Eros: отвергнутые

      

Тесто в головах, святые богемы и русалочьи слёзы.

Закрытое тёмное помещение, призванное давить морально на подозреваемых для эффекта загнанности или неизбежности пути к виселице, оказывается совершенно бессильным перед студентом частной академии, сидящим под наблюдением второй час. Более того, теми, кто испытывает явное давление от недвижимых расширенных зрачков бездны, являются сами наблюдающие. — Всё ещё молчит? — интересуется вернувшийся следователь и переводит взгляд на студента за стеклом. Чонгук смотрит ровно в его глаза своими болезненно покрасневшими. Пугающее зрелище. Будто чья-то попытка отомстить и вырвать их оказалась неудачной. — Ни слова не произнёс, — докладывает один из надсмотрщиков. — Даже не попытался придумать себе алиби или хотя бы отрицать обвинения. Скульптор либо безумец, либо гений. Всегда одно из двух. Чонгук вцепился в собственное отражение на плоскости чёрного зеркала в попытке найти в этой темноте провалов памяти верную реальность. Ему не хватает некоторых кусочков событий во вчерашнем вечере, несколько часов сна, горячей кружки чая, аспирина, если угодно – мышьяка, и Тэхёна. Про последнего уже перестали спрашивать, видимо, потеряли надежду найти его. Или нашли, но художник уже ничего не сможет рассказать: если всё же убил его Чонгук, одним оторванным языком он точно не обойдётся. Упавшая на стол папка недостаточно приводит в чувства студента, чей взгляд всё ещё что-то рассматривает сквозь пришедшего следователя. Два бездонных колодца в зрачках говорят сами за себя: скульптор всё ещё отходит от скуренного прошлым вечером свёртка. — Не вспомнил, где Тэхён? — интересуется мистер Хаунд, раскладывая какие-то фотографии без попытки предоставить к ним ведро. Рвотный рефлекс от трупов превосходно выточен годами. Кажется, где-то между поисками художника была потеряна и формальность. Или с убийцами разговаривают лишь через приговор; то, с какой точностью каждый удар вилкой попадает в жизненно важные органы, говорит о маниакальной жестокости. Тело студента с театрального – решето чужого гнева. Убийца знал, куда бить, чтобы смерть была наиболее болезненной. Кибому следовало разобраться с Чонгуком в библиотеке, а не выбрасывать его из окна. Все неудачливые убийцы после первого промаха становятся жертвами. — Хранить молчание в данной ситуации для тебя не преимущество, — подсказывает следователь. — Попробуй начать с объяснений, откуда у тебя это. Двойной удар по сделанным недавно фото с трудом прибивает взгляд Чонгука к снимкам собственных гематом и царапин на запястьях. Кажется, когда его привели сюда, то сперва заставили раздеться, наивно полагая найти улики и обнажить душу. На обратной стороне надпись гласит о теоретических попытках сопротивления жертвы. Скульптор на это не говорит ничего. Через полгода он собирается поджечь дом вместе со своей старой жизнью и родителями; признаваться в побоях от отца и привлекать этим внимание к семье ещё слишком рано. Взгляд запинается за другую фотографию, на которой вместе с рассветом наполнилась кровью деталь, не попавшая в столбик с уликами: на шее Чонгука свежий след чужой страсти. Тэхён всё это время был рядом. Однако это не то, что бросается в глаза, помимо попыток вытащить из него признание. — У вас не хватает улик, — хрипит Чонгук, обнажая сбивающую с толка улыбку, продолжающуюся порезом на щеке. Смерть смеётся судьям в лицо. От верной догадки следователь заметно сереет, пока Чонгук пробует метод Тэхёна: говорит о своём превосходстве в лицо тому, кто надеется скрыть свою явную слабость. Питательно. Должно быть, художник всё это время заменял завтраки чужим поражением. — Поверь, чтобы засадить тебя к отмороженным ублюдкам и насильникам на время расследования, улик хватает, — ободряет следователь, — тёплая встреча тебе обеспечена. Дрожащему от озноба скульптору эта язва приходится по вкусу. Если отослать его в заключение к пойманным убийцам и есть то дно, о котором говорил Тэхён, то стоило уточнить об этом заранее. Тогда не пришлось бы растягивать удушение гения. Странное периодическое движение ладони студента привлекает внимание следователя, не имеющего веских доказательств на ежесекундный смертный приговор. До фотографий Чонгук вёл себя непоколебимо, а сейчас постоянно трёт шею. Видимо, не терпится примерить петлю. Чонгук оказывается не к месту прав: следствию не хватает прямых доказательств. Ни отпечатков, ни свидетелей, ни орудия убийства, которое кажется простой вилкой, они всё ещё не нашли. Косвенный способ расправы с жертвой и пристрастие выпускника к курению можно привязать лишь узлами на запястья, и то временно. Предупредительный удар в дверь отзеркаливает неясным воспоминанием – кто-то вчера приходил к Чонгуку. Или он к кому-то, тоже стучал в чью-то дверь. Остаётся надеяться, что это была не комната Кибома или доски гроба с похороненным заживо. — Мы нашли Ким Тэхёна. Доски гроба можно исключить. Сообщение от очередного бестолкового полицейского лишает мистера Хаунда рычага давления на скульптора. Какой шанс упущен примерить на Чонгука ещё и убийство друга. Последняя мысль пробегается по позвоночнику новой волной дробящего озноба: Чон, скорее, сам в петлю залезет, чем назовёт высокомерного циника своим другом. — Никуда не уходи, — нарочно просит следователь, вынуждая скульптора потереть запястья, закованные в наручники и прибитые цепью к столу. — Наслаждайся одиночеством, пока есть такая возможность. — Возможность есть даже на дне колодца, мистер Хаунд. Чонгук не может точно вспомнить, удалось ли всё же кому-то скинуть его туда или нет. Этот фрагмент прошлого выбит доской по затылку. — Там, значит, нам стоит искать останки Хёнсока? — мистер Хаунд давит на спрятанную от всех гематому скульптора и скалится. — Благодарю за сотрудничество. Следователь оставляет папку с собранными