impossible love

1. Комната для двоих Туннель, дверь и коридор находились на краю Погтопии. Ещё одна дверь в конце коридора вела в комнату, обставленную чем бог послал: небрежно сколоченная кровать, застеленная колючим красным одеялом, шатающийся деревянный стол, заваленный бумагами и перьями и заставленный треснувшими кружками, под которыми образовались мокрые круги – беспорядок и грязь, но какое-никакое убежище. – Что скажешь? – спросил Уилбур, когда Квакити вошёл в комнату, которую он построил. Томми помог ему сделать мебель и собрать мелкие безделушки. В процессе Уилбур отмахивался от многочисленных вопросов младшего о его намерениях. В конце концов местечко вышло довольно милым, учитывая количество ресурсов, с которым они работали; вполне подходящим, чтобы укрыться. Квакити хмыкнул, осматриваясь по сторонам. Его лицо оставалось бесстрастным. Каждый раз, что Уилбур видел его, он выглядел всё более измождённым. Под его быстро тускнеющими глазами залегли тёмные круги; иногда из-под его одежды выглядывали синяки, и тогда Уилбуру приходилось сдерживать бурлящий гнев. Они остановят Шлатта и предадут этого ублюдка забвению. А до тех пор Уилбур мог по крайней мере предложить Квакити эту комнату, чтобы ему было куда пойти. – Мне нравится, – наконец сказал Квакити, и Уилбур с трудом сдержал вздох облегчения. Губы Квакити тронула искренняя улыбка, – Ты правда сделал всё это для меня? Уилбур почувствовал, как покраснело его лицо, и понял, что это уже могло послужить ответом. Обычно он принялся бы отнекиваться, заявил бы, что в последнее время Квакити почему-то раздражал его меньше остальных, и поэтому он не против, чтобы тот время от времени заходил в его комнату. Эта небольшая, редкая улыбка остановила Уилбура. Да, он построил эту комнату для себя, но и для Квакити тоже. Может быть, в кои-то веки, ему не нужно было ничего отрицать. 2. Музыка создана для того, чтобы ею делились Этот вопрос прозвучал однажды поздно вечером, когда Уилбур наигрывал какую-то мелодию, которую едва помнил, и напевал дурацкие слова из песни о любви. Квакити сидел рядом с ним, на кровати в их комнате, и, слушая музыку, расправлял перья на крыльях. Они не могли уснуть, поэтому, как обычно, решили скоротать часы, наслаждаясь обществом друг друга. Однако этим вечером Квакити внезапно спросил: – Можешь меня научить? Уилбур остановился и резко замолчал. Он чувствовал вибрацию струн под подушечками своих пальцев. Квакити покраснел и поспешил объясниться: – Гитара, я имею в виду. Если честно, не знаю, почему я вообще… Уилбур прервал его, осторожно переместив инструмент ему на колени. Он подождал, пока Квакити возьмёт гитару, а затем положил подбородок на его плечо и обхватил его руки своими. Он осторожно расставил пальцы Квакити по нужным местам. Его руки не знали тяжёлой работы, на них не было шрамов; его были короче пальцев Уилбура, а ногти на них были обкусаны под корень. Пальцы Уилбура были покрыты мозолями от игры на гитаре и многолетнего безостановочного письма пером; они были такими же проворными и длинными, как и он сам. Что-то ему подсказывало, что пальцы Квакити скоро станут такими же. Уилбур почувствовал, как Квакити задержал дыхание. Они сидели так близко, что грудь Уилбура прижималась к спине Квакити, и он был уверен, что тот чувствовал его дыхание на своей щеке. Квакити издал нервный смешок – казалось, что в его лёгких не осталось воздуха. – Что…что ты делаешь, Уилбур? – Учу тебя, – пробормотал Уилбур, прижав один из пальцев Квакити к струне, – Это аккорд соль. Так они провели остаток ночи – слишком близко друг к другу, они играли разные аккорды. Квакити быстро учился, и к концу их импровизированного урока уже освоил многие азы. И даже несмотря на то, что весь следующий день они оба ходили измотанными, Уилбур не нашёл в себе сил расстроиться из-за этого. Воспоминания снова и снова прокручивались у него в голове даже когда Квакити неохотно попрощался с ним и направился в Мэнбург. Уилбур было провожал его с грустью. Может быть, если бы всё было иначе, они могли бы проводить такие занятия днём и там, где им вздумается, а не в тёмной комнате глубокой ночью. 