Учиться доверять

      Федор тихо выдыхает, не позволяя своему дыханию сбиться от нахлынувших ощущений. Николай кусает губы в нетерпении, хватает Достоевского за руки, целует его запястья, отпускает и снова тянется коснуться, заражая своей страстью, но Федор не позволяет ему спешки, терпит собственное желание, тянущее внизу живота.       Руки Николая сжимают чужую талию, скользят вверх-вниз, оглаживая ребра и бедра, и он всей душой надеется на последние крупицы своего самообладания, не дающие ему заломить Достоевскому руки и вдавить его лицом в кровать, выбивая резкие, рваные стоны. Спустя несколько секунд, которые показались Николаю вечностью, он зарылся носом в шею Федора, издавая звуки, отдаленно похожие на жалобный скулёж.       - Дос-кун... Я больше не могу, дай мне продолжить!       Достоевский снова беззвучно перевел дыхание, заставляя свой голос звучать спокойно.       - Терпи. Я говорил, мне нужно время.       - Но как ты привыкнешь, если я вошёл не до конца? Ох...       Федор мысленно отметил, что Николай не мог не быть шумным. Он был тактильным, громким, но это, на удивление, не раздражало Федора. Даже наоборот, поведение Гоголя, идущее вразрез с представлением Достоевского об "активном партнёре", успокаивало Федора, не позволяя ему почувствовать себя ущербным. Консервативное воспитание все ещё переодически звучало отголосками в голове Достоевского, но близость Николая заглушала их.       Федор выдохнул, закрыл глаза и откинулся назад, ложась затылком на плечо Николая. Он искренне старался доверять.       - Можешь двинуться дальше. Но будь осторожен... хорошо?       Короткое слово превратило приказ в просьбу. Как бы Федор ни любил держать все происходящее вокруг него под жёстким контролем, в случае Гоголя это была непозволительная роскошь. Своей природной непредсказуемостью он не давал возможности себя контролировать, снова и снова вынуждая Федора идти на риск и доверять.       Николай улыбнулся, внутренне радуясь, что самообладание его не подвело. Близость с Достоевским, физическая или душевная, ощущалась как хождение по минному полю, а учитывая характер Николая, он по этому полю танцевал. Но это не пугало, а напротив, разжигало в нем дух авантюризма. Гоголю доставляла странное на первый взгляд удовольствие возможность общаться с Федором просто так, на равных, относясь друг к другу как к обычным людям.       Он аккуратно толкнулся в худое тело, придерживая Федора за талию. Достоевский вздрогнул, рефлекторно сводя колени и стараясь расслабиться.       Все эти эмоции, ощущения кипели внутри, как проснувшийся вулкан, пробужденный растекающимся по всему телу жаром. Он был морально готов к головокружению, к почти болезненному давлению внутри, к дрожи во всем теле и слабости в ногах, но все равно утонул в этих ощущениях, когда они нахлынули в один момент.       Однако гордая натура Достоевского никогда бы не позволила ему стонать и умолять, извиваясь на коленях Гоголя. Его тело плавилось, и он до побеления костяшек сжимал простыни, пытаясь заставить свое тело быстро приспособиться к ощущениям внутри, от которых кровь кипела, а вечно холодный разум заполняли доселе чуждые Федору чувства.       Николай не спешил, несмотря на разрешение. Теперь ему самому доставляло удовольствие смотреть, как от каждого толчка по телу Федора проходила волна дрожи, как он иногда непроизвольно выгибал спину, затылком все ещё опираясь на плечо Николая, как неровно дышал в короткие перерывы между толчками. Желание заставить Достоевского стонать разжигало в Гоголе азарт, и его движения после каждой неудачной попытки становились чуть более резкими и хаотичными.       После очередного толчка Федор едва не сорвался на стон, и на его лице промелькнуло взволнованное выражение. Словно стыдясь, он отвернул голову, и длинные черные пряди соскользнули с его плеча, открывая взору Гоголя бледную, худую шею. Даже не пытаясь перебороть соблазн, Николай впился губами в тонкую кожу, скользя руками вверх по телу Достоевского и крепче прижимая его к себе. Федор подумал, что позволит Гоголю подобное в первый и последний раз, прекрасно при этом понимая, что лжёт себе.       Николай отстранился от шеи Федора спустя пару секунд, любуясь оставленным им темным следом. Спустя ещё несколько секунд под характерные звуки одно красное пятнышко на бледной коже Достоевского превратилось в россыпь.       В голове Гоголя промелькнула по-детски шальная мысль оставить несколько следов выше, близ скулы, чтобы посмотреть, что Достоевский будет с этим делать. Однако Федор, словно почувствовав его намерения, коснулся щеки Николая чуть дрожащими пальцами, отворачивая его голову. Николай послушно отвернулся, однако перехватил руку Федора и, держа за запястье, стал покрывать поцелуями тонкие длинные пальцы.       Уделяя время ласкам, Николай специально замедлился, желая заставить все внутри Федора бурлить от истомы и одновременно надеясь услышать от него хотя бы короткую, тихую просьбу продолжить.       Федор выдохнул, обрывая себя на полувздохе, чтобы случайно не дать волю стону. На секунду забыв о гордости, он оперся свободной рукой о постель, в нечетком, смазанном движении приподнимаясь над бедрами Гоголя и резко садясь обратно. Он, в свою очередь, счел это достойной альтернативой словам и, не теряя больше времени, вернул свои руки на бедра Федора.       Николай снова начал двигаться, набирая темп, легонько заигрывая с Достоевским нежными поцелуями в скулу. Федор отвечал на них в своей манере - прислоняясь всей спиной к груди Николая и ближе укладывая голову ему на плечо, чувствая щекой пряди его волос. Этот маленький жест хранил в себе нежность и доверие, которые лишь они двое могли увидеть. Процесс завершился почти в тишине, нарушаемой только ритмичными шлепками кожи о кожу и несинхронным дыханием.       Федор чувствовал приближение своего финала, однако в момент его наступления Достоевского на секунду шокировала резкость нахлынувших ощущений. Сквозь него прошла волна дрожи, окатывая подобно контрастному душу, но следом за одним перепадом ощущений тут же пришел второй, окончательно сбивая Достоевского с толку.       Стоило процессу завершиться, а дрожи от кульминации - утихнуть, сквозь все тело Федора растеклась странная нежность, прижимая его к Николаю и лишая всякого желания слезать с его колен. Позже, обдумывая все произошедшее, Достоевский обязательно спишет то чувство на выброс гормонов, но в тот момент он не хотел думать о нем в таком ключе.       Он закрыл глаза, медленно укладывая голову на грудь Гоголя. Никогда до сих пор он не позволял себе быть таким уязвимым рядом с другим человеком. Если бы Николай воспользовался этим и ударил, Федор, вероятно, никогда бы не простил себе подобную оплошность.       Однако он не стал. Он провел рукой по волосам Федора, пропуская пальцы между его прядей, и аккуратно обнял, решив приберечь различного рода подколы на потом. Странная, заразительная нежность окутывала их, как дым, делая связывающий секрет ещё чуточку более сокровенным.