уликами и выворачивающими наизнанку фото убитых студентов и покидает допросную, следуя за полицейским. Значит, художника нашли живым. Его показания могут испортить уникальную возможность упечь серийного убийцу в богом забытое место с последующим искуплением через насилие таких же ублюдков и в конце казнь. К всеобщему сожалению, Ким Тэхён сидит в полном здравии в приёмной, скучающе обводя взглядом листовки с разыскиваемыми преступниками – проверяет наличие автопортрета. Он убил достаточно талантов, чтобы оказаться на доске почёта. Мистер Хаунд уже знает и твёрдо убеждён, что не только скульптор причастен к творящимся смертям в частной академии. — Ким Тэхён, — зовёт следователь, проглатывая неподкрепленные ни одной уликой обвинения, — пришли выгораживать своего друга? — Сдаться вместе с ним. Спокойствию художника позавидуют мертвецы; бывало, те доставляли проблемы даже после своей кончины. Эта подозрительная податливость Кима режет наточенную десятилетиями интуицию. — Но я расскажу обо всём наедине, — озвучивает своё условие Тэхён, — не с Чонгуком. Никакого перекрёстного допроса. Мистер Хаунд делает наигранный вид, будто обдумывает предложение. Он подозревает, что художник намерен переложить бóльшую часть преступлений на скульптора. Нельзя допустить, чтобы один из них смог выйти невиновным. — Пойдёмте… — приглашает следователь, но оказывается перебитый полицейским, подошедшим к студенту с чашкой заваренного чая. Удивительная картина: потенциальному соучастнику по личной просьбе приносят чай. Взгляд мистера Хаунда спотыкается о тупость местной полиции, проходится кругом по орбитам и прячется за вздохом. Тэхён же охотно следует по коридору, не упуская возможности поприветствовать знакомых: единственного сына художника знает весь город, и не благодаря его таланту. Открывая дверь и приглашая Кима жестом, следователь предвкушает интересное развитие событий перекрёстного допроса, в котором обоим придётся говорить ненавистную правду, чтобы сохранить собственную шкуру. Однако Тэхён, войдя в помещение, молча ставит перед Чонгуком чашку горячего чая и забирает стоящий напротив стул, переставляя его к скульптору. Он спланировал это с самого начала. Нарочно сделал вид, будто хочет сдаться в приватной обстановке, чтобы следователь привёл его к главному подозреваемому. Либо гений, либо убийца. Одно из чёртовых двух. — Вчера они были меньше, — замечает Тэхён, поворачивая к себе снимки гематом Чонгука. — Трещин в рёбрах не нашли? При таких ударах могли бы быть. — Не пытайтесь сказать, что вы снова подрались, — настаивает мистер Хаунд. — Наслышан о вашей дружбе до гроба: один мечтает задушить другого, какая душещипательная взаимность! Впрочем, никто не знает, где вы оба были до бара в день кончины виолончелиста, с которым у одного из вас была сексуальная связь. Задушенный смешок Чонгука звучит раскрытой очевидностью: за ними следили и всё слышали. Обвинения вновь делятся на двоих. Тэхён оборачивается к своему болезненно содрогающемуся бедствию и замечает его крайне удручительное состояние. Попытка перекусить льдом расцарапала горло и осела простудой. Чонгук становится похож на подснежник. — Есть ряд причин, по которым вы тратите время здесь, — огрызается Ким. — Давайте договоримся: моё признание в обмен на репутацию Чонгука. Внезапное движение скульптора в попытке схватить Тэхёна вызывает испуг у наблюдающих и следователя, когда прикованная цепь громким ударом бьёт по перепонкам, остановленная невозможностью дотянуться. Художник даже не попытался отодвинуться, будто предугадал реакцию Чонгука на свои слова. Он лишь переводит взгляд на израненные и натёртые наручниками запястья, а после на самого скульптора. — Пей чай, — советует Тэхён, намекая на отсутствие нужды в его мнении в этом вопросе, — остынет. Он намерен полностью обнажить Чонгука, не оставив ему ничего. Рассказать, что они делали вчера. Звон цепей тихо сыплется под стол, пока скульптор не поднимает руку с кольцами и не толкает принесённую чашку, расплёскивая содержимое на бестолково собранные улики. Никто этот накал между ними не останавливает: у подобных сцен всегда будут благодарные зрители. Потому Тэхён свободно оборачивается, хватает Чонгука за челюсть, вынуждая посмотреть на себя, и чувствует – он весь горит. — Засунь свою гордость в задницу, эгоистичный ты ублюдок, я пришёл сюда не ради тебя, — напоминает Тэхён, окуная его во вчерашние воспоминания таким же надавливанием на подбородок. — Пока ты сидишь тут, настоящий убийца всё ещё в академии. Подумай о Юнги, он там сейчас один. Упоминание студента с литературного заметно усмиряет, давит на самое больное. Единственное живое. То слабое место, которое не нашёл следователь, но всегда знал Тэхён, отпускающий Чонгука. — Будем считать, что договорились, — начинает Ким, явно куда-то торопясь. — Солнечное сплетение, колени, висок, правая сторона рёбер – это его отец. Воспитательные моменты. Потом мы выкурили последний свёрток и пошли в кабаре. Когда пойдёте проверять, вас проведут в комнату, находящуюся в распоряжении Чонгука. Там мы пробыли всю ночь в компании святой богемы и под утро разошлись: Чон высоких моральных принципов. — А вы? — уточняет следователь, понимая, что разглашение этой информации будет стоить их семьям репутации. — У меня нет моральных принципов, — подтверждает догадку Тэхён, говоря о связи с дамой и своём нахождении с ней до этого времени. Их алиби в полутора часах езды от академии. Отъезд одного из них не остался бы незамеченным. Тот факт, что главные подозреваемые могут иметь прочное грязное доказательство своего пребывания при свидетелях вне академии, заставляет перебрать прошлые гипотезы, найдя в них бреши: об ударе вилкой знали ещё несколько человек, в том числе преподаватели. Это легко могло оказаться подслушано стенами академии и передано настоящему