3. Делиться – значит заботиться Однажды вечером Уилбур понял, что у Квакити не было сменной одежды. Квакити не мог безопасно вынести что-нибудь из Мэнбурга, а в Погтопии почти не осталось ткани, так что они не могли ничего сшить. Предложить Квакити что-то из своих вещей…казалось логичным. Они и так зачастую спали в одной постели, начинать делиться одеждой они должны были на предыдущей стадии. Поэтому на следующую ночь, когда Квакити пришёл, Уилбур взял кое-что из своей одежды и направился в их маленькую комнату. Квакити уже был там – его золотые перья были взъерошены, а по ключице расползлись свежие синяки. На мгновение зрение Уилбура застелила пелена ярости – его злость на Шлатта только росла по мере обнаружения доказательств злодеяний этого ублюдка. Однако он заставил себя успокоиться и вошёл в комнату с привычной ухмылкой. По опыту прошлых ночей он понял, что Квакити предпочитал делать вид, будто ничего не произошло. Уилбур не мог его винить – он и сам был таким. – Пока тебя не было, я кое-что понял, – заявил он, бросив одежду на кровать рядом с Квакити. Убедившись, что тот обратил внимание, он продолжил, – Тебе не во что переодеться. У нас сейчас нет ткани, и я подумал, что, может, тебе подойдёт моя одежда. Уилбур отчаянно надеялся, что Квакити не откажется. Он весь день с нетерпением ждал, когда же наконец увидит его в своей одежде. – Мне не нужны твои поганые тряпки, Уилбур, – проворчал Квакити, однако всё же взял стопку, чтобы изучить предложение. Уилбур схватил стоявшие на столе кружки и, сообщив, что пошёл за водой, вышел из комнаты, чтобы не смущать Квакити. Когда он вернулся, Квакити уже переоделся. Одежда, в которой он пришёл, лежала свёрнутой на грязном стуле, который Уилбур попросил Томми соорудить несколько недель назад. Вещи на Квакити явно были тому великоваты: белая футболка спадала с одного плеча, ещё больше обнажая тошнотворный синяк, который Уилбур старательно игнорировал, а шнурок на бордовых спортивных штанах был туго затянут. Из-под тёмно-синей шапки, которую Квакити оставил на голове, выбивался беспорядок чёрных волос. – Нравится? – с ухмылкой спросил Квакити. Уилбур покраснел, смущённый тем, что Квакити заметил, как он его разглядывал, но действительно не мог ничего с собой поделать; не когда тот разгуливал в его одежде. Квакити в футболке и спортивных штанах выглядел так же прекрасно, как и в официальном костюме, и Уилбур без колебаний сообщил ему об этом, с восторгом наблюдая за смущением на его лице. – Заткнись, Уилбур. – Заставь меня. 4. Давай потанцуем, дорогой Одним вечером Уилбур одолжил у Томми музыкальный проигрыватель. У него был план. Он никогда не любил танцевать – его конечности были слишком длинными и неуклюжими для танцев. Он всю жизнь был тем, кто создавал музыку и давал жизнь ритмам для тех, кто танцевал. Раньше он танцевать и не планировал; уж точно не в этой грязной дыре, которую они называли Погтопией. Однако Квакити сейчас был с ним, и в одну из ночей он поделился с Уилбуром тем, о чём тот думал до сих пор: «Раньше я много танцевал. Слышал когда-нибудь о танго?» Уилбур не слышал, и даже после объяснения Квакити не был уверен, что понял до конца. Но он готов был попробовать, если благодаря этому снова сможет увидеть его небольшую, искреннюю улыбку. Он не знал, сколько у них осталось времени, но до того, как всё это исчезнет, он хотел успеть одно – сделать Квакити счастливым. Он заслуживал счастья после всего, через что он прошёл. – Что ты на этот раз задумал, Уилбур? – спросил Квакити, как только вошёл в комнату. Он уже переоделся в очередной комплект одежды Уилбура и теперь наблюдал за ним потускневшими карими глазами. Уилбур осмелился бы сказать, что в его взгляде был намёк на нежность. – Помнишь, что ты мне сказал на днях? – он поставил на стол видавший виды проигрыватель. Красные линии на нём были едва заметны, а символы на кнопках давно стёрлись, но Уилбур знал, что делать с этой чёртовой штуковиной. Он нажал на