Театр из аристократов

Он привязал тебя к кухонному стулу,

Он сломал твой трон и отрезал твои волосы,

И из твоих губ выманил: Аллилуйя.

Просторный лофт утопал в мягком янтарном свете. Где-то между стеклянными стенами и дизайнерской мебелью негромко звучал джаз, растворяясь в гуле десятков голосов. Гости скользили по залу с безупречными улыбками и бокалами в руках, словно актеры на давно отрепетированной сцене. Дорогие костюмы, часы стоимостью с квартиру, выверенные жесты и фразы — каждый здесь стремился выглядеть влиятельнее, богаче и успешнее, чем был на самом деле. Для Кагеямы подобные вечера давно превратились в рабочую рутину. За годы управления семейной корпорацией он научился распознавать фальшь быстрее, чем успевал услышать имя собеседника. Вечер обещал быть именно таким: бесконечная череда рукопожатий, натянутых улыбок и разговоров, за которыми скрывались деньги, амбиции и желание урвать свою выгоду. — Эти светские приёмы меня когда-нибудь доконают, — негромко бросил Тобио. Он ловко снял с подноса проходящего официанта два бокала шампанского и один протянул Хинате. — Почему? Неужели не нравится наблюдать за тем, как взрослые люди соревнуются в искусстве красиво врать? — в глазах омеги мелькнуло весёлое лукавство. Кагеяма хмыкнул, проводя взглядом очередную группу бизнесменов. — Потому что половина из них пытается что-то продать, а вторая половина делает вид, что не хочет это покупать. Хината тихо рассмеялся и обвёл взглядом зал. — Шарлатаны и мошенники? — В дорогой упаковке, — сухо уточнил Кагеяма. — Тогда тебе стоит быть осторожнее. Вдруг среди них затесался кто-то действительно опасный. — Кто? Хината сделал глоток шампанского и невинно улыбнулся: — Например, журналист или адвокат. Они обычно разоряют людей куда эффективнее мошенников. Едва последние слова сорвались с губ Хинаты, как в зале приглушили освещение. Разговоры постепенно стихли, превращаясь в едва различимый шёпот. Одинокий луч софита прорезал полумрак и лёг на белоснежный рояль, установленный возле панорамных окон. За стеклом рассыпались огни ночного Манхэттена, отражаясь в лакированной поверхности инструмента тысячами золотых искр. Хината перевёл взгляд к сцене и невольно усмехнулся. Конечно. Кто ещё мог оказаться в центре внимания, если не Ойкава Тоору? Омега восседал за роялем так, словно весь вечер был организован исключительно ради его появления. На нём был один из тех нарядов, которые любой другой человек побоялся бы даже примерить, но на Ойкаве они выглядели произведением искусства. Белоснежный жакет плотно облегал плечи и талию, а за спиной переходил в длинный каскад полупрозрачной ткани, напоминающей распахнутые крылья. Невесомые перья плавно покачивались при каждом движении, создавая иллюзию, будто он действительно сошёл с полотна какого-то безумно талантливого художника. Узкие брюки подчёркивали длинные ноги, а тонкая рубашка из светящейся полупрозрачной ткани была расшита россыпью бриллиантов, которые вспыхивали под лучом софита, словно маленькие звёзды. Казалось, свет не просто падал на него — он принадлежал ему. Несколько десятков гостей уже забыли о своих разговорах и смотрели только в сторону рояля. Ойкава, заметив это, едва заметно хищно улыбнулся. Разумеется, заметил. Этот человек почувствовал бы чужое внимание даже посреди многотысячного стадиона. — Господи, — пробормотал Хината, качая головой, — Он выглядит так, будто собрался лично соблазнить весь Нью-Йорк. — Судя по реакции зала, у него неплохо получается, — сухо заметил Кагеяма. Длинные пальцы плавно опустились на клавиши, касаясь их почти с благоговением. Он не играл — пока нет. Лишь скользил по чёрно-белой глади инструмента, словно знакомился со старым другом после долгой разлуки. На несколько коротких секунд Ойкава прикрыл глаза, шелестя пышными пучками ресниц. Шум голосов растворился. Исчезли дорогие костюмы, бокалы с шампанским, инвесторы, журналисты и владельцы корпораций. Исчез Нью-Йорк за стеклянными стенами. Исчез весь мир. Осталась только музыка. Она уже звучала в его голове — величественная, пронзительная, наполненная светом и тоской одновременно, бравада и хвала небесам, его создателя. Музыка, способная рассказать историю лучше любых слов. Первые ноты сорвались с клавиш мягко и осторожно, словно капли дождя перед надвигающейся грозой. Они поплыли по залу, касаясь гостей невидимыми пальцами, заставляя разговоры стихать один за другим. Мелодия росла, набирала глубину, заполняла пространство между колоннами, поднималась к высоким потолкам, отражалась от зеркальных стен и возвращалась обратно, окутывая присутствующих плотным симфоническим полотном. Даже самые занятые и важные люди невольно поднимали головы, потому что невозможно было не слушать, потому что омега никогда не умел делать что-либо вполсилы. Луч софита скользил по жемжужным перьям его наряда, превращая их в сияющий ореол за спиной. Бриллианты на прозрачной ткани вспыхивали крошечными искрами при каждом движении, а сам он выглядел скорее небесным созданием, чем человеком из плоти и крови. И когда композиция окончательно завладела вниманием зала, его голос прозвучал удивительно тихо, настолько тихо, что людям пришлось замереть, чтобы не упустить ни одного слова. — I heard there was a secret chord… Бархатный голос мягко растворился среди звуков рояля, растекаясь в гортани приторно-прогорклым ликером. — That David played, and it pleased the Lord… Каждое слово ложилось на музыку так естественно, будто существовало ради неё. — But you don't really care for music, do you?.. Последняя фраза прозвучала почти как личный вопрос, брошенный кому-то одному среди сотни присутствующих, и на мгновение весь зал перестал дышать. — Невероятно, — протянул Хината, наблюдая за фигурой друга у рояля, — Мы прилетели в Нью-Йорк меньше суток назад, а он уже заставил несколько сотен влиятельных людей смотреть только на него. Кагеяма сделал очередной глоток шампанского, надеясь урвать что-то покрепче в этом скудном заведении. — Ты говоришь так, будто это достижение. — А разве нет? — Для Ойкавы нет. Это его базовая функция. Хината тихо рассмеялся. — Справедливо. На очередной высокой ноте несколько гостей буквально замерли, не сводя взглядов с музыканта. — Смотри, — кивнул Кагеяма в сторону публики, — Ещё минут десять, и они начнут строить ему алтарь. — Не преувеличивай. — Я помню Ойкаву со школы и он ни капли не изменился. — И? — Если бы ему предложили выбрать между мировой премией и тем, чтобы весь зал смотрел только на него, он бы спросил, можно ли получить оба варианта одновременно. Хината едва не поперхнулся шампанским. — Нет, это слишком жестоко, — омега внимательно следил за шатеном на сцене, понимая, что тот любимчик публики во всех ипостасях. — Зато правда. — Ладно, возможно, немного правда. Они вновь посмотрели на рояль. Ойкава плавно провёл рукой по клавишам, будто дирижировал не музыкой, а вниманием присутствующих. — Самое ужасное, — вздохнул Хината, — Что у него есть талант, чтобы всё это оправдать. — Именно. — Если бы он был посредственностью, его было бы легче ненавидеть. — Но он играет хорошо. — Очень хорошо. — Поёт хорошо. — Раздражающе хорошо. — Выглядит хорошо. — Не начинай. — И знает об этом. — Вот в этом вся проблема, — простонал Хината. Кагеяма усмехнулся, наблюдая, как шатен поймал взгляд какого-то омеги в первом ряду и одарил его улыбкой, от которой тот мгновенно покраснел. — Видишь? — Что? — Он даже не выступает. — В смысле? — Это не концерт, — брюнет обвёл рукой зал, — Это корпоративный приём строительных и инвестиционных компаний. Хината задумчиво посмотрел на сцену. — Знаешь… — Что? — Кажется, Ойкава единственный человек в мире, который способен превратить деловой вечер в церемонию поклонения самому себе, — Кагеяма фыркнул. — И самое страшное — публика обычно не возражает. Будто услышав их разговор, Тоору открыл глаза и посмотрел прямо в их сторону. На его губах появилась самодовольная улыбка, жаль со сцены язык не покажешь. — Ненавижу его, — беззлобно произнёс Тобио, разморенный алкоголем. — Врёшь. — Немного. — Я тоже, но только потому, что он сейчас выглядит как ангел, — Шое полюбовно произнес, едва прислонившись к плечу альфы. — Скорее как ангел, которого выгнали из рая за нарциссизм. Хината не выдержал и рассмеялся в голос. Как точно это описывало его лучшего друга, блиставшего ярче всех кристаллов Сваровски. Его эгоизм и тщеславие никому не вредил, если самооценка оппонента не была жителем глубокого океана. Тоору не нужно было кого-то унижать, чтобы показать свое превосходство. Музыка продолжала нарастать, словно разъярённая волна перед неизбежным ударом о скалы. Голос Ойкавы больше не звучал мягко и проникновенно. Теперь в нём появилась надломленность: искусные боль и гнев. Всё то, что обычно скрывалось за безупречными улыбками и беззаботными шутками. Изящные пальцы стремительно метались по клавишам, извлекая из рояля всё новые и новые оттенки мелодии. Серебристые, словно лебяжий пух, перья на его плечах вздрагивали от каждого резкого движения, а софит выхватывал из полумрака напряжённые линии его фигуры. Казалось, он больше не играл музыку, он спорил с ней, боролся, пытался доказать ей что-то важное, последний куплет прозвучал почти отчаянно. Каждое слово рвалось наружу так, будто было признанием, которое слишком долго держали внутри. Бокалы замерли в руках. Даже официанты остановились у стен. Никто не хотел нарушить этот момент. А затем наступил припев, тот самый. Ойкава резко поднял голову — его коньячные глаза распахнулись в экстазе игры красок пламени, и вся накопленная энергия обрушилась на зал вместе с музыкой. Пальцы ударили по клавишам с такой силой, что рояль буквально взревел, как раненный в самое сердце зверь. Мелодия разрослась до невероятных масштабов, заполняя собой каждый сантиметр пространства. Она отражалась от стеклянных стен, взмывала к потолку и возвращалась обратно многократно усиленной. Ойкава больше не сидел неподвижно, он жил внутри этой музыки. Его плечи двигались в такт ритму, волосы падали на лицо, а руки летали над клавишами с почти пугающей скоростью. В какой-то момент казалось невозможным, что человек способен играть настолько эмоционально. И когда мелодия достигла своего пика, он вложил в последние аккорды всё без остатка. Резкий взлёт. Оглушительная кульминация. И затем — удар. Ещё один. Последний. Его руки замерли над клавишами. Последний аккорд ещё долго дрожал в воздухе, будто не решаясь исчезнуть. Наступила тишина — такая глубокая, что было слышно лишь собственное дыхание и бешеный стук сердца, гулко отдающийся в рёбрах. Омега ещё несколько секунд сидел неподвижно, склонив голову над клавишами, словно не желая возвращаться в реальность после собственного же выступления. Никто не аплодировал, не потому что выступление не понравилось, наоборот, люди просто забыли, что нужно делать дальше, они всё ещё находились под властью безумия, святой анархии. Казалось, даже огни Манхэттена за панорамными окнами на мгновение замерли вместе с публикой И лишь спустя несколько бесконечно долгих секунд зал взорвался. Аплодисменты обрушились на лофт подобно раскату грома. Ойкава медленно поднялся из-за рояля, робкая улыбка коснулась его губ, не самодовольная, не привычно кокетливая, а удивительно искренняя. И только Хината, наблюдавший за ним из другого конца зала, заметил, как дрогнули его пальцы, будто даже для самого Ойкавы эта песня оказалась слишком личной. Люди вставали со своих мест, переглядывались, восхищённо качали головами. Кто-то спешил сделать фотографии, кто-то уже тянулся за телефоном, чтобы найти его имя в социальных сетях. Не прошло и минуты, как вокруг него образовалась плотная толпа. Владельцы компаний, журналисты, инвесторы, светские львы — все хотели урвать хотя бы несколько секунд его внимания. Его осыпали комплиментами, приглашениями на мероприятия, предложениями о сотрудничестве. Кто-то восхищался голосом, кто-то спрашивал о дизайнере костюма, кто-то настойчиво пытался обменяться контактами. Шатен отвечал с привычной лёгкостью, смеялся в нужных местах, обаятельно касался чужих локтей и смотрел прямо в глаза каждому собеседнику, создавая иллюзию особого отношения. Но взгляд его то и дело скользил поверх чужих плеч. Он искал. И очень быстро обнаружил отсутствие двух конкретных людей. — Простите, — вежливо перебил он очередного бизнесмена, — Боюсь, если я сейчас не сбегу, мои друзья решат, что я окончательно променял их на собственный фан-клуб. Раздался дружный смех. Ойкава воспользовался моментом и буквально выскользнул из окружения, оставляя за собой шлейф природного ласкового парфюма и лёгкое разочарование публики. На улице оказалось неожиданно прохладно. Нью-йоркская ночь встретила его гулом далёких автомобилей, отблесками рекламных экранов и влажным ветром, гуляющим между небоскрёбами. У входа в лофт, чуть в стороне от толпы гостей, стояли Хината и Кагеяма. Тобио прислонился к металлическому ограждению террасы, лениво