убийце. — Мы это проверим, — заверяет мистер Хаунд, поднимаясь со стула, — вам придётся остаться здесь. — Будьте любезны, два чая, — просит Тэхён, устраиваясь удобнее, — и снимите с него наручники. — Не боитесь, что придушит? — Вам же на руку. Художнику всегда хватало наглости вести себя как хозяин в любом месте, что сейчас и вызывает измученную улыбку у Чонгука. Вы только посмотрите, следователь не против осуществить каприз гения. Если, конечно, мистер Хаунд не будет прочно убеждён в их невиновности и не сочтёт нужным сохранить неприятный факт хождения студентов в кабаре. Скандал будет громким. Поворот ключа освобождает скульптору руки, которые он так тщательно отмывал в снегу. Всё-таки это была не кровь. Если он в действительности уходил с Тэхёном в кабаре и это не очередная попытка выгородить его, создав фальшивое алиби, то есть все основания расширять личный список подозреваемых. Принесённый чай обжигает ладони, но не укорачивает время ожидания – Чонгук будто глотает стекло. Тишина в замкнутом пространстве ни одному из студентов не кажется угнетающей: они привыкли прятаться в узких стенах за заколоченными дверьми. Взрослым этого спокойствия не понять. Они не могут представить, что оказаться запертым для кого-то может быть настоящим спасением. Разве что исключением может служить лишь крышка гроба. — Хорошая работа, — внезапно произносит Тэхён, обращая на себя внимание, и сам поворачивается к Чонгуку, — та, что сейчас в кабаре. Продолжай. Если, конечно, полицейские проявят уважение и не станут трогать её. Из глубины пробивается сухой кашель, отдающий скомканной болью в рёбра, вынуждающий оставить чашку с бесполезным уже чаем и откинуться на спинку стула. Чонгук понятия не имеет, что за работа и у кого он забрал вдохновение на неё. — Ничего не помнишь, — без усилий догадывается Тэхён. — Мне напомнить, чем мы ещё были заняты вчера? — Закрой рот. Кажется, Чонгук вспомнил, как ел лёд из ведра, в котором охлаждался алкоголь. Хотел утолить жажду, и затуманенный мозг обработал это желание по-своему. Крошечные проблески воспоминаний облепляют руки раствором, который он и пытался по пути домой оттереть снегом. Изранил льдом запястья, пока втирал кристаллы в кожу. Чонгук всю ночь работал, возможно, в перерыве вернулся в академию закончить начатое. Несостыковка вылезает где-то между ножом, который вынул Юнги из его кармана, и тем фактом, что проснулся Чон в пальто их семейного водителя. Юнги явно что-то знает. Болезнь съедает время, снижает способность воспринимать действительность и месит мысли в густое тесто, которое из-за повышенной температуры тела поднимается и пытается разорвать голову изнутри. Примерно так же Сокджин говорит о своих периодах дереализации. Чонгук его теперь понимает чуточку больше: хочется раздробить себе виски пулями, чтобы вся густота изнутри вытекла. Так сходят с ума студенты к выпуску из академии. Тэхён раскладывает собранные и намокшие из-за пролитого чая данные в хронологическом порядке, почему-то меняя местами некоторые убийства. Чонгук мог бы спросить, откуда эти догадки, только в горле невовремя застревает, кажется, лихорадка. Домой идти нельзя: там добьют, а это сильно портит планы. Хриплое дыхание похоже на предсмертные попытки позвать на помощь, и Тэхён слышит. Двигается ещё ближе и ладонью давит на вспухшую голову Чонгука, заставляя того наклониться и упасть на своё плечо. Совсем без сопротивлений, прямым попаданием виска на колючий шарф. Уязвим ещё сильнее, чем вчера. Тэхён перестаёт двигаться и предоставляет редкие для скульптора часы сна, оставаясь настороже. В одиночку в частной академии выжить не удаётся, поэтому студенты сбиваются в группы, рискуя доверить свои жизни. И Тэхён, смотря на чужие браслеты, думает, что мог бы доверить свою жизнь Чонгуку. Однако этой же позиции не может разделить мистер Хаунд, убеждённый в виновности скульптора. Интуиция его ещё ни разу не подводила настолько, чтобы обвинять невиновного. По прибытии в известное кабаре этого города следователя встречает привычная расцветающая атмосфера льющегося рекой алкоголя, пёстрых танцовщиц и стекающихся в течение дня художников, писателей, драматургов и мыслителей. Здесь рождается революционное искусство. Здесь совращаются молодые умы. Здесь студент частной академии пьёт большими глотками свободу. Та самая упомянутая художником святая богема встречает следователя обворожительной улыбкой, пышными формами и броским парфюмом разврата, смешанным с выкуриваемой сигаретой. Так же пахнет от Тэхёна. И вместе с экскурсией в отдельные комнаты заведения дама подтверждает, что проснулась не так давно в компании художника, который провёл всю ночь со скульптором здесь. Приглушённый свет и джазовая музыка стирает время, превращая весь путь в лабиринт, конец которого приводит в комнату, наполненную несвойственно кабаре возвышенным. В самом центре стоит незаконченная уродливая фигура с кладезем отпечатков пальцев скульптора. Такая же разбитая, как он сам. — Здесь он работает, — подтверждает богема, кивая в сторону бесчисленного количества картин обнажённых женщин и таких же статуй. — Преимущественно приходит по ночам, бывает даже днём, редко с Тэхёном. — В каких они отношениях? — уточняет мистер Хаунд, желая поймать даму на лжи. — Никто до сих пор не понимает, — с выдохом пепел падает на прожженный ковёр и разлитое пятно раствора, ещё свежее, не затвердевшее. — У них сложные отношения: Чонгук сюда пять лет уже приходит и ни разу не говорил о Тэхёне сам. Будто он для него не существует. Ненависть скульптора заметна невооружённым глазом: в театре он сам признался, что мечтает задушить только художника. — А что Тэхён? — складывает целостную, в отличие от находящихся здесь, картину мистер Хаунд. — Тэхён же говорит о Чонгуке так, будто существует только он. Их истина не имеет облика; она