воспроизведение, и комната заполнилась звуками музыки, – Про танцы. Ты…хочешь попробовать? Я раньше никогда не танцевал, но подумал, что, может, ты меня научишь. Глаза Квакити округлились и даже заблестели от слёз. Он быстро сморгнул влагу, встал и подошёл к Уилбуру. Нелепая была картина: два соперника в домашней одежде стояли в крошечной комнатке и собирались танцевать танго под быструю музыку из маленького дряхлого проигрывателя. Однако, чем больше времени Уилбур проводил в этой комнате, тем сильнее убеждался в том, что «нелепо» – это не так уже и плохо. Квакити взял руки Уилбура в свои, переплетая их пальцы, и ногами поставил его ноги в правильное положение. Уилбур почувствовал, что у него перехватило дыхание, когда Квакити обхватил его за талию и притянул ближе, осторожно положив его свободную руку себе на плечо. Они стояли достаточно близко, чтобы Уилбур мог почувствовать, как грудь Квакити поднималась и опускалась в ровном ритме; достаточно близко, чтобы увидеть в его глазах янтарные осколки. Возможно, огонь в Квакити не потушили, а просто…убавили. Уилбур считал янтарь не менее красивым, чем пламя. Они повторяли шаги снова и cнова – ещё одна ночь, которую они провели вместе. Уилбуру танцевать нравилось меньше, чем Квакити – играть на гитаре, но в глазах Квакити появилось что-то яркое, а на губах заиграла улыбка, и он понял, что не имел ничего против. А потом они обменивались одним поцелуем за другим, и каждый из них был таким же потрясающим, как и самый первый, когда Уилбур решил дать Квакити свою одежду. Он знал, что всё это не продлится вечно, поэтому планировал держаться за каждое мгновение и наслаждаться им. 5. Цветы скажут то, чего не могу сказать я Он позаимствовал эту идею у Томми. Тот однажды куда-то ушёл и вернулся с…какой-то штукой, которую он бережно держал в руках. Вскоре Уилбур узнал, что это был венок из великолепных жёлтых роз. Мальчик, судя по всему, нашёл неподалёку цветочное поле и нарвал цветы там, а потом сплёл венок, как его научил Таббо. Томми водрузил венок на голову Техно и зашёлся свистящим смехом, увидев выражение лица пиглина. – Они означают дружбу, – позже застенчиво признался мальчик. Он казался очень уязвимым, когда наблюдал за реакцией Техно. Тот был благодарен, хоть и пытался этого не выдать. Когда Томми принёс Уилбуру венок из жёлтых тюльпанов, утверждая, что они символизируют безусловную любовь, он попросил мальчика помочь ему сплести ещё один венок (а ещё расплакался из-за подарка, но сейчас не об этом). Тот с радостью согласился и на следующий день потащил Уилбура в поле. Там он один за другим перебирал цветы, объясняя их значение, пока Уилбур не нашёл то, что искал. Как только слова «невозможная любовь» слетели с губ Томми, Уилбур понял, что нашёл нужный цветок – прекрасные цветущие тёмно-голубые розы. При всём желании он не смог бы найти ничего лучше. – Это для Биг Кью? – спросил Томми, сплетая стебли цветов. Его пальцы кровоточили из-за колючих шипов, и Уилбур про себя отметил, что нужно будет найти для мальчика пластыри, – Ты его любишь, да? Слово «да» было у него на языке, но он так и не смог заставить себя произнести его. Любовь – это обещание, любовь – это обязательство. Уилбур был уверен, что, учитывая его планы на ближайшие пару месяцев, брать на себя обязательства было не самой разумной идеей. В этом и заключался весь смысл венка – он должен был сказать то, чего сам Уилбур сказать не мог. Раньше Уилбур никогда не испытывал трудностей с тем, чтобы что-то высказать, но с Квакити он почему-то терял дар речи и больше действовал, чем говорил. Возможно, именно это его и привлекало: Квакити мог пробиться через стены, которые он выстраивал, и увидеть то, что скрывалось за красивыми словами. Никто не понимал Уилбура так, как Квакити. Даже Томми. Он считал, что этот факт заслуживал внимания. Уилбур нервничал, когда нёс Квакити венок. Он, скорее всего, не поймёт значения этих цветов, но Уилбур его понимал. Как только он отдаст ему венок, как только тот наденет его, всё встанет на свои места. Он, в каком-то