выпуская в воздух струйку мятного дыма. Рядом стоял Хината, держа руки в карманах светлого пиджака и наблюдая за бесконечным потоком огней внизу. — Вот вы где, — раздался знакомый голос. Хината обернулся первым. — О, смотрите-ка. Звезда вечера всё-таки вспомнила о простых смертных. — Не завидуй. — Завидовать чему? Количеству людей, которые были готовы броситься тебе под ноги? — Их было не так много. Кагеяма фыркнул. — Ты серьёзно сейчас это сказал? Ойкава оскорблённо артистично прижал ладонь к груди. — Я вообще-то скромный человек. — Тоору, — устало произнёс Хината. — Что? — Ты выступал под единственным лучом света в костюме ангела с бриллиантами. — И? — После этого слово «скромный» рядом с тобой использовать запрещено международными соглашениями, — Ойкава закатил глаза. — Просто некоторые люди обладают природной харизмой. — Нет, — спокойно возразил Кагеяма, делая очередную затяжку, — Некоторые люди способны превратить деловой приём в церемонию поклонения самим себе. — Завидуешь? — Ни капли. — Тогда почему ты выглядишь так, будто хотел столкнуть меня вместе с роялем с двадцатого этажа? — Потому что мне пришлось двадцать минут слушать, как четыре разных человека обсуждают твою улыбку, — Хината рассмеялся. — Кстати, один альфа рядом со мной сказал, что ты выглядишь как сошедший с небес архангел. — Видишь? — победно улыбнулся Ойкава. — А потом добавил, что архангел явно очень любит смотреться в зеркало. Хината едва успел увернуться от дружеского подзатыльника. — Предатель. — Это не предательство, это юридическая точность. Несколько секунд они молчали, слушая шум ночного города, и вдруг Хината поймал себя на мысли, что именно ради таких моментов стоит терпеть все эти бесконечные перелёты, светские приёмы и деловые встречи, потому что где бы они ни оказались — в Токио, Нью-Йорке или на другом конце света — всё неизменно сводилось к одному: они всё равно находили друг друга среди тысяч людей. И в такие моменты весь остальной мир словно переставал иметь значение. Время текло незаметно, после выступления Ойкавы атмосфера в лофте изменилась. Формально это всё ещё был деловой приём крупнейших американских компаний, но строгие рамки вечера постепенно размывались под действием музыки, дорогого алкоголя и человеческой усталости от постоянного притворства, галстуки ослабли, пиджаки перекочевали на спинки кресел, смех стал громче, а разговоры — откровеннее. Даже люди, которые несколько часов назад обменивались исключительно визитками и дежурными улыбками, теперь обсуждали путешествия, семьи и истории из молодости. Манхэттен сиял миллионами огней, превращаясь в бесконечное звёздное море из стекла и бетона. Шое уже потерял счёт бокалам шампанского, не настолько, чтобы опьянеть, но достаточно, чтобы расслабиться. Кагеяма выглядел непривычно спокойным, больше не сканируя зал взглядом в поисках потенциальных партнёров, даже он наконец позволил себе просто наслаждаться вечером, а Ойкава… Ойкава, разумеется, успел познакомиться примерно с половиной присутствующих. В какой-то момент живой джазовый квартет, расположившийся у дальней стены, сменил репертуар, ритмичные композиции уступили место более плавным и мелодичным, музыканты заиграли пресловутый и незамысловатый ритм, так и призывающий броситься в пляс. Сначала никто не обратил на это внимания, затем одна пара вышла на свободное пространство в центре зала, потом другая, кто-то засмеялся, позволив увлечь себя за руку то ли в хоровод, то ли водоворот, кто-то поддался уговорам партнёра — и постепенно пустое пространство между гостями начало превращаться в настоящий танцпол. Люди кружились под мерцанием люстр, отражавшихся в бокалах и стеклянных стенах, золотистое освещение делало происходящее почти сказочным. Это уже не походило на корпоративный вечер, скорее на один из тех роскошных балов, которые показывают в старых фильмах. Эдакая увертюра. Хината наблюдал за танцующими с улыбкой, когда рядом неожиданно раздался знакомый голос: — Даже не думай сбежать. Он поднял глаза на альфу — и увидел, как Кагеяма уже протягивает ему руку в пригласительном жесте. — Ты серьёзно? — Нет, я просто решил эффектно постоять посреди зала с вытянутой рукой. — Ты ужасно романтичный человек. — Замолчи и иди сюда. Несмотря на напускное ворчание, Шое вложил ладонь в его руку, зардевшись от происходящей ситуации, словно он герой ситкома. Через несколько секунд они уже двигались среди других пар. Не идеально, не так грациозно, как некоторые присутствующие, но удивительно естественно, в пьянящей призме многих можно было сравнить не с косолапыми гусынями, а вполне себе бальниками. И именно поэтому Хината почти не заметил, как спустя несколько танцев кто-то объявил очередную смену партнёров, люди начали меняться местами под общий смех и шутки, чужие руки отпускали, новые — подхватывали, когда Хината снова поднял взгляд, рядом с ним уже оказался незнакомый инвестор из Бостона, а в нескольких метрах от него Тобио с непередаваемым выражением лица смотрел на стоящего напротив Ойкаву, словно судьба только что решила над ним особенно изощрённо пошутить. Ойкава же выглядел человеком, который выиграл в лотерею. Его улыбка становилась всё шире и азартнее с каждой секундой. — Нет. — Да. — Нет. — Да. — Я не буду с тобой танцевать. — Уже танцуешь. Ойкава демонстративно посмотрел на их сцепленные руки. Кагеяма лишь тяжело вздохнул. Несколько секунд они двигались молча. — Знаешь, — наконец произнёс Ойкава, — Со стороны мы выглядим довольно неплохо. — Не начинай. — Я серьёзно. — Никто в здравом уме так не считает. — Вон тот альфа уже пять минут на нас смотрит. — Потому что пытается понять, кто из нас кого сейчас убьёт. Ойкава залился раскатистым смехом, как сирена, то ли морская, то ли скорой помощи. — Всё такой же грубиян. — Всё такой же самовлюблённый. — Зависть тебе не идёт. — Я не завидую. — Конечно. — Чему именно мне завидовать? — Например тому, что весь вечер люди обсуждают меня. — Поверь, это последнее, чего бы я хотел. — А мне кажется, ты был впечатлён моим выступлением. — Ты хорошо сыграл. Ойкава удивлённо моргнул. — Это был комплимент? — Не привыкай. — Я должен записать дату. — Испортил момент. — Момент был обречён с самого начала. Они сделали ещё один поворот. — Кстати, — протянул Ойкава, — Ты всегда так жрешь Хинату глазами? Кагеяма тут же нахмурился. — И что? — Ничего. — Тогда зачем сказал? — Просто наблюдение. — Ты ужасный журналист. — Наоборот. Слишком хороший, — улыбка Ойкавы стала хитрее, — Ты смотришь на него так, будто забываешь о существовании остальных людей. — А ты смотришь на своё отражение так же. — Тронут сравнением. — Не льсти себе. — Поздно. Кагеяма закатил глаза. Ойкава же неожиданно стал серьёзнее. — Береги его. Тобио удивлённо посмотрел на него. — Что? — Моего лучшего друга, иначе, бог нам свидетель, из тебя выйдет хорошее зимнее пальто из дубильной кожи, — наивно по-детски прощебетал Тоору, растекаясь в чеширской ухмылке. Музыка продолжала играть, пары кружились вокруг них, но на несколько секунд привычная насмешливость исчезла из голоса Ойкавы. — Он редко подпускает людей близко. Намного реже, чем кажется. Кагеяма молчал, отрезвев от эмоциональных и звуковых качелей. — И если он выбрал тебя, не заставляй его жалеть об этом. На мгновение между ними повисла непривычная тишина. Потом Кагеяма коротко кивнул, он был согласен — это и правда и безопасно. — Не заставлю. Ойкава внимательно посмотрел на него, словно проверяя ответ, а затем снова переобулся в свой образ гламурной сучки. — Отлично. Потому что если заставишь, я напишу о тебе настолько разгромную статью, что твоя строительная компания войдёт в историю. — Вот теперь узнаю тебя. Финальная угроза, чтобы я рассыпался в ужасе. — Спасибо. — Это не был комплимент. — Всё равно спасибо. К тому моменту, когда они покинули эту захудалую вечеринку голых и смешных, Нью-Йорк уже погрузился в глубокую ночь. Огни небоскрёбов продолжали мерцать за окнами автомобиля, но разговоров почти не осталось. Усталость после долгого вечера наконец взяла своё. Рыжик лениво просматривал сообщения в телефоне, альфа смотрел в окно на монотонно сменяющиеся пейзажи, а шатен, вопреки обыкновению, подозрительно притих на заднем сиденье, может спал, а может придумывал очередное фаер-шоу. Загородный дом встретил их тишиной. Просторный, современный, утопающий в темноте сада, он казался отрезанным от шумного мегаполиса. Пожелав друг другу спокойной ночи, они разошлись по своим комнатам. Ойкава открыл дверь, не включая свет, и сразу понял, что в комнате кто-то есть. Это липкое ощущение пришло раньше, чем сознание успело его осмыслить. Чужое присутствие. Чужой запах. Чужое дыхание. — Давно не виделись, Тоору, — ядовитый и знакомый до боли голос прозвучал из темноты, отчего Ойкава резко замер, затем медленно прикрыл за собой дверь. Альфа стоял у окна неподвижно, словно ждал уже очень давно. Городские огни отражались в стекле за его спиной, превращая фигуру в тёмный силуэт с резкими, хищными очертаниями. Чёрная одежда почти сливалась с ночным пейзажем, и только лицо оставалось в полосе тусклого света. Одного взгляда хватило, чтобы по позвоночнику пробежал холодок. Некоторые люди остаются в памяти не потому, что были важны, а потому, что однажды причинили достаточно боли, чтобы их невозможно было забыть. Сердце пропустило удар, не от страха, от отвращения. Перед ним стоял человек, которого омега предпочёл бы никогда больше не встречать. Ни через год. Ни через десять лет. Ни даже случайно в толпе на другом конце света, но судьба, как всегда, обладала отвратительным чувством юмора. — Ты выглядишь даже лучше, чем на фотографиях, — усмехнулся мужчина, — Всё такой же любимец публики. — Как ты сюда попал? — Ойкава напрягся. — Не это сейчас важно, — альфа сделал шаг вперёд, — Меня всегда поражали такие, как ты. — Какие именно? — шатен характерно вскинул бровь, приближаясь к постели и стягивая с себя верхнюю одежду, избавляясь от лишнего груза и давая понять оппоненту, что он выбрал не самое лучшее время для разговора. — Омеги, которым достаётся всё, — его голос становился всё жёстче, — Карьера, деньги, влияние, внимание, весь мир у ваших ног, а потом люди ещё называют это талантом. Ойкава невесело усмехнулся. — Значит, за эти годы ты так ничему и не научился. Скулил, как шавка побитая, так и продолжаешь. Может стоило уже достать свои яйца из бархатного мешочка и показать их, они вообще есть или так, одно название? — омега знал, что провоцирует, но ни капли не жалел и не думал поступить иначе, даже если получит за свой язык. Мужчина рванулся вперёд быстрее, чем ожидал омега. Движение было резким, почти звериным. Первый удар пришёлся в плечо — Тоору успел уйти с траектории лишь частично, боль вспыхнула под кожей раскалённой полосой, заставив его стиснуть зубы. Не теряя ни секунды, он отшатнулся назад и буквально перелетел через кровать, тяжёлое тело ударилось о матрас, пружины протестующе скрипнули, а металлические прутья основания жалобно застонали под нагрузкой. Альфа не собирался останавливаться, его лицо исказилось от ярости, а глаза лихорадочно блестели в полумраке комнаты. — Всё ещё думаешь, что лучше остальных? — процедил он сквозь зубы. Тоору резко выпрямился по другую сторону кровати, используя её как единственную преграду между ними. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин горячей волной закипал в венах. — Нет, — выдохнул он с кривой усмешкой, — Но ты, смотрю, до сих пор одержим этой темой. Это было ошибкой. Или спасением. Альфа зарычал и одним движением опрокинул стоявшее рядом кресло. Дерево с грохотом ударилось о пол. Пространство комнаты словно сжалось, превратившись в тесную клетку, где каждый следующий шаг мог стать решающим. — Всё такой же высокомерный, — прорычал альфа. Второй удар Ойкава встретил уже осознанно, он не обладал физической мощью и не мог похвастаться силой, которой природа щедро наделила большинство альф, но жизнь давно научила его другому — выживать, когда грубой силы недостаточно. Мужчина вновь бросился вперёд, Тоору успел перехватить его руку, смещая удар в сторону, локоть болезненно отозвался от столкновения, но выигранной секунды хватило, чтобы оттолкнуть противника. Комната взорвалась грохотом. Настольная лампа слетела со столика и с треском ударилась о пол. Следом воздух разрезал звон разбитого стекла — зеркало у стены разлетелось десятками осколков, осыпав ковёр сверкающим серебристым дождём. Тоору почувствовал, как чужие пальцы вцепились в ворот его рубашки, и резко ударил противника плечом в грудь, заставляя того отступить на шаг. Где-то за стеной раздался глухой удар, затем ещё один, будто кто-то резко поднялся с кровати, задев мебель. Ойкава замер лишь на долю секунды, и этого мгновения хватило, чтобы в груди вспыхнула надежда, потому что он слишком хорошо знал, кто находится в соседней комнате. Кагеяма резко поднял голову, сначала ему показалось, что где-то просто что-то упало, в большом доме подобные звуки не были редкостью, но спустя секунду тишину разорвал звон разбитого стекла. Тобио нахмурился, рядом мгновенно приподнялся Хината. — Ты слышал? — сонно пробормотал он. Ответить Кагеяма не успел, из соседней комнаты донёсся приглушённый шум борьбы. Глухой удар. Скрежет сдвигаемой мебели. Чей-то тяжёлый шаг. На этот раз они оба замерли, всего на мгновение. Затем взгляд Кагеямы стал холодным и сосредоточенным. — Ойкава. Это прозвучало скорее как констатация факта, чем как предположение. Не раздумывая ни секунды, он откинул одеяло и рванулся к двери. — Тобио! — окликнул его Хината, уже вскакивая следом, но брюнет его почти не слышал. Очередной грохот за стеной заставил кровь вскипеть в венах. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. И уже через секунду Кагеяма оказался в коридоре, стремительно направляясь к комнате Ойкавы, тогда как Хината спешил следом, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Внутри царил хаос: осколки стекла покрывали пол, перевёрнутый стол лежал на боку, а возле окна Ойкава пытался вырваться из захвата незнакомого альфы. Дальше Тобио уже не думал, двигался быстрее инстинкта, одним рывком преодолел расстояние между ними и буквально врезался в нападавшего. Мужчина не успел даже обернуться, мощный удар отбросил его в сторону, тот потерял равновесие и рухнул на остатки разбитого столика. Ойкава тяжело выдохнул, прижимая ладонь к рассечённой скуле. — Долго же вы. — Заткнись, — процедил Кагеяма, не сводя взгляда с альфы. В его голосе было что-то настолько холодное, что даже Хината, вбежавший следом, на мгновение замер. Нападавший поднялся на ноги, вытирая кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, и только тогда понял, насколько серьёзную ошибку совершил. Потому что теперь между ним и Ойкавой стоял не просто рандомный альфа с кулаками, а перед ним стоял человек, который был готов защищать своих людей до конца. И по выражению лица Кагеямы становилось ясно: этой ночью он уже не позволит никому причинить вред ни Ойкаве, ни Хинате. — Так вот кто теперь тебя защищает. — А ты всё такой же жалкий, — самодовольно прошипел Ойкава, сплюнув в сторону незнакомца. — Жалкий? — мужчина коротко рассмеялся, — посмотри на себя, всю жизнь прячешься за чужими спинами. — Забавно слышать это от человека, который преследует меня через полмира. Мне всегда было интересно, каково это — просыпаться каждое утро и понимать, что главным событием твоей жизни до сих пор остаюсь я, — шатен швырнул в его сторону свою порванную рубашку, цыкнув от недовольства, — Счет пришлю, оплатишь, ублюдок. — Ты всегда был таким, — лицо альфы перекосило. — Красивым? Согласен. — Самодовольным. — Тоже верно. — Думаешь, мир крутится вокруг тебя? Ойкава рассмеялся. несмотря на разбитую губу, кровь на подбородке и боль в боку. — Нет, но ты, похоже, да. Мужчина шатко сделал попытку навстречу омеге, и в этот момент между ними выросла высокая фигура Кагеямы. Тобио шагнул так резко, что противник инстинктивно остановился, не из страха, из понимания. — Сделай ещё шаг, — голос Кагеямы звучал спокойно, — И я забуду, что нас учили решать проблемы словами, кто-то же должен объяснить тебе разницу между настойчивостью и одержимостью. — Не вмешивайся. — Ты вломился в дом ночью и напал на человека, — Кагеяма сделал шаг вперёд, — Я уже вмешался. Позади него послышался голос Хинаты: — И, если честно, сейчас ты выглядишь не очень убедительно. Мужчина перевёл взгляд на него. — А ты ещё кто? — альфа перевёл взгляд на него. — Тот самый адвокат, которого ты очень не захочешь увидеть в суде после сегодняшнего вечера. Ойкава прыснул со смеху. — Господи, Шоё, это было горячо. — Замолчи. — Не могу. Меня вдохновляют. — У тебя кровь на лице. — Это не отменяет того факта, что ты был великолепен. — Тоору. — Всё-всё. Нападавший сжал кулаки. — Вы трое думаете, что победили? — Нет, — ответил Ойкава. — Я думаю, что ты прилетел через океан, устроил драку, уничтожил мою любимую рубашку и всё равно проиграл. Тишина. — Потому что завтра утром я проснусь и продолжу жить своей жизнью, а ты по-прежнему останешься человеком, который тратит свою жизнь на ненависть. Это попало точно в цель. Настолько, что мужчина отвёл взгляд первым. И именно это заметили все трое: Кагеяма — потому что привык видеть слабые места противника. Хината — потому что всю жизнь читал людей. И сам Ойкава — потому что слишком хорошо знал этот взгляд. — Да пошёл ты. — Уже уходишь? — на этот раз усмехнулся сам Кагеяма. Дверь захлопнулась с такой силой, что по коридору прокатилось глухое эхо. Несколько секунд никто не двигался. Тишина после недавнего шума казалась почти оглушающей. Брюнет всё ещё стоял посреди комнаты, напряжённый, с расправленными плечами и тяжёлым взглядом, направленным в сторону двери, словно ожидал, что незваный гость может вернуться в любую секунду. Только когда шаги окончательно затихли где-то на первом этаже, он медленно выдохнул. — Ушёл. — Невероятная наблюдательность, — хрипло усмехнулся Тоору, осторожно касаясь разбитой губы. — Замолчи. — Вот и благодарность за спасение жизни. — Если бы ты меньше болтал, тебя бы реже били. — Какая ужасная логика. Хината тихо рассмеялся, хотя напряжение ещё не до конца покинуло его. Только сейчас он начал осознавать произошедшее. Перевёрнутая мебель, осколки стекла, кровь на скуле Ойкавы и Кагеяма, тот самый Кагеяма, который несколько часов назад ворчал на светские беседы и закатывал глаза на очередную выходку Ойкавы, тот самый Кагеяма, который ещё недавно едва терпел его существование. Хината перевёл взгляд на своего альфу. — Ты вообще видел себя со стороны? — Нет. — Это было страшно. — Хорошо. — Нет, не хорошо. — Почему? — Потому что ты выглядел так, будто собирался его убить, — Кагеяма пожал плечами. — Он напал на Ойкаву, — словно это всё объясняло и почему-то объясняло. Ойкава внимательно посмотрел на него. Слишком внимательно, без привычной насмешки, без улыбки. — Ты ведь мог просто вызвать охрану. — Мог. — Или полицию. — Мог. — Или позволить мне самому разобраться. Кагеяма наконец посмотрел на него. — Но ты не разобрался. В комнате вновь воцарилась гробовая тишина. Ойкава открыл рот, закрыл, а потом неожиданно фыркнул. — Ненавижу, когда ты прав. — Это происходит часто. — Уже лучше. Вот теперь узнаю прежнего Кагеяму. Хината покачал головой, но внутри всё равно оставалось странное чувство, потому что он тоже не ожидал подобного. Не в таком виде, не настолько. Да, он знал, что Кагеяма преданный. Знал, что тот никогда не бросает своих. Но одно дело знать это. И совсем другое — увидеть собственными глазами. Когда человек без колебаний бросается в драку, едва услышав шум за стеной. Когда заслоняет собой. Когда смотрит на опасность так, будто та должна сначала пройти через него. Ойкава, кажется, думал о том же. — Шоё. — Мм? — Твой альфа стал каким-то слишком взрослым. — Что? — Меня это пугает. Хината рассмеялся. Кагеяма закатил глаза. — Я старше не стал за один вечер. — Нет, серьёзно, — Ойкава облокотился о край письменного стола. — Помнишь старшую школу? — К сожалению. — Тогда ты бы просто врезал ему. — Я и сейчас врезал. — Нет, сейчас ты сначала оценил ситуацию, защитил нас обоих, а потом врезал. Хината не удержался от смешка. — Знаешь… он прав. — Не начинай ты тоже. — Нет, правда. Хината подошёл ближе и осторожно коснулся его руки. — Ты изменился. Кагеяма посмотрел на их переплетённые пальцы. — Люди меняются. — Не настолько. Ойкава вдруг улыбнулся. Не своей сценической улыбкой. Не той, которой очаровывал публику, а настоящей. Редкой. — Спасибо. Кагеяма поднял бровь. — За что? — За то, что прибежал. — Ты бы сделал то же самое. — Конечно. — Тогда не благодари. Ойкава несколько секунд молчал. Потом тихо усмехнулся. — Всё-таки Хината выбрал себе хорошего альфу. Впервые за весь разговор Кагеяма не нашёлся с колкостью. Он лишь коротко кивнул. А Хината почувствовал, как что-то тёплое разливается внутри. Потому что в этот момент рядом с ним стоял не просто генеральный директор огромной компании, не бывший гениальный связующий и не человек, которого боялись конкуренты. Рядом с ним стоял взрослый, сильный мужчина, который без единой секунды сомнений бросился защищать тех, кого считал своими. И, кажется, именно это впечатлило Ойкаву сильнее всего. Когда первая волна напряжения схлынула, а адреналин перестал стучать в висках, Хината наконец заметил, насколько уставшим выглядит Ойкава. Кровь на губе уже начала подсыхать. На скуле наливался тёмный синяк. — Тобио. Кагеяма поднял голову. — Что? — Иди спать. — Нет. — Да. — Нет. — Да. Ойкава тихо фыркнул, даже после драки эти двое умудрялись звучать как супружеская пара со стажем. — Я помогу ему привести себя в порядок. — Я могу остаться. — Можешь. — Тогда почему я должен уйти? Хината подошёл ближе и мягко коснулся его руки. Жест получился почти незаметным, но Кагеяма мгновенно замолчал. — Потому что с ним всё будет нормально. Тобио перевёл взгляд на Ойкаву. Тот демонстративно расправил плечи. — Видишь? Я прекрасен. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо. — Это не комплимент. — Всё равно спасибо. Дверь за Кагеямой закрылась не сразу. Он ещё несколько секунд стоял в проёме, переводя взгляд с Хинаты на Ойкаву. — Я серьёзно. Если этот придурок вернётся… — Тобио. — Что? — Он не вернётся. — Откуда ты знаешь? — Потому что после твоего лица даже я бы не вернулся. Ойкава прыснул. Кагеяма закатил глаза. — Очень смешно. — Нет, правда, — поддержал Хината. — Ты выглядел так, будто собираешься закопать его где-нибудь в саду. — У нас нет сада. — Тогда выкопал бы. — Я не собирался никого закапывать. — Конечно, — хором ответили оба. Кагеяма посмотрел сначала на одного, потом на второго. — Вы невозможны. — А ты слишком тревожный. — Я не тревожный. — Ты пять раз повторил, чтобы я тебе позвал в случае чего. — Потому что… — Потому что ты тревожный. — Потому что вы оба магниты для неприятностей. — Это уже звучит лучше. Тобио ещё раз внимательно осмотрел разбитую скулу Ойкавы. — Если станет хуже, поедем в больницу. — Да, мамочка. — Ойкава. — Ладно, ладно. Хината улыбнулся. — Иди уже. Кагеяма недовольно что-то пробормотал себе под нос и наконец ушёл, Ойкава проводил его взглядом, а потом неожиданно коварно усмехнулся. — Он правда изменился. Хината достал из ванной аптечку и поставил её на стол. — Ты уже говорил. — Нет, серьёзно. Он осторожно коснулся разбитой губы и поморщился. — Раньше он бы сначала ударил, а потом спросил, что произошло. — Возможно. — А сегодня вёл себя как какой-нибудь глава клана из дорамы. — Ты драматизируешь. — Я журналист. Это моя работа. Хината покачал головой и достал антисептик. — Садись. — Командует ещё хуже Кагеямы. — Садись, Тоору. — Да, господин адвокат. Ойкава устроился на краю кровати. Некоторое время они молчали. Хината обрабатывал ссадины. Ойкава терпеливо сидел, впервые за вечер не пытаясь превратить происходящее в шутку, но природа взяла свое: — Ну. — Что? — Теперь можешь начинать. — Что начинать? — Нотацию. — Какую ещё нотацию? — Обычно после драки люди начинают говорить что-нибудь вдохновляющее. — Например? — «Ты должен быть осторожнее». — Ты должен быть осторожнее. — Вот. — Или «нельзя решать проблемы в одиночку». — Нельзя решать проблемы в одиночку. — Отлично. Хината бросил в него ватным диском. — Заткнись. — Ай. — Я даже не попал. — Но эмоциональный ущерб уже нанесён. — Как ты вообще работаешь журналистом? — Талант. — Катастрофа. Ойкава улыбнулся, но улыбка быстро сползла с мордашки омеги, рыжий заметил это сразу. Слишком давно они дружили. — Больно? — Немного. — Физически или морально? — Да. Хината сел рядом. — Расскажешь? — Нет. — Тоору. — Нет. — Тоору. — Шоё. — Тоору. Ойкава тяжело и крайне артистично простонал, будто именно он только что пережил величайшую трагедию века, а не отделался парой синяков и порванной рубашкой. — Ненавижу, когда ты используешь этот голос. — Какой голос? — Голос «я всё равно вытяну из тебя правду». — Потому что он работает. — К сожалению. Хината начал обрабатывать ссадину на скуле, Ойкава поморщился. — Осторожнее. — Ты буквально позволил здоровому альфе разбить тебе лицо. — А ты сейчас делаешь больно. — Потому что дезинфекция. — Жестокий человек. — Я адвокат. — Тоже верно. Некоторое время они молчали, потом Хината спросил: — Ты его знал раньше? Тишина. — Тоору. — Да. — Насколько хорошо? Ойкава некоторое время рассматривал собственные ладони. — Достаточно. — Что это значит? Он усмехнулся, но улыбка вышла усталой. — Это значит, что когда-то я совершил ошибку и решил, что могу подружиться с человеком, который ненавидел меня ещё до знакомства. — Он преследовал тебя раньше? — Нет. — Угрожал? — Пару раз. — Почему ты ничего не говорил? — А что бы изменилось? — Мы бы помогли. — Вы и так помогли. — Только потому что случайно оказались рядом. — Шоё… — Нет, серьёзно. Хината отложил аптечку. — Почему ты никогда не просишь помощи? Ойкава молчал. — Потому что привык справляться сам? — Потому что не хочешь выглядеть слабым? — Или потому что думаешь, что никому не захочется разбираться с твоими проблемами? Улыбка на лице Ойкавы исчезла окончательно. — Последнее. Хината замер. Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком честно. — Это глупость. — Возможно. — Нет, не возможно. Это абсолютная глупость. — Шоё… — Ты мой лучший друг. — Знаю. — Тогда почему ты так думаешь? Ойкава опустил голову. — Потому что люди любят успешную версию меня. — Что за бред? — Не перебивай. В его голосе впервые появилась усталость. Настоящая. Глубокая. — Людям нравится красивый Ойкава. Весёлый Ойкава. Уверенный Ойкава. Тот, который всегда знает, что сказать, — он усмехнулся. — Никому не интересен Ойкава с проблемами. — Мне интересен. — Ты исключение. — Кагеяма тоже. На этом имени Ойкава неожиданно замолчал. — Видел его сегодня? — Видел. — Нет. Не драку. — А что? — То, как он смотрел на тебя. Ойкава отвёл взгляд. — Видел. — Он реально испугался и разозлился. — Это Кагеяма. Он всегда злится. — Не так. Ойкава тихо рассмеялся. — Ты сейчас защищаешь Кагеяму? — Я констатирую факт. — Записать дату? — Замолчи. На этот раз смеялись оба. Потом Хината вдруг сказал: — Знаешь… — М? — Сегодня я понял одну вещь. — Какую? — Ты всё ещё считаешь себя одиноким. Ойкава замер. — А это уже неправда. Комната снова погрузилась в тишину. Только теперь она была другой. Тёплой. Домашней. Той самой, которая появляется между людьми, которым уже давно не нужно ничего друг другу доказывать. Хината смотрел на своего лучшего друга и вдруг видел не того человека, который несколько часов назад покорил весь зал одним выступлением. Не журналиста. Не законодателя моды. Не человека, которого обожали тысячи. А просто Тоору. Уставшего. Одинокого. Того самого мальчишку, который когда-то так же отчаянно хотел, чтобы его замечали не только за красивую картинку. Тоору сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью. Хината устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Оба закурили. Несколько минут они просто молчали, не потому что сказать было нечего. Наоборот. Слишком многое крутилось в голове. — Знаешь, — вдруг произнёс Ойкава, — Я до сих пор не могу поверить, что ты и Кагеяма — это реальность. Хината заливисто рассмеялся, выпуская изо рта клубки дыма. — Почему все так говорят? — Потому что. — Отличный аргумент. — Нет, серьёзно. Ойкава повернулся к нему. — В школе вы выглядели как люди, которые однажды подерутся из-за неправильно поставленной запятой. — Это было всего пару раз. — Шоё. — Ладно, много раз. — Вот именно. Хината улыбнулся. — Люди меняются. — Нет. — Что значит нет? — Люди почти не меняются. — Тогда как ты объяснишь нас? Ойкава задумался. — Вы не изменились. — Что? — Вы просто начали видеть друг друга по-настоящему. Хината нахмурился — Это очень журналистская фраза. — Спасибо. — Это не комплимент. — Всё равно красиво звучит. Они снова засмеялись. — Ты любишь его? Вопрос прозвучал неожиданно спокойно. Без подколки. Без намёков. Просто вопрос. Хината некоторое время смотрел в окно, на тёмный сад, на отражение света в стекле. — Да. Ойкава не ответил. Ждал. — Очень. — Насколько? Хината усмехнулся. — Ты сейчас собираешь материал для статьи? — Нет. — Тогда зачем спрашиваешь? — Потому что хочу услышать. Хината опустил взгляд. — Не знаю, как объяснить. — Попробуй. — Это сложно. — Ты адвокат. — Именно поэтому сложно. Ойкава закатил глаза. — Шоё. — Ладно. Он замолчал на несколько секунд. Будто подбирая слова. — Когда мы только начали встречаться, я думал, что люблю его за силу. — Логично. — Потом за честность. — Тоже логично. — Потом за преданность. — Уже скучно. Хината бросил в него маленькой декоративной подушкой, Ойкава ловко поймал её и подмял под поясницу. — Продолжай. — А потом понял, что люблю его за вещи, которые никто не замечает. Ойкава стал серьёзнее. — Например? Улыбка Хинаты стала мягче. Совсем другой. Не той, которую он показывал коллегам или клиентам. — Например, он всегда помнит. — Что помнит? — Всё. Ойкава вопросительно поднял бровь. — Не важные даты или встречи. Мелочи. То, что большинство людей забывают через пять минут. Какой кофе я люблю. Какие овощи не ем. Что у меня начинает болеть спина после долгих перелётов. Что я нервничаю перед важными выступлениями, даже если делаю вид, что это не так. И он никогда об этом не говорит. — Просто делает? — Да. — Я задерживаюсь на работе — он ждет меня до последнего в машине, не мешает звонками или смс, а смиренно ждет. Я забываю поесть — он злится, но всё равно заказывает мне ужин. Ойкава слушал молча. — Знаешь, что самое ужасное? — Что? — Он вообще не считает это чем-то особенным, — улыбка Хинаты стала чуть грустной, — Для него это естественно. Все видят в нём сильного альфу. Генерального директора. Человека, который может взять ответственность за сотню других людей. А я вижу человека, который после тяжёлого дня может полночи не спать, потому что переживает за младшего брата. Который делает вид, что его ничего не трогает, а потом тайком помогает всем вокруг. — Ты сейчас говоришь так, будто описываешь героя романтического романа. — Нет. — Если бы он был героем романа, он хотя бы умел нормально выражать чувства. — Это справедливо. — Но когда он старается… Когда он старается, Тоору, это всегда по-настоящему. Несколько секунд оба молчали. Потом Ойкава тихо спросил: — И именно тогда ты понял? Хината кивнул. — Да. — Что любишь его? — Нет. На губах омеги появилась едва заметная улыбка. — Что рядом с ним я наконец перестал чувствовать себя одиноким и… И почему-то именно этот ответ заставил Ойкаву замолчать. Потому что любовь бывает разной. Яркой, бурной, безумной. Но самые крепкие чувства часто начинаются не со страсти. А с ощущения, что рядом с этим человеком наконец можно быть дома. — Больше всего я люблю то, что рядом с ним мне не нужно быть идеальным. Тоору вернул внимательный взор на друга. — Объясни. — Все чего-то ждут от меня. Он говорил спокойно. Но Ойкава слишком хорошо его знал. Понимал, что за этим спокойствием скрывается нечто глубокое и потаенное. — Клиенты ждут побед. Коллеги ждут компетентности. Журналисты ждут комментариев. Родители ждут успеха. Даже друзья иногда ждут, что я буду сильным. — А он? Хината улыбнулся. Совсем чуть-чуть. — А ему всё равно. — Не всё равно. — Нет, именно всё равно. Шатен снова вопросительно изогнул брови, не узнавая обоих этих безумцев. — Если я проиграю дело — он останется. Если совершу ошибку — останется. Если сорвусь — останется. Если буду злым, уставшим, раздражённым — тоже останется. Он опустил взгляд. — И это очень странное чувство. — Потому что раньше такого не было? — Потому что раньше мне всегда казалось, что любовь нужно заслужить. — А рядом с ним? — Рядом с ним мне ничего не нужно заслуживать. Ойкава тихо выдохнул. — Чёрт. — Что? — Ты реально влюблён. — Это новость? — Нет. — Просто я давно не видел тебя таким. — Каким? — Спокойным. Хината удивлённо моргнул. — Спокойным? — Да. Ойкава посмотрел в сторону двери, за которой в нескольких метрах сейчас находился Кагеяма. — Когда ты говоришь о нём, ты выглядишь человеком, который наконец-то пришёл домой. На этот раз Хината ничего не ответил. Потому что впервые за весь разговор Ойкава попал прямо в цель. И судя по тому, как дрогнула его улыбка, они оба это поняли. После слов Ойкавы о доме в комнате повисла долгая тишина. Хината сидел, опустив взгляд на свою руку, держащую обугленный окурок. Обычно он легко находил нужные слова. Работа научила его убеждать людей, строить аргументы, выигрывать споры, выходить победителем из самых сложных переговоров. Но сейчас нужных слов не находилось. — О чём задумался? — наконец спросил Ойкава. — О родителях. — Ого. — Что? — Обычно после романтических размышлений о второй половинке люди думают о свадьбе, а не о родителях. — Вот именно. Ойкава заинтересованно повернулся к нему. — Что именно «вот именно»? Хината тяжело выдохнул. — Они всю жизнь этого ждали. — Чего? — Всего. — Очень конкретно. — Свадьбы. Семьи. Детей. Ойкава понимающе хмыкнул. — А. — Да. — Твои родители из тех людей, которые начали намекать на внуков сразу после твоего двадцатилетия? — После восемнадцатилетия. — Господи. — Именно. Ойкава рассмеялся. — И что ты им отвечал? — Что сначала построю карьеру. — А потом? — Что ещё рано. — А потом? — Что мне некогда. — А потом? — Что я занят. — А потом? — Тоору. — Я пытаюсь показать тенденцию. Хината невольно улыбнулся. — Они всегда относились к этому спокойно. — Но хотели. — Очень. Он откинулся на спинку кресла. — Особенно папа. — Конечно папа. — Он никогда не давил, но каждый раз, когда мы созванивались, обязательно спрашивал, хорошо ли я питаюсь, достаточно ли отдыхаю и не встретил ли кого-нибудь. — Последнее было главным вопросом? — Самым главным. — Знакомо. — А я всегда отвечал, что мне не до этого. — И это была правда. — Да. Хината задумался. — Я действительно хотел карьеру. Хотел стать лучшим. Хотел добиться всего сам. Хотел доказать, что способен на большее. — И добился. — Наверное. — Не наверное. — Эй! Ты один из самых известных адвокатов своего возраста. Перестань делать вид, будто случайно оказался успешным. — Ладно. — Вот именно. Снова наступила тишина. Но на этот раз Хината заговорил сам. — А теперь всё изменилось. Ойкава внимательно посмотрел на него. — Из-за Кагеямы? — Да. — Потому что любишь его? — Не только. Хината потёр переносицу. Словно ему было сложно сформулировать мысль. — Это странно объяснять. Раньше я никогда не думал о семье всерьёз. Вообще. Даже когда представлял будущее. Там была работа, дела, клиенты, успех, путешествия, хобби, что угодно, но не семья. — А сейчас? Хината смущённо захихикал, что для него было редкостью. — А сейчас я ловлю себя на совершенно идиотских мыслях. — Например? — Например, каким Кагеяма будет отцом. Ойкава замер, а потом его буквально разорвало от смеха, как гиену в жаркий день сафари. — Нет. — Да. — Нет. — Да. — Шоё, пожалуйста, скажи, что это была метафора. — Это не была метафора. — Господи, он уже представляет детей. — Тоору… — Нет, подожди, мне нужно это осмыслить. Ойкава схватился за сердце и драматично откинулся на спинку кровати. — Тот самый Хината Шоё, который десять лет говорил, что карьера важнее всего на свете. — Люди меняются. — Тот самый Хината Шоё, который сбегал со свиданий ради работы. — Было один раз. — Три. — Два. — Четыре. — Откуда ты вообще знаешь? — Потому что потом мне приходилось выслушивать жалобы. Хината закрыл лицо руками со стыда. — Я тебя ненавижу. — Нет, ты меня любишь. — К сожалению. — А теперь вернёмся к главному. Ойкава резко выпрямился. — Каким именно отцом ты видишь Кагеяму? Хината замолчал и неосознанно улыбнулся. Так улыбаются только тогда, когда говорят о чём-то действительно дорогом. — Строгим. — О да. — Очень строгим. — Бедные дети. — Но справедливым и заботливым. — Он будет проверять домашние задания с видом аудитора налоговой службы. Хината рассмеялся. — Скорее всего. — И составит график сна. — Сто процентов. — И таблицу питания. — Да. — И стратегический план развития ребёнка до двадцати пяти лет. — Тоору! — Что? Ты знаешь, что я прав. Хината уже смеялся так сильно, что пришлось вытирать выступившие слёзы. — Но знаешь… Его голос вдруг стал тише. — Я думаю, он будет очень любить своих детей. Ойкава перестал шутить. — Да. — Даже слишком. — Согласен. Хината опустил взгляд. — И именно это меня пугает. — Почему? — Потому что раньше я никогда не думал об этом всерьёз. Он нервно усмехнулся. — А сейчас думаю. — О детях? — О семье. — О Кагеяме? — О Кагеяме. Ойкава несколько секунд смотрел на друга. Потом хищно улыбнулся. — Всё-таки тебя укусили. — Кто? — Любовь, идиот. — Это ужасный диагноз. — Не спорю. — И что теперь делать? — Страдать, как все нормальные люди. — Отличный совет. — Я лучший друг. У меня других не бывает. Они ещё немного посмеялись. Потом улыбка постепенно исчезла с лица Хинаты и он едва помрачнел, как подгнившая груша. — Но дело не только в этом. Ойкава сразу стал серьёзным. — Тогда в чём? — Иногда мне страшно. — Почему? Хината долго молчал. — Потому что мне нравится моя жизнь. Очень нравится. Я люблю свою работу. Люблю выигрывать. Люблю быть независимым. Люблю знать, что могу рассчитывать только на себя. — И? — А теперь я вдруг хочу вещей, которых раньше никогда не хотел. Он поднял глаза на друга. — И я не понимаю, где заканчиваются мои желания и где начинается влияние истинной связи. Комната снова погрузилась в тишину. Это был уже совсем другой разговор. Глубже. Честнее. — Ты боишься потерять себя? — Наверное. Ойкава несколько секунд думал. Потом покачал головой. — Нет. — Что нет? — Ты не боишься потерять себя. Хината нахмурился. — Тогда что? — Ты боишься признать, что твои ценности стали другими. Эти слова заставили его замолчать. — Шоё, мы не те люди, которыми были в двадцать лет. И слава богу. — Тогда ты хотел доказать всему миру, что способен добиться успеха. И доказал. — Может быть, сейчас тебе больше не