желает задушить собственными руками и приходит спасать от чужих. Коснувшись стоящей посередине статуи, следователь обнаруживает тот самый незастывший раствор. Алиби некстати подтверждается и выделяется на фоне картин небольшой зарисовкой углём самого Чонгука: в эту ночь Тэхён перенёс на холст зарождение гения. — И давно Чон вступает в сексуальную связь с присутствующими дамами? — уточняет следователь, рассматривая достаточно откровенные рисунки. — Он платит нам лишь за то, чтобы увидеть в нас искусство, — с улыбкой, будто материнской, признаётся богема. — Любая женщина мечтает провести с Чонгуком ночь: он любит через скульптуры и сточенные карандаши. Вы можете наблюдать рождение действительно талантливого человека. Потушенная сигарета заканчивает недолгий разговор, забирая с собой секреты, не покидающие эту комнату. Чонгук любим здешними дамами не только за воспевание их красоты: он благодарный слушатель и безотказный компаньон для скручивания свёртков и потрошения алкоголя. Скульптор одной рукой держит сгрызённый карандаш, другой оглаживает изгибы тела, пытаясь передать ту же плавность в своих творениях. Кто-то сказал, он не чувствует формы, а потому богемы ластятся перед ним, позволяя юному творцу всё, что тот пожелает. Собранная информация помощников совпадает со всеми допросами: студентов частной академии здесь видят часто, включая прошедшую ночь. Кажется, художник в обмен на признание просил сохранить Чонгуку репутацию – он приходит в обитель разврата только ради искусства. Находящегося под созданным следователем же давлением от общества скульптора эта раскрытая правда погубит окончательно. Чонгук молчал на допросе, потому что проглатывал лёд, находясь под психоактивными веществами и в процессе работы не замечая разницы между шоколадными конфетами и ледяными кусками. Он не признался в побоях от отца, не желая выносить семейный конфликт в люди, который несомненно отразится зеркальными гематомами на левом боку. Скульптор не мог сказать, где Тэхён, и даже выдумать себе алиби, потому что ничего не помнит о прошедшей ночи. Многие знающие его готовы признать: Чонгук ведёт не самую нравственную жизнь, но он не убийца. Так же сам Чон смутно понимает, что происходит сейчас, когда перед ним открывают дверь и позволяют идти. Он не ощущает, как Тэхён тянет его за пальто, направляя ровно, пока они идут от ворот академии по дороге, не может и понять, как добрались сюда. Наверное, в качестве извинений следователь лично сопроводил невычеркнутых из списка подозреваемых, на что Ким должен был огрызнуться, что этого недостаточно. Тело Чонгука в последний раз так ломало, когда он уснул с незафиксированными переломами, а сейчас его всего лишь продержали взаперти около четырёх часов. — Тебе стоит прекратить, — советует Тэхён, пытаясь вложить в больную голову какую-то мысль. Если Чонгук сейчас попытается что-нибудь ответить, его голосовые связки треснут и раскрошатся. Вопрос, что именно прекратить, остаётся в районе решёток, цепляется за одну более-менее целую и обещает ждать своего времени. — Это была святая богема? — интересуется Тэхён, заглядывая в мутные глаза скульптора. — Она тебя любит настолько, что мне не потребовалось даже уговаривать её солгать о нашем присутствии до самого утра в кабаре. Так она была твоей первой женщиной? Провокация щекочет бледные кости замёрзших рук, вынуждая Чонгука поднять взгляд к кампусам и разочарованно заметить далёкое расположение общежития. Он мог бы снова свернуть в библиотеку и отоспаться там. Его неудачливый убийца за ним больше прийти не сможет. — Не говори, что это был мужчина, — продолжает гадать Тэхён, — тебе не подходит первый сексуальный опыт с кем-то вроде заносчивого поэта из кабаре. Ты слишком гордый, чтобы опуститься на колени первым. В висках пульсирует кровь, а лучше бы гвозди. Разговор, вроде как, нужен, чтобы Чонгук не свалился прямо здесь, но тема выбрана как всегда неудачно. Будто Тэхён пытается залезть ему в голову, пока там сплошной беспорядок и не заперты двери с секретами. — Это был Юнги, — звучит более вероятная догадка. — В пятнадцать? Нет, позже, когда святая богема научила тебя душить мораль. Юнги хоть знает, что ты его просто использовал… Предугаданная реакция на обвинение позволяет Тэхёну беспроблемно увернуться от попытки удара, сделав небольшой шаг в сторону, а после так же избежать второго. У Чонгука явно двоится в глазах, раз третий замах почти валит его в снежный покров, желающий крепко прижать скульптора к себе, только Тэхён не позволяет: подхватывает его за плечи и успевает подстроиться, чтобы поймать в свои руки. Видимо, боль от гематом окончательно притупилась болезнью, раз Чонгук, врезаясь в чужую грудь, не произносит ни звука. — Тебя всё ещё так легко спровоцировать, — улыбается Тэхён, удерживая равновесие за двоих. — Мы же оба знаем, что это был я. Всегда. Во всём. Тот, кто протянул сигарету и поджёг квадратной зажигалкой, пристрастив скульптора курить. Тот, кто привёл в кабаре и показал ту сторону искусства, которую прячет мораль. Тэхён всегда был тем, кто подталкивал Чонгука, и не всегда ради пользы, иногда ради собственного любопытства и веселья, используя выбранного не им друга как подопытного кролика. Он же научит заглядывать в свою тьму. — Это был не ты, — с трудом выдыхает Чонгук, упираясь подбородком в чужое плечо. Тэхён запускает длинные пальцы в спутанные волосы на затылке, повстречавшем множество ударов и падений, и нарочно обхватывает Чонгука за спину, не позволяя ему отодвинуться. Впереди из общежития навстречу выходит Юнги, заставая всю неоднозначность ситуации чужих объятий. С недавних пор захотелось придушить их обоих, уж слишком сильно режет глаза чужая влюблённость. Наблюдающему гению эта картина приелась, и он вносит в неё свои штрихи. Пора бы уже оправдать название их маленькой трагедии.