смысле, выложит все карты на стол. Он не знал, поймёт ли Квакити, что означает этот подарок. Примет ли его, как и все предыдущие, или же, как всегда, прочтёт Уилбура и разберётся в многочисленных посланиях, скрытых между лепестками цветов. В любом случае, он знал, что финала их истории это не изменит. Он всегда любил красивые трагедии. Когда Уилбур вошёл в комнату, Квакити, как обычно, сидел на краю кровати. На нём была одежда Уилбура. В руках он держал гитару, перебирая аккорды куда увереннее, чем всего несколько месяцев назад. Было в этом что-то пугающе уютное, и Уилбуру одновременно захотелось убежать и броситься навстречу. Может быть, таким было его отношение к Квакити: борьба между сердцем и инстинктами, всегда обострёнными рядом с ним. – Я принёс ещё один подарок, – сказал Уилбур. Слишком тихо, слишком нервно, чтобы это прозвучало естественно, и он знал это, однако не собирался отступать. он всегда был слишком упрямым, – Думаю, тебе понравится. Я попросил Томми помочь мне. Он до странного хорош во всём этом. Квакити улыбнулся. Улыбка превратилась в ухмылку. – Да? И что же ты принёс мне на этот раз? Уилбур снова не смог найти в себе сил произнести эти слова. Вместо этого он подошёл к Квакити, подождал, пока тот уберёт гитару, а затем наклонился и положил ему на голову венок. На мгновение Уилбур замер, чтобы посмотреть на того, кто однажды был ему соперником, а теперь…ну, кем-то. Он, как всегда, был головокружительно красив; наивен, добр, весел, сострадателен и прекрасен, и Уилбур знал, что идеал – это миф, но ему казалось, что, если бы это было не так, Квакити подошёл бы под это определение лучше, чем кто-либо ещё. Он также знал, что Квакити был слишком хорош для него; знал, что ему повезло прожить с ним столько, сколько он прожил, и что конца было не избежать, нравилось ему это или нет. Когда Квакити поднял голову, понял, что одели ему на голову и, смеясь, притянул Уилбура к себе, чтобы поцеловать, в голове у него была только одна мысль. Даже после своей смерти он будет любить Квакити всем сердцем. +1 Я наконец верну тебе твои слова Время – забавная штука: постоянно тикает и постоянно движется вперёд. Прошло до ужаса много времени с тех пор, как они с Уилбуром проводили ночи вместе в их маленькой комнатке в Погтопии. По крайней мере, пять месяцев для него и целых тринадцать с половиной лет для Уилбура. Танцы, уроки игры на гитаре, поцелуи – всё это было словно столетия назад. Они потерялись среди смерти, разрушения, новых отношений, которые развалились, и всем остальным, что уместилось между. Но у Квакити ещё осталась старая одежда, которую ему отдал Уилбур, и венок, и даже гитара. Спустя столько времени он всё ещё хранил всё это в сундуке, так же, как и пару чёрных рогов, закреплённых на стене, и два кольца на нити, которую он носил на шее. Квакити никогда не считал себя сентиментальным, но оказалось, что ему не под силу было забыть все отношения, в которых он состоял, независимо от того, хорошими они были или плохими. Может, в этом было что-то нездоровое, но с каких это пор Квакити стал образцом здоровой психики? С возвращением Уилбура всё пошло наперекосяк. Напряжение между утомлёнными нациями нарастало, а все мечты Квакити вернулись в то время, когда мыслями он был сосредоточен на ночах, наполненных запахом сигарет и звуками музыки. Он не мог выбросить этого человека из головы и ненавидел Сута за то, что тот бросил его, как и все остальные. Только он предвидел отступление Уилбура. Квакити нужно было быть слепым на оба глаза, чтобы не увидеть предвестников. Чтобы не заметить, как Уилбур стал всё больше отдаляться от него, как становился всё более несобранным. Он знал, во что ввязывался, и всё же пошёл на это. Квакити даже не был уверен, что жалел. Может быть, именно поэтому он позволил Уилбуру снова находиться рядом; поэтому постепенно спускал ему с рук всё больше и больше, пока они возвращались к своим старым песням и танцам. Квакити видел, что Уилбур всё ещё любил его, и прекрасно понимал, что любил его в ответ. Но он усвоил урок: нельзя просто