нужно ничего доказывать. Хината отвёл взгляд. — Звучит слишком просто. — Потому что это сложно, — Ойкава улыбнулся во все тридцать два зуба, гордясь своими умозаключениями. — Но знаешь, что я вижу со стороны? — Что? — Я вижу человека, который впервые в жизни смотрит на будущее не через призму карьеры. Не через призму побед. Не через призму амбиций. А через призму счастья. Хината невольно замер. — И это тебя пугает. — Очень. — Зря. — Почему? — Потому что впервые за много лет, когда ты говоришь о будущем, ты улыбаешься. Не когда говоришь о работе. Не когда говоришь о деньгах. Не когда говоришь о победах. Он снова посмотрел на друга. — Только когда говоришь о нём. И о семье, которую вы можете построить вместе. И впервые за весь разговор Хината не нашёл ни одного возражения. Потому что где-то глубоко внутри понимал: возможно, шатен прав. Возможно, дело было не только в природе омеги, истинной связи или ожиданиях родителей. Возможно, он просто встретил человека, рядом с которым захотел остаться не на год и не на пять лет, а на всю жизнь. Хината смотрел в окно, где между деревьями мелькал мягкий свет садовых фонарей. Ойкава задумчиво вертел в пальцах крышку от бутылки с водой. — Тоору. — Мм? — А ты? — Что я? — У тебя когда-нибудь были такие мысли? Ойкава поднял удивлённый взгляд. — Какие именно? — О семье. Хината помолчал. — О детях. — О. На этот раз Ойкава не ответил сразу. Исчезла привычная усмешка. Исчезли шутки. Он опустил взгляд на бутылку и несколько секунд молча крутил крышку между пальцами. — Иногда. Хината удивлённо моргнул. — Иногда? — Ты так говоришь, будто ожидал категоричное «нет». — Если честно… — Ожидал. Хината виновато улыбнулся. — Немного. Ойкава тихо фыркнул в привычной пафосной манере. — Все почему-то думают, что я живу исключительно ради показов, интервью и красивых фотографий. — А разве нет? — Шоё. — Что? — Я сейчас начну обижаться. — Ты умеешь? — Профессионально. Они негромко рассмеялись, но затем Ойкава снова стал серьёзным. — Конечно, я думал об этом. Его голос прозвучал неожиданно спокойно. — Смешно, но чем успешнее становилась моя жизнь, тем чаще я возвращался домой и понимал, насколько там тихо. Хината внимательно слушал каждое откровение своего близкого друга. — Иногда после мероприятий вокруг тебя сотни людей: фотографы, дизайнеры, поклонники, коллеги. Все хотят поговорить, все хотят внимания, а потом ты закрываешь дверь квартиры… — И никого нет. — Это одиноко для тебя? — Иногда. Честный ответ прозвучал почти непривычно. — Особенно когда понимаешь, что можешь рассказать о своём дне тысячам людей, но не знаешь, кому позвонить просто потому, что соскучился. Ну, кроме тебя. — Тоору… — Не смотри на меня так. — Как? — Будто сейчас заплачешь. — Я не собирался. — Врёшь. — Немного. — И да. Иногда я думал о детях. О том, какими бы они были. На кого были бы похожи. О том, как выглядел бы дом, где кто-то ждёт тебя вечером. — Господи, звучит ужасно сентиментально. — Не ужасно. — Очень ужасно. — Нет. — Я буквально разрушаю собственную репутацию. — Ты сам её построил. — И сам сейчас ломаю. Ойкава вдруг посмотрел на него искоса. — Хотя знаешь что? — Что? — Меня больше пугают не дети. — А что? — Человек, с которым они должны появиться. Хината удивлённо поднял брови. — Почему? Ойкава усмехнулся, но гримаса получилась какой-то грустной. — Потому что дети — это потом. Сначала нужно найти человека, рядом с которым захочется остаться самому. Не на месяц. Не на год, а надолго. Он снова отвёл взгляд к окну. — И вот это оказывается гораздо сложнее. Хината задумался над словами друга, а потом неожиданно спросил: — Ты всё ещё думаешь, что встретишь такого человека? Ойкава задумался. По-настоящему задумался. — Не знаю. Искренне с скрываемым сожалением ответил он. — Но очень хотелось бы. Хотя бы один раз в жизни. И почему-то именно этот ответ прозвучал гораздо печальнее, чем все разговоры о семье, детях и любви вместе взятые. — Когда мне было лет двадцать-двадцать один, я был уверен, что никогда не заведу семью. — Почему? — Потому что был идиотом. — Это не причина. — Для меня была. Тогда мне казалось, что если я остановлюсь хоть на секунду, то проиграю. — Знакомо. — Очень. — Работа. Известность. Связи. Проекты. Показы. Интервью. Я постоянно куда-то бежал. И мне нравилось. Честно нравилось. — А потом? — А потом мне исполнилось двадцать пять. — Старость? — Не перебивай стариков. Хината закатил глаза. — И? — И вдруг оказалось, что все мои друзья начали строить свою жизнь. Настоящую жизнь. Не карьеру. Не имидж. Жизнь. — Например? — Например, ты, Кенма. Хината удивлённо моргнул. — Я? Нашел тоже на кого ровняться, я тебе сам сейчас рассыпался в неуверенных метаниях. — Да — Серьёзно? — Конечно. Ты всегда был самым амбициозным из нас. — Неправда. — Правда. Ойкава указал на него пальцем. — Ты был человеком, который мог три дня не спать ради дела. — Это называется трудолюбие. — Это называется безумие. И вот ты встречаешь Кагеяму. Я сначала думал, что это временно. Так как у вас давным-давно была очень трагикомедичная история любви. — Спасибо за веру. — Пожалуйста. — Тоору. — Ладно. Я правда думал, что это очередной роман. А потом смотрю на тебя через несколько месяцев и понимаю… — Что? — Ты счастлив. Очень счастлив. По-настоящему. Не потому что выиграл дело. Не потому что получил повышение. Не потому что кого-то впечатлил. Просто счастлив. — И тогда я впервые задумался. — О семье? — Да. — И что понял? Ойкава усмехнулся. — Иногда после мероприятий вроде сегодняшнего я прихожу домой. Снимаю костюм, смываю грим. И становится тихо. Очень тихо. — Тоору… — Мне нравится идея, что однажды появится кто-то, кому будет абсолютно всё равно, насколько я известен. Кто-то, кого не интересуют статьи, рейтинги, показы, деньги или статус. Кто-то, для кого я просто… Он запнулся. — Просто папа. — Знаешь, — негромко сказал Хината, — Ты бы был хорошим отцом. Ойкава посмотрел на него. И впервые за весь разговор отвёл взгляд. — Не знаю. — Был бы. — Откуда такая уверенность? Хината улыбнулся. — Потому что ты заботишься о людях намного сильнее, чем показываешь. На этот раз Ойкава ничего не ответил. Только тихо усмехнулся. Но Хината заметил, как предательски заблестели его глаза. И сделал вид, что ничего не увидел. Как поступают лучшие друзья, когда чужая откровенность становится слишком драгоценной, чтобы её смущать. — Тоору. — Мм? — Можно вопрос? — После такого вступления обычно следует что-то ужасное. Мне кажется, этот вопрос уже неактуален после всего того, что мы тут обмусолили, а мы даже не пили. Вернее, уже не пьем и давно протрезвели. — Ну тебя, я же не хочу портить наш интимный момент. — Интимный момент у тебя с твоим долговязым киборгом-убийцей-героем-романтичной-дорамы, а у нас с тобой светский слет двух подружек в исключительной обстановке при невероятных обстоятельствах. — Тоору, как ты только такой мне достался, — Шое не мог сдерживать растянутой улыбки от всех закрученных фраз шатена и все-таки спросил: — А если бы у тебя была возможность… Ты бы хотел себе такого альфу, как Кагеяма? Ойкава поперхнулся водой, что закашлялся и едва не выронил бутылку. — Я забираю право вето на вопрос! Отказано! — Что? — Шоё! — Это нормальный вопрос. — Это совершенно ненормальный вопрос! Хината уже не сдерживал издевательский смех. — Просто ответь. — Нет. — Так быстро? — Максимально быстро. — Почему? — Потому что это Кагеяма. — И? — Шоё, я знаю этого человека больше десяти лет. — И? — И половину этого времени хотел его придушить. — А вторую половину? — Тоже. — Тоору. — Иногда немного меньше. — Это не значит, что я хочу просыпаться рядом с ним каждое утро. — Представляю. — Нет, ты не представляешь. — Представляю. — Он бы исправлял мои сообщения на предмет грамматики. — Не стал бы. — Стал бы. — Не стал бы. — Шоё, он однажды поправил меня во время интервью в старших классах, — обиженно надул щеки омега, таская это детское воспоминание за собой, как нужный и важный багаж. — Потому что ты ошибся. — Предатель. Они снова рассмеялись. Потом Хината спросил уже спокойнее: — Но если серьёзно? — Если серьёзно… Он задумчиво посмотрел куда-то в сторону. — Думаю, я понимаю, почему ты его любишь. Хината притих. — Правда? — Да. — Почему? — Потому что вынужден признавать достоинства Кагеямы. — И какие же? — Он ужасно надёжный. Настолько надёжный, что это даже раздражает. — Это звучит как комплимент. — Так и есть. Он покрутил в пальцах крышку от бутылки. — Сегодня я увидел это особенно ясно. Этот человек услышал шум за стеной и даже не подумал о последствиях. Не подумал, кто там. Не подумал, насколько опасно. Просто побежал. — Да. — Такие люди встречаются редко. — Очень редко. — И знаешь что? — Что? — Он вообще не понимает собственной ценности. — Это правда. — Для него всё естественно. Защищать. Поддерживать. Быть рядом. Он даже не считает это чем-то особенным. — Хотя большинство людей так не умеют. Шое не унимался и снова вернул Тоору в старое русло: — Но ты бы не хотел такого альфу? Ойкава посмотрел на него долгим взглядом коршуна. — Нет, — коротко отрезал. — Почему? — не унимался рыжий. — Потому что такой альфа уже нужен тебе. — Тоору… — Я серьёзно. Некоторые люди идеально подходят друг другу именно потому, что являются собой. Если бы Кагеяма был с кем-то другим, это был бы уже не тот Кагеяма, которого ты любишь. Если бы ты был с кем-то другим, это был бы уже не тот Шоё, которого знаю я. Поэтому нет. Мне не нужен твой Кагеяма, так уж и быть, можешь оставить себе, я в благотворительности не хочу учувствовать. В конце концов твой альфа-самец не последний парень на деревне, а в деревне один дом. Хотя одного такого качества я бы себе всё-таки хотел. — Какого? — Чтобы кто-то смотрел на меня так же, как он смотрит на тебя. — Он так заметно смотрит? — Шоё. — Что? — Это видно даже из космоса. — Неправда. — Правда. — Тоору. — Я журналист. Наблюдательность — моя профессия. Он откинулся на подушки и вздохнул. — Иногда я смотрю на вас и думаю, что встретить человека, рядом с которым можно наконец перестать быть одному, наверное, и есть самое большое везение в жизни. Хината уже почти поднялся, когда вдруг замер у двери. И это было не то «вспомнил между делом». Скорее — мысль, которая тихо дозрела во время всего разговора и только сейчас наконец оформилась в решение. Ойкава заметил это сразу. — Если ты сейчас снова скажешь, что у тебя экзистенциальный кризис, я официально закрываю консультации на сегодня. — Нет. — Уже прогресс. Хината не сел обратно, но и не ушёл. Пальцы чуть сильнее сжали ручку двери. — Я вспомнил кое-что. — Ужасное начало, я уже слышал такое и ничем хорошим это не заканчивалось, — пробормотал Ойкава, обнимая подушку, как спасательный круг. — Про Рэя. На секунду Ойкава даже перестал шутить, не осознавая до конца реальность вопроса. — Кагеямовского? — Да. — И что с ним? — Тоору отрицал, не признавал, не хотел допускать мысль, почему рыжий затянул эту пластинку. Хината повернулся обратно, уже полностью вовлечённый в мысль. — Он же работает в их компании. — Инженер. — Да. — Тот самый, который разговаривает с техникой так, будто она его уважает. — Примерно. — Я подумал… ты ведь сказал, что тебе нравится идея семьи. — Шоё. — Подожди. Ойкава прищурился. — Это сейчас будет опасный поворот темы, да? — Возможно. — Я слушаю. Хината сделал шаг обратно в комнату. — Рэй… он ведь нормальный. — «Нормальный» в твоём устах звучит как приговор или как рекомендация? — Как характеристика. — Сомнительная. — Тоору. — Ладно, ладно. Хината выдохнул. — Более… мягкий. Спокойный. Не такой, как Тобио. Он запнулся, подбирая слова. Ойкава хмыкнул. — Ты сейчас сравниваешь людей как сорта кофе? — Нет. — Похоже. — Тоору. — Ладно, ладно. Хината на секунду замолчал, а потом сказал прямо: — Мне просто пришла мысль, что он мог бы тебе подойти. Оба в одной системе. Один — гендиректор, второй — инженер, оба внутри одной компании, одного мира, одной логики. — Ты сейчас пытаешься выяснить, это генетика или корпоративная травма? — Нет, я говорю тебе обратить внимание на альфу с похожими принципами, но другим характером. — …прости, что? — Я не говорю сейчас как друг, который вмешивается. — Ты именно это и делаешь. — Я говорю как человек, который тебя знает. — Шоё. — М? — Ты сейчас пытаешься меня… Он жестом показал неопределённое движение рукой. — Свести с родным братом твоего героя «Магии и мускул»? — Я рассматриваю варианты. — Варианты?! Я дурею с тебя. Хината спокойно кивнул, будто обсуждал деловую сделку, пока Тоору захлебывался воздухом от возмущения. — Ты сам говорил, что хотел бы кого-то спокойного. Надёжного. Того, кому не важен твой образ. — Я говорил это в состоянии эмоциональной усталости после драки. — Значит, ты был честен. — Нет, значит, я был уязвим. — Это тоже честно. Ойкава закрыл лицо ладонями, желая избавиться от себя в своем теле или от Хинаты и его языка без костей. — Господи. — Что? — Ты сейчас звучишь как адвокат, который нашёл идеального свидетеля и решил его «рационально распределить по жизни клиента». — Я просто думаю логически. — Логически?! — Да. — Хината Шоё, ты предлагаешь мне брата человека, который сегодня чуть не пошел на преднамеренное убийство. — Это не аргумент против. — Это ОЧЕНЬ сильный аргумент против! — Я не говорю, что это обязательно. — Слава богу, спасибо, что предоставил мне выбор самостоятельно распределиться своей судьбой. Вот это невиданная щедрость. — Я говорю, что вы могли бы… подойти друг другу. — Почему ты вообще об этом думаешь?! Хината пожал плечами. — Потому что ты сегодня говорил о семье. Потому что ты выглядел не как Ойкава из светских мероприятий, а как человек, который устал быть один. И потому что мне не нравится мысль, что ты будешь всегда только наблюдать за чужими жизнями. — Шоё… — Я не давлю. — Ты сейчас очень сильно давишь. — Я просто предлагаю. — Я напомню. Ты предлагаешь меня брату моего заклятого альфы. — Он не твой заклятый. — Он пытался меня убить взглядом на танцполе и это только из сегодняшнего репертуара, если начать со школьных времен, там знаешь сколько всего! — Это не считается. Ойкава тихо выдохнул и откинулся назад. — Ты вообще слышишь себя со стороны? — Слышу. — И? Хината чуть смутился, но не отступил. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Это прозвучало проще всего. И именно поэтому попало сильнее всего. Ойкава закусил нижнюю губу и потом медленно сказал: — Ты понимаешь, что люди не «подходят» как пары обуви? — Понимаю. — И что Рэй — не твоя идея решения моей жизни? — Понимаю. — И всё равно продолжаешь? Хината кивнул. — Потому что иногда хорошие люди не встречаются просто так. Ойкава долго смотрел на него. Потом тихо фыркнул. — Ты ужасный сводник. — Я адвокат. У меня есть аргументы. — У тебя нет тормозов. — У меня есть результат. Они оба выдохнули, и напряжение чуть спало. — Я не буду на это отвечать, — наконец сказал Ойкава. — Сейчас? — Вообще. — Почему? Ойкава усмехнулся, уже возвращая привычную защитную иронию. — Потому что если я скажу «нет» — ты будешь спорить. Если скажу «да» — ты начнёшь планировать свадьбу. Хината задумался. — Я бы не начал сразу со свадьбы. — Шоё. — Ладно. Начал бы. — Иди к Кагеяме. — Ты уходишь от темы. — Я спасаю свою личную жизнь от твоего адвокатского энтузиазма. — Я всё равно это запомню. — Я знаю. — Подумай. — Я уже страдаю. — Это не отказ. — Это угроза. Хината засмеялся и наконец вышел из комнаты, оставив Ойкаву одного. А тот ещё долго смотрел в потолок, тихо пробормотав: — Брат Кагеямы… он вообще нормальный? Боже, зачем я теперь об этом думаю… После долгого вечера, драки, откровенных разговоров и бесконечного эмоционального напряжения Шое чувствовал себя выжатым лимоном до последней капли. Единственным желанием было принять душ, забраться под одеяло и уснуть рядом с Тобио. Осторожно открыв дверь спальни, он вошёл в комнату почти бесшумно. В полумраке горел только один прикроватный светильник, и альфа не спал. Он сидел на кровати в домашней футболке, прислонившись к изголовью, и безразлично листал что-то в телефоне. Хината замер на пороге. — Ты ещё не лёг? Тобио поднял голову, посчитав этот вопрос каким-то странным, он же должен караулить покой своего омеги, а не прохлаждаться, поэтому и ждал его возвращения. — А ты долго. — То есть ты меня ждал. — Нет. — Тобио. — Что? — Ты меня ждал. — Немного. — Немного — это сколько? — Столько, сколько нужно для твоей безопасности. — Господи. — Я не собирался спать, пока не узнаю, что у вас всё нормально. Хината почувствовал, как внутри стало тепло. Каждый чёртов раз этот человек делал что-то подобное так естественно, словно не понимал, насколько это важно. Он закрыл дверь и подошёл ближе. — Всё нормально. — Уверен? — Да. — А Ойкава? — Жив. — Это уже хорошо. — Даже шутит. — Значит, точно жив. Хината рассмеялся и сел рядом, Кагеяма отложил телефон и проследил глазами за своей пассией. — О чём говорили? — Любопытно? — Нет. Хината скинул тапочки и забрался на кровать с ногами. Несколько секунд Кагеяма терпеливо ждал. Потом всё-таки не выдержал: — Ну? — Ну что? — О чём вы говорили? — О жизни, — Хината решил немного побесить своего альфу, не выкладывая сразу всю подноготную. — Шоё, мы в шарады играть будем? Я задал конкретный вопрос, хочу услышать конкретный ответ. — Кто бы сомневался, что ты если хочешь, то это обязательно должно исполниться. — Это самый бесполезный ответ в мире. — А ты ожидал стенограмму? — Желательно. — Нет. Кагеяма недовольно нахмурился, неудовлетворенный ответом. — Пожалуйста, Тобио, не делай такое лицо, как будто совет директоров объявил тебя крайним за мировой кризис и в наказание выдал выводок диких енотов. — Если я с тобой справляюсь, то с енотами тем более, — нахмурено процедил брюнет. — Я в этом и не сомневался. Мы много о чем говорили, о тебе. Кагеяма мгновенно напрягся, изобразив прищур. — Зачем? — Мы с Тоору думаем, что ты очень сильно поменялся. Повзрослел, возмужал, ну, знаешь, стал тем самым альфой, которого называют «шкаф» и за которым можно спрятаться, а он в обиду не даст. На лице Кагеямы отобразился целый вихрь эмоций — от искреннего недоумения до почти болезненного смущения. Брови дрогнули, словно он не был готов услышать подобное о себе, особенно от Хинаты. Взгляд метнулся в сторону, будто мозг судорожно пытался обработать услышанное и одновременно найти способ не умереть от неловкости прямо на месте. Секунду спустя к растерянности примешалось что-то ещё — тихая, глубоко спрятанная гордость. Та самая, которую Тобио обычно прятал за каменным лицом и короткими фразами. Уголок его губ едва заметно дёрнулся, но он тут же нахмурился сильнее, словно пытался вернуть себе привычный серьёзный вид. И всё же в глазах осталось это предательское тепло. Так смотрят люди, которые всю жизнь старались быть сильными не ради похвалы, а потому что иначе не умели — и внезапно услышали, что кто-то действительно заметил их старания. — Любой бы так сделал, Хината. Ты моя пара, он твой лучший друг, я же не мог это проигнорировать? Ты бы меня потом убил. — Тоже верно, но суть-то в другом. Как бы ты не относился к Ойкаве, ты в первую очередь просто берешь и делаешь, потому что боишься за близких. — Я ничего не боюсь. У меня на все стратегия, чего мне бояться? Мало что ли таких ублюдков, как этот? Из нас троих, явно только я мог дать отпор. — Да ну тебя, Кагеяма, тебя хвалишь, а ты как китайская стена непробиваемая. — Мне приятно, что вы оценили мое мужское достоинство, от меня сейчас, что требуется? — Тобио, ты невыносимый человек, забираю свои слова обратно и упаковываю их в дальний ящик. Сам спросил, сам решил. — Это понятно, о чем еще говорили? Не только меня же лаврами осыпали. — И больше не будем, раз ты так это воспринимаешь, как будто само собой разумеющееся, — Хината не злился на своего твердолобого и мало эмоционального альфу, его это даже забавляло. — Хината, я альфа, напоминаю. Это мой долг. Я впечатлён, что вы там мной восхищались, хотя я в этом ни капли не сомневался. Я в любой ситуации буду защищать тебя и близких тебе людей, потому что ты — мой омега, а значит, и моя ответственность. Но, пожалуйста, мне твоего фан-клуба вполне хватает, а ты агитируешь Ойкаву в него тоже вступить. — Я понял, понял, предводитель енотов и защитник всея семьи. Можешь теперь перестать звучать как корпоративный самурай и просто обнять меня? И никакого фан-клуба нет! Такая ты зараза. Кагеяма несколько секунд смотрел на него с тем самым тяжёлым, абсолютно серьёзным выражением лица, будто действительно обдумывал, стоит ли обижаться на «предводителя енотов». Притянув омегу к себе на постель и расположив на своей груди, брюнет заключил его в объятия, обвивая жилистыми руками поясницу и невесомо целуя в рыжую макушку. — Ещё поговорили о семье. Впервые за всё время нашего общения у нас случился такой… по-настоящему открытый разговор. О чём-то слишком взрослом, слишком важном, — задумчиво произнёс рыжий, устраиваясь поудобнее на альфе и подтягивая к ним тонкое одеяло. — Раньше я никогда всерьёз не задумывался о семье. Да, родители время от времени доставали меня этими разговорами, но у меня не было желания специально искать себе альфу, строить быт, заводить детей… Такие мысли вообще начали появляться только после того, как мы снова встретились. Нас ведь не просто так судьба снова свела, да? Значит, ей зачем-то это было нужно, — он ненадолго замолчал, рассеянно переплетая их пальцы. Кагеяма какое-то время молчал, задумчиво перебирая пальцами край одеяла. Он никогда не был особенно хорош в разговорах о чувствах. Особенно о таких — тихих, слишком откровенных, от которых внутри становилось одновременно тепло и страшно. Но рядом с Хинатой молчать всегда было сложнее. — Я не верю в судьбу, — наконец негромко произнёс альфа, опуская взгляд на их переплетённые пальцы, — По крайней мере… раньше не верил. — О, начинается. Сейчас будет лекция от мистера-серьёзность? — Шоё тихо фыркнул. — Помолчи хоть минуту, — уголок губ Кагеямы едва заметно дёрнулся. Рыжий тут же довольно заулыбался, устраиваясь поудобнее, почти заполняя собой тело альфы. И только убедившись, что Хината действительно слушает, Тобио продолжил: — Но когда мы встретились снова, спустя столько лет, — брюнет ненадолго замолчал, будто сам подбирая правильные слова. В его картине мира быть таким чувствительным не вписывалось в природу, приходилось перебарывать и надламывать свои ниточки серьезной и холодной натуры. — Это ощущалось слишком странно. Словно что-то, что всё это время должно было вернуться на своё место. Хината медленно поднял на него взгляд своих огненных искорок, мерцающих за пушистыми ресницами, и Кагеяма, чуть нахмурившись, всё-таки договорил: — Я пытался забыть твой образ и жить дальше без тебя, как бы странно это не звучало. Не то чтобы я постоянно страдал или не мог двигаться дальше… просто на фоне всех событий я почему-то неосознанно сравнивал каждого омегу с тобой. Работа, университет, другие люди рядом… всё было. Я даже не стремился искать себе пару с моим графиком и образом жизни. У меня просто не было на это ни времени, ни особого желания. Но даже когда я пытался с кем-то сблизиться… внутри ничего не ёкало. А потом снова появился ты. Шумный, раздражающий, вечно лезущий мне под руку. И меня окончательно добило осознание, что всё это время планка была слишком высокой, потому что я сравнивал всех с тобой, — Кагеяма коротко усмехнулся себе под нос. Очень тихо и устало. — Очень романтично, Тобио. — Не перебивай. Хината робко рассмеялся, а Кагеяма неожиданно провёл ладонью по его волосам — медленно, почти невесомо, вкладывая в этот жест заботу и нежность. — Поэтому… если говорить честно, — негромко продолжил альфа, — семья начала казаться мне чем-то настоящим тоже только рядом с тобой. Пауза. У Шоё на секунду перехватило дыхание. — Не просто «когда-нибудь». Не абстрактно. А именно с тобой. Дом, дети, полноценная насыщенная жизнь. Для меня это всё до сих пор странно. Ново. Иногда даже страшно. Потому что я привык всё контролировать — как в компании, как в работе в целом, как в собственной жизни. Мне всегда было спокойнее, когда есть чёткий план, когда я понимаю, что будет дальше и как это исправить, если что-то пойдёт не так, а рядом с тобой я почему-то постепенно перестаю хотеть контролировать всё на сто процентов. И это пугает меня ещё сильнее. Потому что это значит, что мне начинает нравиться эта непредсказуемость. Нравится не знать, какой будет наша жизнь через несколько лет. Нравится мысль, что однажды дома может стать шумнее, что планы могут рушиться, что всё пойдёт совсем не так, как я рассчитывал. И, наверное, это впервые в жизни, когда меня не раздражает мысль потерять контроль, если это происходит рядом с тобой, — Тобио говорил слишком задумчиво, будто сам до конца не привык к этим мыслям. Хината смотрел на него так долго и внимательно, словно боялся, что стоит ему моргнуть — и Тобио просто исчезнет, растворится в этой полутёмной комнате, как что-то слишком хорошее, чтобы быть настоящим. В его тёплых карих глазах было столько чувств одновременно — нежность, растерянность, какая-то почти болезненная любовь и тихое неверие в то, что человек перед ним действительно произносит все эти слова вслух. Будто Шоё до сих пор не мог до конца осознать, что этот серьёзный, упрямый альфа, который привык контролировать весь мир вокруг себя, сейчас так открыто доверяет ему свои страхи. И от этого взгляда Тобио впервые за долгое время стало по-настоящему не по себе. Не тревожно. Не неприятно. Просто слишком обнажённо. Словно Хината смотрел не на него, а куда-то глубже — прямо под рёбра, туда, куда Кагеяма обычно не позволял заглядывать никому, себе в том числе. — Знаешь… это, наверное, самая страшная вещь, которую ты мне когда-либо говорил, — Хината медленно моргнул, будто только сейчас вернулся обратно в реальность после собственных мыслей. А потом вдруг очень скромно и как-то совершенно беззащитно улыбнулся. Кагеяма нахмурился почти