🕯

К середине декабря полки магазинов заметно редеют, избавляясь от противопростудных и крысиного яда. Добрая половина первых потрачена на скульптора, чья болезнь обернулась полным затишьем в академии: ни одного случайно найденного трупа вне территории кладбища. Расследование оказалось придавленным заметающим город снегом, окончательно скрывшим любые следы, и начальством, требующим направить ресурсы на более важные дела. Два изощрённых убийства в престижной частной академии не покинули её пределов, а потому и не были преданы огласке, чтобы получить общественное внимание и ещё одну попытку найти убийцу. Тэхён, столкнувшийся перед отъездом со следователем, посоветовал не сокрушаться слишком долго из-за нераскрытого дела: академия спускает подобное своим студентам просто потому, что за каждым стоит влиятельная богатая фамилия. А некоторых просто не заботит потеря отпрыска, не имеющего таланта и только спускающего семейный бюджет. Чарлз Дарвин назвал это естественным отбором. Ценителям морали и справедливости в этом обществе просто нет места. Поэтому Тэхён позаботился о том, чтобы вовремя лишить Чонгука той же морали в обществе и позволить ему здесь выжить. Но, привычно завернув в комнату скульптора, Ким начинает осознавать, что всё же он что-то упустил, раз его подопытный кролик занят тем, чем не должен. — Ты намерен найти убийцу? — через силу проговаривает Тэхён, не впуская в голос разочарование. Неприятное известие занимает стену скульптора криво прибитыми фотографиями, картой территории академии и различным отметками в виде всего, что попалось под руку. Прожженные сигаретой дыры, кажется, места с найденными трупами. Невероятно графично выделяются наброски от руки; фото с мест преступлений украсть не получилось, пришлось рисовать самому. Трупы, написанные рукой скульптора, выглядят невероятно живыми. Для вырезки обвинения из газеты даже пожертвована хорошая кисть из белки, вбитая в стену, пока сам Чон всё ещё прибит остаточной болезнью к постели. Дни беспамятства в лихорадке явно что-то перемкнули в голове Чонгука, вынудив истязать своё без того больное сознание ради ответа на очередную загадку. Чимин выдвинул гипотезу, что скульптор хочет отвести от себя подозрения или же настолько тронулся, что надеется найти кого-то, кто не был бы им. — Развернись и проваливай, — советует Чонгук, произнося это с лёгкой картавостью из-за очередной таблетки под языком. — Приятно слышать, что ты идёшь на поправку, — игнорируя гонения, Тэхён прикрывает дверь и проходит до стола, начиная собирать с него мусор, — а то неловко было слушать, как ты плачешь и умоляешь остаться. Даже острота скрипача притупилась, когда Чонгук перестал приходить в себя и дышал так тихо, что приходилось прикладываться к его груди, чтобы понять, делает ли он вдохи вообще. Могильщик с предвкушением готовил гроб. Маленькая трагедия дежурила поочереди, чтобы застать пробуждение скульптора и набить его таблетками. Или не доставить мотылькам радости простого убийства. Упавший на лицо лист вызывает громкий цок и шуршание. Чонгук резким движением снимает его с себя и видит собственные баллы. Все полугодовые долги закрыты. — Ты всё сдал за меня? — с подозрением интересуется скульптор, приподнимаясь с постели на локтях. Невероятно много в этот раз прикладывал усилий Тэхён. Часто заходил, оставлял запечатанные упаковки жаропонижающих, приносил перекус – дежурившим и крысам. Должно быть, из-за чувства вины, ведь это он снабжал Чонгука свёртками и повёл в тот вечер в кабаре, кормя его льдом и свободой. — Принёс профессорам твои бездарные работы из кабаре, — Тэхён ловит взглядом в списке подозреваемых своё имя. На первом месте. Приятно. — И как ты не переломился, — наигранно удивляется Чонгук, выбрасывая скомканный лист на пол, — даже на колени вставать не пришлось. И чем же я удостоен такой чести? Почти зажившая полуулыбка на лице скульптора всё ещё раздражает своим последствием – останется шрам. Без пощёчины следа, возможно, не осталось бы. — Мне не выгодно твоё отчисление, — признаётся Тэхён, снимая со стены карточку с зубом, найденным в кармане, и перевешивает её от Юнги к Хёнсоку. — Мне любопытно, насколько тебя хватит. — Я для тебя эксперимент? — Ты никогда не был против. Чонгук внезапно ловит себя на мысли, что разговаривает с ничтожеством. Кажется, он всё ещё бредит: Тэхён не может так просто раздавать ответы на загадки, над которыми скульптор ломает голову два десятка своей жизни. — Когда мозги встанут на место, займись выпускной работой, — советует Тэхён, оставляя лишь тот мусор, что кропотливо приколочен к стене. — Вряд ли убийца будет в восторге от твоих попыток выследить его. — Я считаю, он в восторге от зрителей, — упрямо отвечает Чонгук, рассматривая собственные наброски, — иначе для чего ему оставлять трупы на видном месте и вешать язык в библиотеке. Смерть Кибома внесла точную ясность: убийца виолончелиста и теперь уже выпускника с театрального – один и тот же человек. Одинаковый почерк изощрённости и метода медленного удушения, когда жертва задыхается в агонии. Возможно, в его список загнанных кроликов входит куда больше студентов, чем последняя пара. Открытым, как раздробленный череп Кибома, остаётся вопрос, с какой целью происходят эти убийства. Кому они посвящены. Немногие считают, дело было именно в виолончелисте и выпускнике с театрального – их убили по своим причинам. Они состояли в открытых романтических отношениях, которые общество клеймит грехом, пошлостью и психическим отклонением. Эта версия Чонгуку показалось невкусной, он её выплюнул сразу: Кибому раскроили лицо до улыбки и изрешетили вилкой, а это то, с чего начал сам Чон. Где-то среди тех сотен ударов есть один его. Тэхён после совместного допроса не выдвинул ни одной версии. Кажется, он сказал, что святая богема охотно согласилась предоставить им алиби, а это значит, никто из них не знает, где был другой. Снова. Юнги говорит, что затишье в академии вовсе не из-за болезни Чонгука: художник потерял своего зрителя, а потому продолжать совершать убийства для него кажется скучным. — Я думаю, что это ты, — Чонгук задирает голову, приковывая к себе взгляд Кима. — Ты хочешь думать, что это не Юнги. В личном списке подозреваемых всего лишь три имени, и только одно вырезано на стенках сердца, ведь про удар вилкой знали немногие. Чонгук рассказал об этом лично только Юнги и случайно Тэхёну. Одному из них есть за что отомстить тому, кто пытался убить скульптора в библиотеке. Возможно, двоим. А если оставить расширенную версию – троим, ведь это мог быть и сам Чон. О Кибоме узнало