Дорога до солнца

Несмотря на усталость, перед сном Оронту трудно отделаться от странных, непрактичных размышлений — наверное, свобода с отвычки все-таки неизбежно сбивает с толку. А еще причиной, разумеется, становится золотистая макушка, чей обладатель пытается одновременно устроиться спать как можно ближе к костру и не свалиться в огонь. Получается, надо сказать, пока не очень. Вальтер, безусловно, слабее любого из них остальных. Куда как более неприспособленный и неумелый во всем, что не связано с богослужебными книжками и прочими храмовыми причинадалами. Поначалу Оронт и вовсе считал назойливого мидландца, с его проповедями о всеобщем счастье и утомительным миролюбием откровенным дурачком — безвольным ущербным созданием. Однако столкновение «пришибленного» с комендантом крепости, едва не стоившее Вальтеру жизни, зато, несомненно, подарившее ее Оронту заставляет того изменить мнение. Далеко не только из благодарности, о нет. Просто уж смелость-то Оронт может отличить от совсем другого явления — нездорового отсутствия страха в принципе. Вальтер, как ни странно, прекрасно понимает чего могут стоить его убеждения — и все-таки на попятную не идет. А такое Оронт привык как минимум уважать. Что, впрочем, не мешает ему в очень крепких выражениях клясть приверженного (весьма еретическим) идеалам милосердия служителя Троих всякий раз, когда тот ставит под угрозу не только собственную шкуру, но и общий план. И тому вполне имеются веские основания: возможно, если бы Вальтер не лез под руку в самый неподходящий момент и не путался в собственных ногах, они покинули бы негостеприимную (и теперь лежащую в руинах) Тхагирью Глотку куда проще. Возможно, Руперт бы обошелся тогда без стрелы в плечо, сам Оронт — без распоротого бока, а Дарха бы прикончила своего бывшего хозяина куда тише и ловчее. Вполне вероятно, что все бы было именно так. Однако чем больше Оронт думает об этом, тем сильнее склоняется к мысли, что без Вальтера все сложилось с точностью да наоборот: никто из них попросту не пришел бы к тому, чтобы объединить усилия с другими. И скорее всего — не дожил бы до дня своей, пусть даже все еще зыбкой и непрочной, свободы. Каждый из них — воин, охотник или убийца. Каждый — неплохое орудие (и оружие), способное сделать (и выдержать) очень многое. В них всех довольно и силы, и отточенной выучки, и воли к жизни. Вальтер рядом с ними на первый взгляд кажется беспомощным, как младенец, бесполезным довеском. И все же Оронт знает одно: если ему все же придется вернуться домой, остается надеяться, что там еще найдутся не только такие, как он сам. Еще — и те, кто способен не только драться и выживать, а напоминать сомневающимся (или отчаявшимся) ради чего это стоит делать. Видеть не только нынешний день, но и тот будущий, свет которого сделает далеким и тусклым воспоминанием нынешнюю тьму. Это все звучит сейчас в его голове вроде бы размыто и так не к месту пафосно — но всякий раз ощущается так четко и безусловно рядом с Вальтером. Так ярко, что Оронту больше в голову не приходит назвать это не важным. И он уверен, что Руперт чувствует нечто похожее — недаром с его лица постепенно исчезает, словно смывается весенними дождями и водой лесных ручьев, то загнанное выражение, которое не сходило с него в крепости. С Дархой все сложнее. Кто из людей вообще может с уверенностью сказать, что понимает альва?.. Вот только и она не кажется похожей на прежнее жуткое исчадие Бездны. Стоит признать: все они трое неплохо усвоили то, что вывалил на их долю окружающий мир, научились приспосабливаться к нему и бороться с его желанием их уничтожить. Но только Вальтеру удалось создать — даже если только в их разуме — в этом земном рукотворном аду новый, и это действительно позволило им не потеряться и не потерять себя. А уж защитить созданное они постараются изо всех сил. Во всяком случае, Оронт никому не собирался уступать этого права, да и не думал, что остальные тут подведут — не после всего, что уже пережили. Но как все же страшно думать о том, что защищать могло оказаться и нечего… Впрочем, это уже начинались те самые бесплодные умствования, которые Оронт не склонен прощать себе ни прежде, ни теперь. Встряхнувшись, он поднимается со своего места у костра и в два шага преодолевает расстояние до удивленно уставившегося на него Вальтера. — Надоело гадать, быстрее превратишься в ледышку или в жаркое, — усмехается он, притягивая злосчастного (и весьма смущенного) служителя Троих к себе. — Надеюсь, вдвоем мы околеем с меньшей вероятностью.