закусывает нижнюю. Наверное, это и есть желание. Сидящий кутается в свой пиджак, его дыхание еле заметно учащается. — Блять, Трагер, — хрипит он и прочищает горло, продолжая уже более нетерпеливо и злобно, — блять, Трагер, это ещё что такое? — Завали ебало, Блэр, — мурчит Трагер, невесомо касаясь пальцами своего лица и зачёсывая выбившиеся волосы. — Ты уже проиграл один раз, потому что я встал на колени, а сейчас ты проиграешь и второй раз — когда впросак попадёшься сам. Мимо них по дороге шустро проплывает какая-то сгорбленная тень. В шляпе и кроссовках. Блэр раздувает ноздри, но сказать ничего не успевает — или не хочет? или не может? — потому что он очарован, загипнотизирован, обескуражен. И пьян. И сердце его напряжно, но отчётливо, точно стучит, гулко отдавая по всему телу, перегоняя по сосудам густо наполненную адреналином кровь, и под ложечкой тянет в непонятном, жутком предвкушении, и воздух вдруг уплотняется — жжёт лёгкие, заставляя дышать ещё, ещё глубже, забивается в уши, лишая перманентного городского шума и оставляя лишь легчайшие шорохи их одежды… Рик Трагер кладёт ладонь на колено Блэра и ведёт её вверх, к бедру. Неторопливо, как будто даже небрежно. И смотрит, смотрит своими тёмными глазами, с удовольствием наблюдая и румянец, и расширенные зрачки. Что-что, а растерянные голубые глаза напротив удаётся видеть нечасто… Губы растягиваются в самодовольной лёгкой улыбочке, а свободная рука неожиданно выхватывает из рук Блэра его недопитое пиво. Что вызывает крайне недовольное «Э блять, Трагер!» и — как интересно! — слабое движение бёдер вперёд. — Цыц, — цокает Рик и в два глотка осушает банку, после чего снова чувственно облизывает губы и ставит наконец-то пустую ёмкость около своей. — Ц-ц-ц. Так бы и отрезал тебе твой поганый язык, Блэр. А ещё говоришь, что это я болтаю без умолку… Лучше бы мне марки лизал, чем позволял себе так гнусно выражаться в адрес своих приятелей… «Какие марки, чёртов Рик, ты о чём вообще?» — мысль как появилась в аккуратно причёсанной черноволосой голове, так там и сгинула, уступив место памяти. И осязанию. И спирту, обволакивающему их мягким туманом. И вот Джереми смотрит, впитывает, пожирает глазами, как изящные руки Рика медленно оглаживают его бёдра, проходят по ним невидимыми, случайными узорами, и в конечном итоге ложатся на его ширинку. Слегка надавливают, Джереми охает и дёргается — в штанах уже давно тесно, но эти касания, жадный взгляд, закушенные губы… Нестерпимо. Чёртов, чёртов Рик, который умеет и любит издеваться над людьми. Пальцы у Трагера тонкие, сухие. Берутся за язычок молнии, тихо щёлкают пряжкой ремня, тянут ткань в стороны, освобождают от неприятной тесноты и трения. Пробегаются по стволу вверх, вниз. Холодный ночной воздух неприятно обволакивает, и Блэр с недовольным рыком снова дёргает бёдрами и накрывает ладонью кудрявую макушку — пока не надавливает, но держит крепко. Открывает рот, намереваясь что-то сказать. — Замолчи, Блэр, сию секунду закрой свой рот и не вздумай сказать хоть слово! — зло шипит сквозь сжатые зубы Трагер, прожигая того взглядом, и резко сживает крепкое запястье на своей голове. — И убери руки! Любовников своих будешь так лапать. Джереми Блэр так и не успевает напоследок спросить, а кто же тогда для него сейчас Рик. Потому что сухие твёрдые пальцы опять проводят по всей длине члена и смыкаются у основания, в то время как влажные, мягкие и тёплые губы обхватывают головку и медленно скользят ниже. Язык с нажимом проходит по вене, и Блэр шумно выдыхает, скрипя зубами и сминая ткань брюк. Хочется, правда, вцепиться в русые кудри, двинуть голову на себя, безжалостно насаживая и с удовлетворением слушая, как Трагер скулит и давится слюной… И Блэр действительно делает. Коротко и резко, как юркая птица, вспархивает вторая его рука и ложится на нахальную голову, зарывается в волосы, даже царапает ногтями нежную кожу. Напрягаются мускулы, удерживая, растягивая ощущения от этого мягкого мокрого горячего рта. Джереми ещё выебет его. Но пока хочется насладиться тем, как этот рот судорожно движется, сжимается, наполняется слюной почти без возможности её сглотнуть, ведь Рик, самоуверенный идиот, насадился сразу сильно и много. Очевидно, понабрался от жриц любви, но совершенно не учёл их опыта. Рик, наконец, понимает, что вбирать в горло в его первый раз — идея так себе, и толкает друга в живот. Сильные руки, напоследок сжав кудри, расслабляются, и Трагер наконец поднимает поблёскивающее от слёз лицо и рвано дышит. Откашливается. Сглатывает. — Ну так что? — насмешливо и хрипло тянет Блэр. — Взялся — доделывай. Не заставляй меня разочаровываться. Ответом служит