слишком много наблюдателей, когда тот совершил неосторожную ошибку на потоковом занятии. — Если идти за убийцей, есть вероятность попадания в капкан, поставленный для него, — предупреждает Тэхён, наклоняясь к Чонгуку. — Не ведись так просто. Почти их любимая поза, в которой умирают и покоряют. Никто не отводит взгляда, не позволяет себе сдаться так просто тому, кого хочется задушить. У Чонгука свои причины, у Тэхёна – экспериментальные. Возможно, гений считает своей выпускной работой самого бездарного кролика и намерен запачкать его во тьме, после предоставив профессорам. Отличная гипотеза. Она оправдывает спрятанные для скульптора свёртки, подброшенный зуб и убийства – всё для Чонгука. — Не поведусь, — обещает Чон, хватая художника за ворот и заставляя приблизиться к себе, — я докажу, что это был ты. — Только не пускай себе пулю в висок от безысходности, когда посмотришь убийце в глаза. Чужое присутствие режет противным скрипом дверных петель, вынуждая Тэхёна оторвать взгляд первым и безразлично посмотреть на писателя, явившегося достаточно поздно. Растерянный вид Юнги, небрежно натянутые вещи и пара царапин на голых руках говорят о плохом сне и пропущенном утре. Становится очевидным: эту уникальную доску мусора, которую называли расследованием, Чонгук составлял с ним. Глаза Юнги похожи на пуговицы. Крошечные, кукольные, совершенно без жажды крови и охоты, слегка уставшие от этого общества и заплывшие чернотой прочитанных чернил в книгах. Смотря в них, Чонгуку не хочется пускать себе пулю в висок от безысходности: если убийцей окажется единственный родной ему человек, он не сможет его сдать полиции. — Осторожнее с поисками, — вместо удачи желает Тэхён, — иногда лучше не вскрывать то, что давно похоронено. Иначе есть риск оказаться втянутым в чужую пищевую цепочку. Кто-то вскрыл голову Давида и забрал зубы, втянул Чонгука в какую-то загадку, ответ на которую может стоить не одной жизни. Его опережают, с ним играют: подбрасывают улики и трупы. Юнги любезно отходит от дверного проёма, пропуская художника в коридор, и громко захлопывает за ним дверь. Показательная ревность, наконец, бросается в чонгуковы дупла глаз, копится и оседает пока ещё непонятым смыслом. Видимо, полугодовой отчёт обострил не только ненависть Чимина к скульптору, но и писателя к Тэхёну. — Странно, что следователь так прицепился именно к тебе, — рычит Юнги, приближаясь к стене с расследованием, — из вас двоих кровь в жилах стынет от Тэхёна с его нарциссической одержимостью контроля. Он аккуратен, расчётлив и достаточно гениален, чтобы оставаться непойманным убийцей. Чонгук перекатывает плоскую размякшую таблетку под языком, игнорируя засевшие слова Тэхёна, и смотрит, как писатель перевешивает обратно карточку с зубами от Хёнсока к себе. Юнги считает, это его зубы, тогда как Тэхён уверен, что они принадлежат пропавшему без вести Хёнсоку. Художник тоже там был и ждал, когда убийца вернётся за трофеем. Возможно, он увидел куда больше. — Что он там про дно говорил? — уточняет Юнги, пряча глаза за щелями век. — У нас, чёрт возьми, серийный убийца, а он хочет использовать убийства, чтобы поиграть с тобой! Его даже не тронул труп виолончелиста, ничерта не задел… — Нам стоит сходить к озеру. Оборванная мысль вынуждает Юнги обернуться и положить ладонь на лоб под кудрявые волосы в надежде найти не покинувшую скульптора лихорадку. Чонгук идёт на поправку, а ясность сознания, по всей видимости, значительно отстаёт. Тэхён сказал не вскрывать то, что давно похоронено, а единственное, что может приблизить их к разгадке, должно быть на дне озера. Или рядом, кем-то случайно найденными останками. — Дурная идея, — с опасением проговаривает Юнги, подозревая, кого Чонгук намерен там найти. На первом курсе им рассказывали о ритуалах с русалочьими слезами, как студенты периодически вели охоту и никогда с неё не возвращались. Ходили слухи, что русалки утаскивали тех на дно и сжирали заживо. Сторож над первокурсниками потешался и уверял, что те пропавшие студенты просто сбегали, не могли выжить в академии, вот и умертвляли себя, чтобы избавиться от родительских оков. Этот же сторож был найден с перегрызенной глоткой: русалки напомнили о своём существовании. — Значит, идём, — поднимается с постели Чонгук, начиная заполнять свои карманы оберегами от русалок, и в завершение забирает оставленную гением зажигалку. — Надо успеть до того, как стемнеет. Чтобы случайно не накормить легенду истиной. Старое озеро уже столетие недвижимо лежит на окраине города, прямо за территорией академии. К нему ведут тропа облысевшего леса и затхлый запах разложения – старость красит его по-своему. Озеро уже давно в процессе превращения в болото, а потому является ещё одним отличным местом захоронения. Там Чонгук клялся утопить Хёнсока. С появлением чьих-то зубов пришло время проверить, держит ли скульптор своё слово. Улица встречает Чонгука неприятными обрывками воспоминаний своего последнего возвращения домой и ударом внезапно открытой двери, разбивающей ему нос. Зима всё ещё пытается вкусить его крови. — Чёрт, прости, — лепечет Хосок, пытаясь придать голосу что-то отдалённо похожее на сожаление, — спутал тебя с… неважно. — Ничего, — заверяет Чонгук, находя рукой вертикальную опору для попытки сохранить равновесие, — меня давно никто не бил, почти забыл это приятное ощущение. Ложь приветствуется всегда ложью. Юнги держит взгляд на Хосоке и даже не пытается поверить в наивные слова: ни с кем он Чонгука не спутал. Заблудшая душа постепенно включается в борьбу за выживание, ведя пассивную охоту на скульптора. Его имени нет в списке подозреваемых у Чонгука, он не видит в Хосоке убийцу, в отличие от Юнги, убеждённого в обратном. Маленькая трагедия дала трещину, написанную шрамом на лице скульптора. Эти убийства заставили их подозревать друг друга, раскроив между ними доверие. — Идёте трупы искать? — интересуется Хосок, подхватывая Чонгука под руку. — Я с вами! Принесу Шекспиру мертвецкие волосы и свежевыдавленные глаза, может, тогда он возьмёт меня в пару на выпускной проект. От Хосока пахнет пепелищем и сытостью – его последнее место пребывания напечатается в утренней газете. Многих преследовал вопрос, как заблудшей душе удавалось оставаться незамеченным при поджогах, за которыми он так любит наблюдать, и Чонгук узнал ответ совсем недавно. Лучшая маскировка – её отсутствие. Хосок остаётся стоять среди собравшейся на зрелище толпы, прячась на виду у всех. Чонгук подозревает, что какой-то кролик в их клетке-академии тоже подсадной. Убивает и прячется у всех на глазах. Хосок