автоматически. — Почему? Шоё коротко усмехнулся себе под нос, осторожно переплетая их пальцы крепче. — Потому что ты сейчас не про работу говоришь. Не про обязанности, не про долг, не про то, каким «должен» быть альфа. Ты говоришь о том, чего сам хочешь. — И, если честно… — Хината отвёл взгляд куда-то в сторону, снова смущённо улыбнувшись, от этих дурацких улыбок уже сводило челюсть, — Это делает меня каким-то неприлично счастливым. Кагеяма молча смотрел на него, явно не зная, что ответить на такую откровенность. А Шоё тихо выдохнул и вдруг добавил уже совсем шёпотом: — Потому что я тоже больше не боюсь всей этой непредсказуемости, если она будет с тобой. В комнате было слишком уютно, даже после всех экшен-событий. За окнами шумел ночной ветер, где-то далеко по мокрому асфальту проехала машина. Тёплый приглушённый свет лампы ложился на смятые простыни, обнажённые плечи Кагеямы и мягкими тенями скользил по комнате, делая её какой-то слишком уютной для таких разговоров. Тобио сидел рядом, опираясь рукой о кровать, и по его лицу Хината уже прекрасно видел: сейчас будет что-то очень несвойственное Кагеяме Тобио. Что-то опасно искреннее. И, судя по тому, как напряжённо альфа хмурился, собирая мысли в голове, самому Тобио это давалось едва ли не тяжелее, чем любые переговоры с директорами или инвесторами. Хината невольно улыбнулся уголком губ, наблюдая за ним. Потому что в такие моменты Кагеяма казался ему особенно настоящим. Не тем идеальным, собранным генеральным директором, которого боялись сотрудники и уважали партнёры. А просто Тобио — упрямым, немного неловким альфой, который всё ещё учился говорить о чувствах вслух, даже спустя столько лет рядом с ним. И почему-то именно это Шоё любил в нём больше всего. — Прости меня за то, что произошло тогда, в старшей школе, — негромко произнёс Кагеяма, опустив взгляд куда-то вниз, будто ему до сих пор было тяжело смотреть Шоё в глаза во время этого разговора, — Я повёл себя как полный мудак. Я мог хотя бы предупредить тебя. Сказать, что родители всерьёз рассматривают переезд и что меня могут забрать из Японии в любой момент. Мог нормально поговорить с тобой, объяснить хоть что-нибудь… Он коротко усмехнулся себе под нос — глухо и безрадостно. — Но вместо этого просто исчез. Хината молчал, внимательно слушая его, а Кагеяма, словно наконец решившись договорить то, что носил в себе слишком много лет, продолжил монолог: — Тогда мне казалось, что так будет проще. Что если я быстро уеду, если не дам ни тебе, ни себе времени… то мы оба легче это переживём, — пальцы Тобио едва заметно сжались на одеяле. — Только вот я ошибся. Очень сильно. Он наконец поднял взгляд на Хинату — прямой, тяжёлый и до непривычного уязвимый. — Потому что всё это время я таскал чувство вины за то, как именно оставил тебя. Хината смотрел на него так, будто не совсем понимал, что сейчас вообще происходит. Мозг отказывался воспринимать услышанное, потому что Кагеяма Тобио мог злиться, спорить, упрямиться до последнего, мог молча брать на себя ответственность за весь мир сразу, но вот так открыто признавать свою вину — особенно за то, что причиняло боль им обоим, — это было чем-то почти невозможным. Шоё даже не сразу нашёл в себе силы что-то ответить. Он просто сидел рядом, слегка растерянный, с приоткрытыми губами и слишком шумным сердцем в груди. И чем дольше Хината смотрел на Тобио, тем отчётливее понимал: тот действительно носил это в себе все эти годы. Не забыл. Не «перерос». Не оставил где-то в прошлом. Носил, молча, один. — Тобио… — выдохнул он почти потерянно. Кагеяма едва заметно напрягся от одного только тона его голоса, словно уже заранее готовился к чему угодно — к злости, обиде, упрёкам. Но вместо этого Хината неожиданно тихо нервно усмехнулся, всё ещё выглядя абсолютно ошарашенным. — Ты сейчас серьёзно? — Более чем. И вот это спокойное, честное «более чем» окончательно выбило почву у Шоё из-под ног. Потому что всё это время Хината был уверен: тот период болел только у него. Что именно он остался тогда с ощущением брошенности, недосказанности и пустоты. А сейчас перед ним сидел взрослый, собранный, сильный альфа — и признавался, что всё это время ему тоже было больно. У Хинаты неприятно защипало глаза. — Господи… — тихо выдохнул он, проводя ладонью по лицу, — Я вообще не ожидал услышать от тебя что-то подобное. Кагеяма отвёл взгляд в сторону, чуть нахмурившись. Не зная, какое чувство применить в своем арсенале. — Наверное, стоило сказать это намного раньше. — Да уж, лет так десять назад было бы идеально. Тобио коротко фыркнул себе под нос. — Согласен. И эта тихая, почти неловкая честность между ними вдруг сделала связь между ними ещё душевнее и роднее. Хината несколько секунд просто смотрел на него, а потом медленно придвинулся вплотную и осторожно уткнулся лбом ему в плечо. Не потому что знал, что ответить, а потому что в груди вдруг стало слишком тесно от осознания, насколько сильно они оба всё это время любили друг друга, даже находясь далеко. — Я очень сильно любил тебя и люблю до сих пор, — тихо произнёс Хината, не отводя от Тобио взгляда, — И я не обижаюсь на прошлое. Потому что сейчас у нас наконец есть настоящее. Кагеяма смотрел на него неподвижно, будто после всех этих слов всё ещё не мог до конца поверить, что Хината действительно рядом — живой, тёплый, его. А Шоё вдруг мягко улыбнулся — немного грустно, но до невозможности тепло — и медленно приблизился вплотную к лицу альфы. Их лбы почти соприкоснулись. — Поэтому хватит уже мучить себя тем, что давно прошло, — прошептал омега прямо ему в губы, а потом сам первым поцеловал его. Медленно и очень осторожно. Не жадно и не отчаянно, как раньше, когда они были младше и боялись потерять друг друга в любую секунду. Этот поцелуй был совсем другим. В нём было слишком много прожитых лет, слишком много невысказанной тоски, пережитой боли и любви, которая почему-то не исчезла даже спустя время и расстояние. Кагеяма замер лишь на короткое мгновение, словно от неожиданности, а потом почти сразу подался навстречу, ладонью осторожно обхватывая шею Хинаты и притягивая его ближе — так, будто всё ещё боялся однажды снова его потерять. И Шоё почувствовал это сразу. Почувствовал в том, как Тобио держал его. Как целовал. Как дрожащий выдох сорвался у него между поцелуями. Будто вместе с этим прикосновением из Кагеямы наконец медленно уходило всё то напряжение, которое он таскал в себе годами. Когда они ненадолго отстранились, Тобио всё ещё не отпускал его, продолжая держать ладонь на его щеке. И смотрел так открыто, так непривычно уязвимо, что у Хинаты снова болезненно сжалось сердце. — Я люблю тебя, — почти неслышно выдохнул Кагеяма ему в губы. — Настолько сильно, что это иногда даже пугает меня самого. [Если бы Ойкава Тоору слышал их разговор, то поставил бы на фон саундтрек «Многоточие — Щемит в душе тоска» для драматичности и смеялся до боли от того, какие они неловкие сентименталы]

***

Утро после той ночи началось удивительно спокойно, будто дом сам решил сделать вид, что ничего не произошло. Слишком чистые коридоры, слишком аккуратно расставленные вещи и слишком подозрительное молчание за завтраком. Сквозь большие окна лился мягкий солнечный свет, ложась на длинный деревянный стол, заставленный простой едой — тосты, фрукты, кофе, что-то быстро собранное без лишнего пафоса. Хината первым заметил, что Ойкава ведёт себя так, будто вчерашнего разговора о семье, жизни и «брате Кагеямы как потенциальном варианте» никогда не существовало. Ойкава сидел чуть расслабленно, но пальцы то и дело постукивали по чашке. Даже сейчас, за завтраком, он выглядел как человек, который мысленно уже на подиуме. А Кагеяма, как всегда, сидел так, будто даже деревянный стул воспринимает как задачу, которую нужно выдержать идеально. — Вы двое сегодня какие-то подозрительно тихие, — заметил Ойкава, лениво размешивая кофе. — Это называется «нормальные люди утром», — ответил Кагеяма. — Нет, это называется «вы оба думаете о вчерашнем», — спокойно вставил Хината. — Я думаю о работе. — Ты думаешь о том, как сломать стену взглядом. — Это тоже работа. — Я скучаю по временам, когда вы просто спорили о блоках в волейболе. — Они никогда не «просто спорили», — заметил Хината. — Да, — кивнул Кагеяма, — Он всегда орал. — Я вдохновлял. — Ты визжал. — Это была страсть искусства. — Вы оба невозможные. Один слишком расслабленный, другой — слишком напряжённый. У меня ощущение, что я между двумя крайностями человеческой психики. — Ты сам крайность, — спокойно вставил Кагеяма. — Спасибо, Тобио, я тоже тебя люблю, — сладко ответил Ойкава. Хината усмехнулся, отпивая кофе, и на секунду всё стало почти нормально. Почти. Ойкава игриво постучал пальцами по столу и посмотрел на них обоих. — Странно, да? — Что именно? — спросил Хината. — Вот это всё, — он обвёл взглядом дом, утро, их троих. — Мы же когда-то были просто школьниками, которые орали друг на друга в спортзале и хотели одержать победу, вечно собачились. Кагеяма коротко хмыкнул. — Ты больше всех орал. — Я вдохновлял атмосферу! — Ты раздражал атмосферу, — поправил Хината. Ойкава театрально прижал руку к груди. — Предательство. Хината улыбнулся и на секунду снова отпил кофе, позволяя этому моменту просто быть. Тёплому. Простому. Настоящему. — Но ты прав, — добавил он чуть тише. — Странно. Кагеяма наконец посмотрел на них. — Не странно. Просто… прошло время. Ойкава усмехнулся уже мягче. — Слышу голос человека, который ненавидит всё неопределённое, но почему-то сидит здесь. Кагеяма не ответил сразу. Потом спокойно сказал: — Потому что это не неопределённость. — Это вы. Хината на секунду замер. Ойкава тоже перестал улыбаться так театрально. И в этой короткой тишине вдруг стало понятно, что между ними троими есть что-то очень старое и очень устойчивое — не дружба в классическом смысле, не соперничество, а странная, крепкая связь людей, которые слишком многое пережили рядом друг с другом. Хината тихо выдохнул и мягко улыбнулся. — Ладно. Тогда давайте хотя бы постараемся провести сегодняшний день без происшествий. Ойкава оживился. — Обещать не могу. Кагеяма ровно: — Я могу. Хината посмотрел на него. — Ты? — Я буду контролировать Ойкаву. — ЭЙ! И Хината тихо засмеялся, понимая, что да — день будет долгим, но, возможно, именно поэтому он и будет важным. Здание, где проходил показ Ойкавы, возвышалось среди арт-квартала Нью-Йорка как холодная, идеально выверенная конструкция — стекло, металл и бетон, переплетённые в геометрии, которая одновременно казалась и минималистичной, и почти агрессивной в своей выразительности. Снаружи фасад отражал утреннее солнце так, будто сам город пытался заглянуть внутрь. Люди уже толпились у входа — журналисты, критики, инфлюенсеры, фотографы с камерами, направленными в воздух ещё до появления главных лиц события. Внутри же пространство было совсем другим. Огромные белые залы, залитые мягким рассеянным светом, создавали ощущение пустоты, которая была не пустотой вовсе, а сценой. Каждая поверхность здесь работала на восприятие: отражала шаги, гасила звуки, усиливала дыхание толпы. Это был не просто показ. Это была гибридная выставка — мода, инсталляции и перформанс, сплетённые в единое высказывание. Пространство, где одежда становилась идеей, а идея — телом. И сегодня Ойкава был не просто участником. Он был центром этой конструкции. Ключевым спикером. Представителем японской моды, вокруг которого с утра сгущались вспышки камер и голоса журналистов, задающих вопросы на разных языках одновременно. Ойкава выглядел иначе, чем обычно — не как человек, играющий в лёгкую театральность, а как тот, кто полностью контролирует сцену, но при этом позволяет себе быть её частью. На нём был чёрный структурный костюм с асимметричным кроем: один лацкан резко уходил вверх, другой растворялся в мягкой драпировке, будто ткань сама не могла решить, быть ей строгой архитектурой или движением. Пиджак был слегка удлинён, с подчёркнутой линией плеч, но без тяжести — он сидел так, словно был создан не для тела, а для жеста. Под ним — тонкая светлая рубашка с почти незаметным блеском ткани, расстёгнутая у ключиц, добавляющая образу небрежной уязвимости на фоне общей строгости. Брюки — идеально прямые, с разрезами у щиколоток, которые открывались при каждом шаге, ловя свет и создавая ощущение движения даже в неподвижности. И единственный акцент — тонкая серебряная цепь, проходящая от кармана к поясу, холодная, почти архитектурная деталь, подчёркивающая его статус не модели, а автора. Его парфюм был таким же выверенным, как и он сам: холодный, современный, с яркой верхней нотой бергамота и белого чая, которые сразу цепляли внимание, как вспышка камеры в темноте зала. Потом аромат раскрывался глубже — древесные аккорды с лёгкой дымностью, тонкий кедр и мягкая амбра, создающие ощущение дорогого пространства и контроля, будто вокруг него всегда есть идеально выстроенная сцена. Но под этим, почти незаметно, оставалось его