выставленный средний палец, слегка влажная ладонь на основании члена и знакомая влажная теплота поганого рта Трагера. В этот раз он проявляет чудеса смекалки, честно работая и ртом, и кулаком. Джереми Блэру ведь не нужен мёртвый Трагер — ему нужен живой Трагер. Трагер, который наконец перестал давиться и лишь влажно причмокивает, не поднимая взгляда влажных глаз из-под подрагивающих ресниц — он слишком гордый — тем самым ещё больше раззадоривая. Трагер, который старательно заглатывает, сколько может, и не забывает про руки и язык. Трагер, который не возражает, если Джереми вдруг толкнётся ему в рот — потому что очень уж хорошо ему от всего этого, а ещё потому что Джереми — большая шишка, которая не терпит своеволия — но честно хлопнет по закованной в тёмные классические брюки ноге, если почувствует, что уже слишком. Трагер, наверное, хороший любовник. Потому что давиться слюной и переживать из-за судороги в уставшей челюсти ему приходится недолго. И вздохи Джереми Блэра на фоне лёгкого шума листьев стали громче и чаще, и его ухоженные руки, твёрдые и сильные, до этого вполне расслабленно лежащие в мягких кудрях, снова надавили на голову Рика, и бёдра его, неудобно зажатые между Риком и железной оградой клумбы, умудрились ещё несколько раз двинуться навстречу. И член его ещё более потяжелел и затвердел. И солоноватого предэякулята стало больше — Трагер уже даже не пытался сглатывать… Также и не стал он сглатывать, когда во рту стало горячо, горько и солёно. С каким-то торжествующим омерзением Рик Трагер дождался, когда член перестанет так яро пульсировать, и Блэр выдохнет, вытянув губы трубочкой, замолчит и откинет голову — туда, в Темноту, к звёздам — и пальцы отпустят его влажные от пота волосы, и только тогда отстранился. Сплюнул. Поморщился: — Как жаль, что нет ещё пива. — Чёр-ртов болтун. Тебя никто не заставлял, — с каким трудом и неохотой далось Блэру выдавить эти слова! — Только не говори, что тебе не понравилось, Блэр. И вообще ты первый начал. Что-то там про колени… Рик пятернёй откинул упавшие на лоб кудри и выпрямил спину, устремляя взгляд за плечо Блэра. Первый этаж, второй этаж, третий, шестой, вверх по скудного цвета стене, двенадцатый — и вот он глядит в бездонное нутро Вселенной. Как и Джереми. Два голубых прожектора, два карих омута. Интересно, сколько раз Вселенная наблюдала отсос лучшему другу за время её существования? Загорелась ли хоть где-то на её бескрайней материи хоть одна точка, или же всё осталось как прежде, потому что и ей уже всё равно? Джереми Блэр посмотрел перед собой — дерево, кирпич, куст, угол садика. И лучший друг, Трагер, всё ещё сидящий меж ног и облизывающий губы. И тени на лице Трагера, резко переплетённые с Темнотой… — Мы ведь уже ничего не купим, да? — сплюнув ещё раз, опять подал голос Трагер. — Поздно уже… Карие глаза хитро уставились на Джереми. — Ты, бизнесмен, уже ничего не купишь, — проворчал Блэр, не самыми послушными пальцами застёгивая штаны. — Ты всю зарплату спустил на кокаин и шлюх. А вот некоторые всегда имеют в запасе… -… хороший дорогой коньяк, — певуче протянул Рик и встал с колен, отряхиваясь и разминая шею. Потом шагнул одной рукой на поребрик, обхватил друга за плечи, чуть ли не прижимаясь к его корпусу, и зашептал на ухо, обдавая горячим выдохом, алкоголем и запахом тела Джереми: — Поэтому сейчас мы идём к тебе. И даже обойдёмся без… — вдох, — традиционно принятой оплаты шлюхам… — выдох. Глубоко и шумно дыша, Рик перекинул ногу через ограду, почти усаживаясь другу на колени. — Джер, а ты хотел когда-нибудь сняться в порнухе? Просто вдруг нас кто-нибудь снимал из кустов и теребонькал? Или из окна… Трагер оскалился, переместив голову от уха к носу, чтобы понаблюдать за тем, как его поддатый друг будет пытаться собрать мысли в кучу и ответить на это наидичайше пошлое предположение. Особенно после провокационной посадки на колени и дразнящей, кричащей всеми мышцами и свободой, готовности продолжить… — Фу бля, Рик… О чём ты только думал, когда прямо на улице… Джереми осознал идиотизм своего вопроса, когда ухмыляющееся лицо Трагера начало скалиться ещё сильнее. Поэтому пришлось притянуть за грудки, сминая малиновую рубашку, и, задержав дыхание, постаравшись не думать, прижаться к раскрасневшимся влажным губам. Всосать, укусить, заласкать. Молчи, Ричард Трагер, молчи, невыносимый, и не вздумай говорить и даже думать о том, что будущий вице-президент компании фактически забыл про то, какая она! Вспоминай, Блэр! У Мёркофф достаточно денег и учёных людей, которые заставят оказавшегося не в то время не в том месте и не умеющего пользоваться мозгами оператора замолчать навсегда.