подхватывает шатающегося скульптора под локоть, как ведут преступников к виселице, и рассказывает последние собранные слухи академии. Чонгука крепко заклеймили убийцей; его однокурсники перестали собираться в одной аудитории в надежде избежать мести за все те гвозди, которые они заколачивали в Чона на протяжении всей учёбы. Его не признавали творцом, прятали инструменты и всегда выбирали жертвой Палача. Сейчас они избегают всяких встреч, чтобы не оказаться залитыми заживо раскалённым воском. Чонгук одной рукой наполняет свой карман сплетнями, в другой укладывает пойманную ладонь Юнги. Совсем холодная. Остатки лихорадки норовятся обогреть, остатки разума – не потерять. Хосок лепечет что-то о посещённых им лекциях по психологии, новых прорывах в криминалистике, каких-то портретах и встрече со следователем. Интереса это не вызывает; мистер Хаунд, видимо, настолько отчаялся, что ищет улики на стороне, пытаясь приписать скульптору психическое отклонение. Хосок любезно подсказал, где искать, подбросив следователю книгу с закладкой на клептомании. Лучше бы подбросил потерянный язык виолончелиста или орудие убийства. — Пахнет свежестью, — расстраивается Хосок, набирая в лёгкие влажность старого озера. — Кого здесь искать? Никто в последние недели не исчезал. Брошенный в Чонгука намёк рикошетит в размякшую береговую грязь, сливаясь с ней в единое целое. Сокджин, имеющий больную любовь к мертвецам, говорит, что все они рано или поздно станут грязью, и стоит постепенно привыкать уже сейчас. Поэтому, наверное, мистер Бутчер вытирает о скульптора свои туфли. Грязь должна быть с грязью. — Русалок, — Чонгук достаёт из кармана сигарету, убирая ту за ухо, — спросим, не завалялся ли у них на дне скелет без зубов. — Понял, — принимает ориентиры Хосок. — Разделимся, — внезапно настаивает Юнги, — так быстрее всё обойдём. Искристые подозрения писателя осыпаются игольчатым снегом под ноги, сливаясь с первыми попытками зимы сковать озеро и скрыть подо льдом все улики. Через месяц можно будет выходить на ежегодные испытания – пересечение озера по короткому пути в кабаре в попытке не попасть в кем-то любезно вырезанную прорубь. — Ты подозреваешь его? — спрашивает Чонгук, смотря в спину уходящего Хосока. — У него же нет мотива для убийств. — А у тебя? — злится Юнги, не желая мириться с тем фактом, что Чон приписывает себя к своему же списку. — Я бы понял, если бы пропажа Хёнсока оказалась не случайностью, но не все остальные убийства. Тебе тоже незачем их убивать. Чонгук поворачивается к писателю, подмечая, как идеально вписывается его бледность в окружающий их пейзаж. Могилы Юнги не подходят, слишком яркий контраст с кроваво-чёрной землёй. Серость болота, блеклость крадущегося тумана и блестящая чешуя отлично сочетаются с прозрачной кожей и выцветшими волосами. Если бросить писателя в озеро, русалки могут принять его за своего, холоднокровного. Кажется, Чонгук упускает ту часть признания, в которой Юнги говорит, что простил бы ему убийство Хёнсока. Предсказуемо, сказал бы Тэхён, не удивившись подобным обстоятельствам, при которых писатель ищет останки без вести пропавшего вовсе не для передачи их родителям, лишившимся обоих детей. Те до сих пор считают, что Чонсок всё ещё учится в академии, отрицая его самоубийство. — Просто представь, — настаивает Юнги, перешагивая через тошнотворное месиво останков, выкинутых на берег, — Хосок сказал, что будь убийцей, создал бы такую маску, чтобы никто даже не смог подумать, что это он. И добился этого, выставив себя всего лишь поджигателем. А то, что он тоже часто пропадает, никого не смущает? — Тогда как он узнал, что напавшим в библиотеке был Кибом? Я сказал об этом только… Тэхёну. Галлюцинации, которой он не был: в тот вечер они были вместе, в его комнате, на его постели. За решётками в груди внезапно становится шумно. Почти забылось из-за лихорадки, но осталось отпечатком на фото в личном деле Чонгука. След на шее вовсе не от пищевой цепочки. — Кибом совершил ошибку тогда в аудитории, — напоминает Юнги, распинывая камушки с пути. — Только слепой не заметил бы, на кого пялился Тэхён, когда ты ушёл. Писатель нарисовал невидимую неровную прямую по взгляду гения и нашёл неудачливого убийцу с театрального, ломающего карандаш в надежде сломать вместо него скульптору кости. Не успел. Список подозреваемых почти теряет одно имя: Чимин тот самый слепой, который мог бы не увидеть, что происходит на задних рядах. Значит, Тэхён узнал ещё до того, как Чонгук сказал ему об этом лично. Тэхён и ещё несколько студентов, включающих в себя точно Сокджина и… — Юнги. Русалки цепляются за шнурки, вынуждая Чонгука остановиться и почувствовать неприятный холодок от произнесённого имени. Лучше бы это был озноб, чем интуиция, видимо, не до конца убитая на втором курсе неудачной попыткой сбросить скульптора в колодец. Кто-то усердно пытался избавить его от умения видеть ловушки и чувствовать убийц. — Тот нож, который ты достал из моего кармана, — Чонгук неосознанно проверяет его наличие, не находит. — Как ты узнал? — Я не знал, — признаётся Юнги, через сжатые зубы проговаривая: — Хосок сказал достать его. От заблудшей души пахнет пепелищем и чужими духами. Он примеряет на студентов заболевания, выскабливает из щелей полов секреты и прячется среди толпы. — Когда следователь вывел нас, Хосок сказал, что у тебя могут оказаться в карманах улики, о которых ты даже не вспомнишь, — рассказывает Юнги, переминая замерзающие пальцы. — Он же постоянно читает новые книги, чтобы твою клептоманию доказать, поэтому и сказал проверить карманы. Хосок знал о ноже. Возможно, случайно угадал, сложив пазл из приобретённых знаний. Или убийца сам подложил улики, чтобы остаться и любоваться своим творением. Всё ещё одно из двух. — Куда ты спрятал нож? — Отнёс в столовую, на кухню, — Юнги поспешил, ведь в тот момент он хотел спасти Чонгука, а спас не того. — На нём уже сотня отпечатков, убийцу не найдут. Язык виолончелиста тоже не найдут, время упущено. Он появился лишь раз в нужном месте – все давно знали, где спал скульптор. Эта улика предназначалась для него, а Кибом испортил чужие планы. Или Чонгук преподнёс себе подарок и не успел им насладиться. Очередная попытка закидать русалок камнями заканчивается внезапным треском. Так стучит голова о камень и трескается череп, знакомый звук. Юнги останавливается, всматриваясь в уложенную декабрём сухую траву и любовно припорошённую снегом для сокрытия загадок, и присаживается, обнаруживая неце́льные кусочки ответов. — Чонгук… Кажется, Чон только что видел, как покрылась рябью гладь