так отдавать кому-то своё сердце. Он больше не будет так быстро бросать себя на растерзание волкам. Им потребовались месяцы, чтобы вернуть то, что у них когда-то было. С бургерными, соперничеством и спорами о государствах; вовлекая каждого ребёнка на этом чертовом сервере и выкуривая около сотни сигарет им, наконец, удалось это сделать. Было уже не так как прежде – немного разбито, отстранённо, но Квакити всё устраивало. В конце концов, какие отношения для двух изломанных людей могу быть лучше, чем разбитые? Эта идея пришла к нему внезапно, после того, как он увидел в своём хранилище голубой венок. Квакити пришлось попросить помощи у команды Лас-Невадас и у Томми, но он сумел собрать то, что, он был уверен, понравилось бы Уилбуру. Тот всегда любил красивые истории, а что может быть лучше для такой истории, чем звонок из прошлого? В день, когда их «отношениям» (потому что ярлыки переоценены) стукнуло три месяца, Квакити решил привести свой план в действие. Он настоял на том, чтобы самому спланировать свидание, сказав Уилбуру лишь чтобы тот красиво оделся и ни о чём не беспокоился. К счастью, Томми умел обращаться с иголкой. Уилбур появился в простой белой рубашке на пуговицах с закатанными до локтей рукавами и тёмно-красных брюках того же оттенка, что и его очки. Он явно постарался привести себя в порядок: его кудри были аккуратно уложены, а зубы стали заметно белее. Квакити медленно вёл их по плану, который составил на ночь: сначала они поужинали в ресторане «Таббургер» (это место было единственным, где они могли поесть), а затем вышли к фонтану в центре Лас-Невадас. Они играли на гитаре, пели песни о любви и даже танцевали. Это было до боли банально, оба это понимали, но их это не волновало, ведь они провели ещё одну ночь вместе, просто наслаждаясь обществом друг друга. Перед самым рассветом Квакити повёл Уилбура на вершину Иглы, на западную сторону балкона. Солнце выглянуло из-за облаков, окрашивая небо в розовые и жёлтые оттенки. Время пришло, он должен был сделать это сейчас. Нервно выдохнув, Квакити достал из-за спины тот самый венок, который Уилбур подарил ему несколько месяцев назад. Благодаря Фулишу его лепестки удалось сохранить с помощью магии. – Помнишь, как ты мне его подарил? Уилбур посмотрел на него и Квакити заметил, что у того перехватило дыхание, когда он увидел всё ещё прекрасные лепестки нежных цветков. – Да, я…но это было несколько месяцев назад, как… – Фулиш, – просто объяснил Квакити. Он протянул руку и положил венок на голову Уилбура, – Уил, я…я знаю, что ты хотел сказать этими цветами, я знал ещё тогда. Просто ничего не говорил, потому что…ну, мы оба понимали, что будет дальше. Уилбур молча кивнул. Карие глаза за очками были широко раскрыты. Квакити гадал, были ли они того же тёплого коричневого цвета, какими он их помнил. – Я…не был уверен, что ты поймёшь. – Точный смысл я понял позже, но идею уловил. Я всегда умел читать тебя, Уил. – Я знаю. Ты единственный, кому это удаётся. Квакити затаил дыхание, потому что теперь он действительно не мог отступить. В его жизни было много обязательств, а то, что он собирался предложить, не имело юридической силы, в отличие от официальной помолвки, но это было, безусловно, своего рода обещание. На этот раз он достал из-за спины венок из красных роз. Глаза Уилбура стали ещё шире. – Слушай, я не думаю, что мне надо что-то говорить. Все знают, что означают красные розы, но…я хотел показать тебе, что…может быть, для нас всё не так уж невозможно, как ты думаешь. Если твоя смерть не смогла по-настоящему встать между нами, я не уверен, что что-то вообще сможет. Уилбур попытался подобрать слова, но, похоже, не нашёл их, поэтому просто наклонился, и Квакити аккуратно положил венок ему на голову. Воспользовавшись шансом, который ему предоставила эта высокая сволочь, он схватил Уилбура за воротник рубашки и притянул ближе. Их губы встретились в знакомом танце, но, в отличие от большинства их поцелуев, в нём не было отчаяния или спешки. Теперь у них было всё время мира. Позади них всходило солнце.