собственное природное присутствие — мягкое, тёплое, с едва уловимой сладковатой нотой спокойствия, которая не давила, а наоборот будто притягивала внимание, заставляя людей невольно задерживать взгляд чуть дольше, чем нужно. Это не было чем-то резким или подавляющим. Скорее ощущением человека, которого невозможно игнорировать, даже если он просто стоит в тишине. И именно это сочетание — парфюма и его естественной ауры — делало Ойкаву тем, кем он был сегодня: не просто дизайнером, а центром пространства, в котором вот-вот начнётся показ. — Тоору Ойкава! — раздалось со всех сторон, как только они вошли. — Господи, — тихо пробормотал Хината. — Ты выглядишь так, будто сейчас начнётся коронация. — Не подсказывай им идеи, — не оборачиваясь, ответил Ойкава. Он был уже в своём образе. Идеальный костюм. Безупречная осанка. Улыбка, которая включалась так же точно и безошибочно, как свет на сцене по команде режиссёра. Хината уже знал: это не тот Ойкава, которого он видел ночью. Не тот, что говорил тише обычного, не тот, что позволял себе паузы и редкую усталость в голосе. И даже не тот, что смеялся с ними за завтраком, лениво постукивая пальцами по чашке кофе. Это был третий. Публичный. Легенда. Тот, кто входил в пространство и мгновенно делал его сценой, даже если сцена изначально не была для него создана. Тот, чьё имя произносили шёпотом журналисты и с уважением — критики. Тот, кто умел выглядеть так, будто весь мир уже заранее согласился следить за каждым его движением. Ойкава улыбнулся кому-то из организаторов — легко, почти невесомо, но эта улыбка тут же стала событием, пойманным десятками камер. И всё же Хината заметил мельчайшую деталь. Как на долю секунды, между вспышками и голосами, его взгляд стал чуть загадочнее. Чуть ближе к настоящему. И именно туда — не в свет, не в шум, не в толпу — Ойкава на мгновение посмотрел, прежде чем снова стать «легендой». — Шоё, Кагеяма, — Ойкава обернулся к ним уже у входа в основной зал, — только не выглядите так, будто вас сюда привели силой. — Нас сюда привели силой, — спокойно сказал Кагеяма. — Вот именно так не говори. Хината улыбнулся. — Ты сегодня главный? — Я всегда главный. — Скромность тебя украшает, — пробормотал Кагеяма. — Спасибо, я знаю. Зал внутри был огромным. Инсталляции из ткани и света зависали в воздухе, словно застывшие волны — пойманные в моменте движения, но так и не отпущенные обратно. Полупрозрачные полотна медленно колыхались от потоков воздуха, создавая ощущение, будто само пространство дышит. По стенам и прозрачным панелям скользили проекции моделей, движущихся в замедленном времени — шаги, повороты, развевающиеся силуэты, превращённые в почти гипнотический ритм. Казалось, что реальность здесь слегка отстаёт от изображения, или наоборот — изображение предугадывает реальность на долю секунды вперёд. Музыка была минималистичной, почти пульсирующей. Низкие электронные удары, редкие всплески звука, тишина между ними — как вдох и выдох огромного зала. И всё это постепенно вело взгляд зрителей к сцене в центре. Туда, где уже стоял Ойкава. — Сегодня мы объединяем моду и современное искусство, — начал он, и его голос мгновенно изменился, словно переключился внутренний механизм. Он не просто говорил — он управлял вниманием. — Одежда перестаёт быть просто тканью, — продолжил Ойкава, обводя взглядом зал так, будто видел каждого зрителя по отдельности. — Она становится языком. Пауза. — Она становится протестом. Ещё одна пауза — идеально выверенная, как удар дирижёра перед кульминацией. — Она становится историей. И в этот момент даже воздух в зале будто стал плотнее, потому что все одновременно поняли: сейчас начнётся не просто показ. Сейчас начнётся высказывание. Хината стоял чуть в стороне, не привлекая внимания, но наблюдая за каждым движением сцены так внимательно, будто пытался одновременно увидеть и шоу, и человека за ним. И всё сильнее ловил себя на одной простой, почти странной мысли: это тот же Ойкава, который вчера вечером лениво швырял в Кагеяму подушку за «неправильный тон критики». Тот же, кто смеялся в кухне так громко, что на секунду переставал быть «легендой». И тот же самый, кто ночью говорил тихо про одиночество так, будто это не часть образа, а что-то слишком личное, чтобы выносить это на свет. Здесь же он был другим. — В японской моде, — продолжал Ойкава, и его голос мягко скользил по залу, — всегда есть баланс между дисциплиной и эмоцией. Он двигался по сцене так естественно, будто она была не платформой, а продолжением его собственного дыхания. — Мы не кричим. — Мы говорим тихо. Ещё пауза — почти театральная, но выверенная до миллиметра. — Но нас всё равно слышат. На этих словах его взгляд — быстрый, почти неуловимый — скользнул в сторону. Туда, где стояли Хината и Кагеяма. Не задержался. Не дал возможности ухватить момент. Но Хината всё равно почувствовал это. Как будто на секунду между ними образовалась тонкая нить, натянутая сквозь шум, свет и десятки взглядов. — И сегодня, — продолжил Ойкава, и голос стал ещё спокойнее, — Я хочу показать, что даже тишина может быть заявлением. Зал ответил волной аплодисментов. Свет вспыхнул сильнее. И пространство будто разом вдохнуло. Показ начался. Модели выходили одна за другой, словно части единого движения — ткани реагировали на свет, меняли оттенки, «оживали» при каждом шаге. Лёгкие материалы превращались в графику, плотные — в архитектуру. Всё было продумано так, будто одежда не просто носилась, а существовала в диалоге со светом и телом. За этим стоял голос Ойкавы. Иногда мягкий, почти шепчущий. Иногда резкий, как точка в конце мысли. Он не просто комментировал, он вел, он режиссировал восприятие. И Хината вдруг понял, почему его называют центром, потому что даже когда он молчит — пространство всё равно слушает его. И даже когда он говорит о тишине — она становится громче любого крика. — Он хорош, — тихо сказал Кагеяма, не отрывая взгляда от сцены. Хината повернул к нему голову, будто не сразу поверил услышанному. — «Хорош»? — переспросил он с лёгкой насмешкой. — Да. — Это у тебя максимум эмоций? — Я не на работе, — спокойно ответил Кагеяма, даже не пытаясь оправдываться. Хината тихо фыркнул, но взгляд у него оставался внимательным. — Он всегда такой? — Нет. — А какой? Кагеяма на секунду замолчал, будто выбирая, стоит ли вообще формулировать это вслух. Потом всё-таки посмотрел на сцену снова. — Когда он говорит о том, что любит… он другой. Хината чуть прищурился, ловя в этом ответе больше, чем было сказано напрямую. — Ты заметил. — Сложно не заметить, — коротко ответил Кагеяма. И в этих словах не было ни оценки, ни соперничества. Только факт. Хината некоторое время молчал, наблюдая за тем, как Ойкава двигается по сцене — уверенный, собранный, почти недосягаемый. — Знаешь, — наконец тихо сказал он, — Смешно. Кагеяма слегка повернул к нему голову. — Что? Хината усмехнулся, но в этой усмешке было больше задумчивости, чем веселья. — Он на сцене выглядит так, будто ему никто не нужен. — А в жизни — так, будто всё время кого-то ждёт. Кагеяма ничего не ответил сразу. Только снова посмотрел на Ойкаву — чуть дольше обычного. И тихо, почти себе под нос, сказал: — Он просто хорошо научился скрывать разницу. На сцене Ойкава закончил вступление и снова появился перед залом — уже не как человек, который только ведёт показ, а как его часть. Он двигался среди гостей так естественно, будто сам был элементом экспозиции: живым, изменчивым, встроенным в пространство света, ткани и проекций. Каждое его движение словно продолжало инсталляции вокруг, соединяя модели, свет и музыку в единый ритм. — Тоору всегда превращает всё в спектакль, — тихо сказал Хината, не отрывая взгляда от друга. — Потому что иначе он не умеет быть услышанным, — ответил Кагеяма так же спокойно, будто говорил о чем-то очевидном. Хината повернулся к нему, приподняв бровь. — Это ты сейчас очень глубоко сказал. — Я просто наблюдаю. — Опасно. — Что? — Ты начинаешь понимать людей. — Это проблема? Хината усмехнулся, чуть покачав головой. — Иногда да. Кагеяма ничего не ответил, только снова перевёл взгляд на сцену. И в этот момент Ойкава подошёл к микрофону для финального слова. Зал мгновенно затих. Даже свет казался менее ярким — будто пространство само решило дать ему последнюю секунду абсолютного внимания. Хината невольно выпрямился, а Кагеяма чуть сузил взгляд — не из недоверия, а из привычки фиксировать каждую деталь. Ойкава сделал короткую паузу. И впервые за весь вечер его улыбка стала чуть менее «публичной» и чуть более человеческой. — Спасибо, что сегодня вы были здесь, — произнёс он ровно, но без привычной лёгкости, — Иногда мода — это не про то, что мы носим. — А про то, что мы не решаемся сказать вслух. Он медленно обвёл взглядом зал. И на долю секунды — слишком короткую, чтобы это стало сценой, но достаточно длинную, чтобы это почувствовать — его глаза снова нашли Хинату и Кагеяму. Без позы. Без легенды. Просто взгляд. — И иногда, — добавил Ойкава тише, — Чтобы быть услышанным… нужно перестать прятаться за красивыми словами. Самое смелое, что мы можем сделать — это перестать играть роль. Тишина в зале стала почти плотной. А потом он слегка улыбнулся — уже снова как «он». И показ продолжился дальше, как будто ничего не произошло. Но для тех, кто смотрел внимательно, всё уже изменилось. Хината не понял, почему именно эти слова ударили сильнее всего, но заметил, как Кагеяма рядом слегка сжал пальцы. Звонок разорвал шум зала неожиданно резко — почти грубо, как если бы кто-то дёрнул их обратно в реальность прямо из света, музыки и аплодисментов. Он не был громким, но его резкость ощущалась физически, как тонкая трещина в стекле. Кагеяма не сразу отошёл в сторону. Он просто посмотрел на экран, не меняясь в лице, но уже по одному этому взгляду Хината понял: это не бытовой звонок. Кагеяма принял вызов. — Да. На фоне всё ещё слышался гул показа — голос Ойкавы, музыка, движение людей, вспышки камер. Всё это продолжало жить, будто ничего не произошло. Но уже в следующую секунду выражение лица Кагеямы изменилось. Не резко. А структурно. Как будто внутри него переключился режим. — Тобио, — голос Рэя был низким, собранным, слишком контролируемым для ситуации, в которой обычно теряют контроль, — Акира пропал. Кагеяма на долю секунды перестал воспринимать зал, происходящее. — Когда. — Несколько часов назад. Он не появился дома. Телефон выключен. Камеры теряют его в районе старого делового квартала. Хината, стоявший рядом, сразу почувствовал, как пространство вокруг стало другим. Он больше не смотрел на сцену. Он смотрел на Кагеяму. И этого было достаточно, чтобы понять: всё, что происходило секунду назад — свет, искусство, Ойкава, зал — сейчас отодвинулось куда-то на второй план. — Понял, — коротко ответил Кагеяма. Пауза. Очень короткая, но тяжёлая. — Он в Японии? — коротко уточнил Кагеяма. — Да, — подтвердил Рэй, — Я уже подключил людей. Но пока всё выглядит… плохо. И даже через океан в этом «плохо» чувствовалось слишком много недосказанного. Кагеяма медленно выдохнул, напряженно потерев пальцами переносицу. — Понял. Он не стал повышать голос. Просто уже начал считать варианты. — Отец знает? Рэй помолчал долю секунды. — Пока нет. — И не должен. — Я держу это. Голос Рэя стал чуть жёстче. — Но это не просто «он ушёл». Ты знаешь Акиру. Если он исчезает без предупреждения — это значит, что он не хочет, чтобы его нашли быстро. Эти слова повисли тяжело. Кагеяма на секунду прикрыл глаза. Свет со сцены отражался в стекле перед ним, но он уже был не здесь. — Ясно, — сказал он наконец. — Ты сейчас где? — Нью-Йорк, на показе Ойкавы. — Да. И в этом молчании было слишком много смысла. — Ты не можешь сейчас вылететь, — спокойно сказал Рэй. — Я знаю. Голос Кагеямы был ровный, но очень холодный. — Поэтому ты остаёшься там и работаешь через меня. — Рэй. — Тобио. Они оба замолчали. Это был не спор. Это было распределение ответственности. — Я найду его, но мне нужна твоя голова. — Держи меня в курсе каждого шага. — Понял. Связь оборвалась. Несколько секунд Кагеяма просто стоял, глядя в экран, который уже погас. Хината тихо шагнул ближе. — Что случилось? Кагеяма посмотрел на него. И этого взгляда было достаточно. — Акира пропал. Хината замер. Сцена, музыка, свет — всё продолжалось где-то за их спинами, как отдельная реальность, которая внезапно перестала иметь приоритет. — Мы сейчас ничего не можем сделать напрямую, — добавил Кагеяма уже тише, почти холодно-рационально, — Но мы можем ускорить поиск отсюда. Хината кивнул, уже переключаясь. Но взгляд его стал тяжёлым. На сцене Ойкава в этот момент делал очередной переход между речью и перформансом, зал реагировал, вспышки камер мелькали одна за другой. Мир продолжал жить. И в этот момент, пока на сцене Ойкава завершал один из самых важных показов своей жизни, за кулисами уже начинала разворачиваться совсем другая история — напряжённая, и гораздо более личная, чем любые вспышки камер в зале.