воды; русалки поспешили скрыться на дно. Должно быть, там ещё осталось много места, потому как, оборачиваясь, скульптор видит то, что в глубине своей провальной души надеялся не найти. Старое озеро показывает свою седину: из береговых кустов на студентов смотрят пустые глазницы голого черепа. Чонгук перехватывает руку Юнги за запястье, не позволяя ему коснуться режущей листьями травы, и сам раздирает попытки озера скрыть прошлое, освобождая мучающую их пять лет загадку. У черепа нет зубов. — Это может быть совпадением, — отрицает Юнги, не находя среди других костей, разбросанных рядом, ничего похожего на зубы. — Это не он… Чонгук смотрит прошлому в лицо, тому, что от него осталось, и понимает, что все эти годы ходил по склепу льда, скрывающему в себе первое убийство. Хёнсок долго ждал, чтобы выбраться на берег; ещё пять лет назад эту землю покрывала вода. Его и правда утопили. Приступ тошноты щекотит горло, паника бьёт в лёгкие затхлым запахом: внутри черепа разлагается неудачно спрятавшаяся полёвка. Бледно-жёлтые кости хаотично разбросаны временем, бережно прикрыты растительными остатками и не растасканы русалками. Они чужие сувениры не трогают. Возможно, кто-то нашёл Хёнсока раньше них и решил заполнить провалы в памяти скульптора, оставив скелет для кульминации. Чонгук чуть не посоветовал следователю проверить озеро. — Мы должны избавиться от этого, — твёрдо говорит Юнги, заставляя оторвать взгляд от утопленного и посмотреть на него. — Давай выбросим кости в озеро. — О чём ты… Чонгук ощущает холод на своих щеках от обхвативших его ладоней и щекотку собственных слёз. Его будущее сейчас лежит перед ним костями Хёнсока. Если их обнаружит следователь, Чон отправится к таким же отмороженным ублюдкам на время расследования и пойдёт на дно вместо этого скелета. — Скажи, что это не ты, — умоляет Юнги, пытаясь найти в глубине глаз хоть намёк на признание. — Чонгук, пожалуйста! Как ты можешь не помнить, где ты был в тот день?! Нет никаких доказательств, что это он. Нет никаких доказательств, что это кто-то другой. Из его памяти стёрто слишком много дней. Академия перестала кормить Чонгука парным молоком на первом курсе, и на втором его начала поить алкоголем святая богема. На третьем отец пытался выбить из него желание жить, а получилось выбить лишь несколько дней жизни. Его травили крысиным ядом, бессонницы сводили с ума, преследующие студентов лихорадки пожирали целые недели, и профессора высасывали душу, намереваясь оставить лишь оболочку. А потом Ницше предложил приходить по ночам в библиотеку и слушать истории тысячи мертвецов. Юнги отрицательно мотает головой, разгоняя тяжёлую взвесь тишины, и проводит поглаживающими движениями по скулам, пытаясь стереть с его лица осознание причастности. — Неважно, слышишь? — шепчет Юнги, забирая всю бледность Чонгука обратно себе. — Ты это или нет, мы сейчас выбросим эти кости в озеро и никогда не расскажем об этом. Найдём того, кто пытается тебя подставить, и… — Заставим его замолчать? — ровно спрашивает Чонгук, касаясь чужих ладоней и убирая их от своего лица. — Тоже утопим? Ты пойдёшь на убийство ради меня? Чонгук надеется, что Юнги не станет надевать второе кольцо оков на своё хрупкое запястье, потому что его самого уже не спасти. Он вязнет в чьей-то охоте так же, как озеро стареет до болота, утягивая за собой всё окружающее его. Чонгук должен пойти ко дну один. Юнги же готов умереть ради него. Вобрав в лёгкие неопределённость их будущего, Чонгук расправляет плечи и начинает снимать с себя пальто в намерении не позволить давно похороненному прошлому сломать им жизнь. Они выживали эти годы не для того, чтобы чьи-то кости утянули их за собой. — Ты что делаешь… — Собери камни, — перебивает Чон, вырывая скованную льдинками траву с корнями, чтобы достать кости, — мы утопим его. Чтобы ответ на эту загадку так и оставался без вести пропавшим. Клацанье от ударов костей созвучно со стучащими зубами от озноба, накрывающего Чонгука новой волной. Зима пытается укрыть его пришедшим снегопадом, катится снежинками по спиралям волос и норовит забраться под ворот свитера. Чон зарывается пальцами в толщу грязи, вытаскивает мелкие кости, чтобы не нашли ни одного повода начать поиски, и складывает на разложенное пальто, в карманы которого Юнги накладывает камни. Список подозреваемых убийц сужается от сотни студентов их потока до маленькой трагедии, потому как единственным, кто знал про выбитые зубы Хёнсоком, кроме них, был лишь его брат Чонсок. Если тот до своего самоубийства никому не успел рассказать, значит, остаются лишь те, кто слышал об этом лично. Нашёлся мотив для подставного самоубийства Чонсока. Пара больших камней катится по рукавам, которые после Чонгук связывает, скрывая улики за плотной тканью, снимает с себя ремень и собственноручно душит загадку, не оставляя шанса глотнуть ей воздуха. Он поднимается, бегло осматривая поверхность, и разворачивается, смотря на ровную гладь озера. Сейчас он лично проверит легенду о русалках. — Подержи. Чонгук отдаёт писателю заложенную за ухо отсыревшую сигарету и ещё раз осматривается на наличие свидетелей. Перед ним стоит лишь Юнги, такой же напуганный до смерти. Та, должно быть, в восторге от того, что творят её любимые зрители. Первый шаг в воду ощущается неприятно скользящей зыбкостью и ледяной хваткой за промокающие ноги. Пологий берег зовёт в свою глубину, не позволяя Чонгуку бросить дело на полпути: через те же пять лет и эта местность может явить свету их преступление. Кто-то начинает кусать за колени, а рябь на воде не позволяет рассмотреть, что находится под ногами. — Чонгук, остановись, — просит Юнги, закусывая губу от единственного опасения, которое им может всё испортить. — Ты не умеешь плавать! Бросай там! Дрожь из тела подхватывается волнами, пытающимися забраться выше бёдер скульптора, который оборачивается, чтобы удостовериться, что зашёл достаточно далеко. Они зашли достаточно далеко, чтобы найти преследующего его охотника и пойти на ещё одно убийство. Необходимо ещё дальше. В самую тьму. Чонгук делает ещё шаг, вспоминая, что оставил зажигалку в кармане пальто. Вещественное доказательство его обладателя. Под ногами ощущается что-то достаточно склизкое, вынуждающее остановиться и замереть в попытке удержать равновесие. Волны толкают вперёд или кто-то под ними. Подошва резко соскальзывает, и он падает, скрываясь полностью под поверхностью воды. — Чонгук! Старое озеро медленно успокаивается и полностью затихает, устраиваясь удобнее для долго зимнего сна подо льдом. Русалки приняли плату за сокрытие загадки на своём дне.