Снег.

Время уже совсем позднее, солнце давно село, небо затянулось мутным, потрескавшимся льдом; холодная луна, словно чудовище, выглядывала из-под облаков-трещин. На улицах горят фонари. Свет вылавливает кружащиеся хлопья снега, являя их всем прохожим, которые этого и не замечают. А Вова замечает. Ему делать больше-то и нечего. Телефон сел час назад, и время не узнать, и музыку не послушать. Остаётся только смотреть вдаль, наблюдать за каждой снежинкой, чтобы не уснуть. Пальцы давно окоченели, почти не разгибаются, начиная, от подушечек, заканчивая запястьем — все красное. Нос тоже уже красный, как его не прячь в ворот куртки. Про щеки и говорить нечего — их будто и вовсе нет. Почему бы не пойти домой? Вот он, через дорогу. Не хочется. Подъезд полностью прокурен, дышать почти невозможно, да и встретить кого-нибудь можно, кому за длинные волосы пояснять придётся. Сейчас вообще не до этого. И что говорить про воздух, когда в подъезде уж точно не теплее, чем на улице. Разве что ветра нет. Домой тоже не пойдёшь. На дворе праздники, матери на работу не надо. Вот она и запила. А запойно пьяная мать не лучше отца-героинщика. Там тоже постоянные крики, летящая мебель, ругань и драки. Во все это лезть снова не хочется. Ведь ладно, если бы одна пила — такое тоже было, сразу после смерти отца мать ушла в запой, — то все было бы тихо-мирно. Выпьет, придёт, поругается, да спать ляжет. С компанией уже не так прозаично. Начинается все дружелюбно:»праздники, наконец-то собрались, давайте по рюмочке, за здоровье!». Этих прелюдий Володя насмотрелся. Вот потом, после первой бутылки, лучше всего бежать. Иначе — карнавал из человеческой жестокости. Начнут ругаться между собой, подерутся ещё, потом обратно сядут. И все по кругу. Ни дай Бог ты выйдешь из комнаты — эти звери, хрюкая и ревя, накинутся, обглодают, всю кровь выпьют. Все начнётся с длинных девчачьих волос, рваной футболки, грязной майки, а закончится оскорблениями, обвинениями в неблагодарности, убеждениями, что все это из-за него, сравнениями с отцом. А если скажешь что-то в ответ, тебе сначала нахамят, мол, молоко на губах не обсохло, а после предложат силой помериться. Обычно это заканчивается тасканием за волосы или за ухо, подзатыльником, после которого мозги трясутся, и толчком в спину, чтобы поскорее в комнату убрался. Поэтому-то лучше на улице час-другой перекочевать, нежели в комнате отсиживаться, вздрагивая от каждого шума. А снег всё идёт и идёт. Ему плевать, где идти, куда он падает. Все равно, в каком он мире, какой человек только что прошёл — снежинка все равно приляжет на след, укроя землю. Хлопья кружатся в только только для них придуманном ритме, их движения уловимы, но непостижимы. Ветер крепчает, теперь только что вдохновлявшие снежинки хлещут по лицу, каждым движением вызывая пожар на щеках. Тело давно бьёт озноб, может, и температура поднялась. Нужно бы подвигаться, чтобы не умереть от переохлаждения. Да куда? В магазинах стоять, отогреваться? Зачем, если потом все равно на улицу выгонят, а там ещё больше замерзнешь. Просто бродить бесцельно — тоже окоченеешь. Идти к кому-то также дохлый номер, ведь праздники, все либо уехали к родственникам, либо сидят и празднуют с семьёй. Вова вообще не влезает на их фамильный портрет. Остался один вариант, тлеющий на глазах, как старый уголёк — Женя. Он его принимал при любой возможности, даже с родителями ссор не боялся; всегда пустит, обогреет, накормит. Отчего же тлеет — он тоже мог уехать. Причём, не в соседнюю деревню, а в Москву, ведь у него там родственники какие-то. Ладно, на месте все равно оставаться нельзя. До двенадцати продержаться точно надо, к тому времени некоторые могут уснуть или хотя бы подуспокоиться. Медленно, аккуратно Володя встаёт с промерзлой качели, также неторопливо перебирает отмороженными ногами, стараясь дыханием отогреть пальцы, что получается крайне плохо. Парень доходит до Дома Культуры, на котором красным сияет время и дата:«22.02 / 23:35». Ждать осталось не так долго. Хотя думать о том, что действительно придётся ждать решительно не хотелось. Теплилась надежда, что одноклассник все же не уехал, все же ждёт его, волнуется. Тело понемногу оттаивает, двигаться становится всё легче. Стелла, памятник героям войны, светофор, вывески старых магазинов. С каждым шагом грудь пылала волнением ярче, обжигая. Вроде, головой понимаешь, что надеяться не стоит, а сердцу это никак не скажешь. Оно лишь посмеётся в лицо, наматывая очередную макаронину на ухо о том, что тебя ждут, тебя любят, о тебе помнят. Наконец Октябрьская улица, осталось только завернуть за угол, пройти к третьему подъезду, который без вывески с номерами квартир, и посмотреть наверх, на четвёртый этаж. Темнота. Может, в домофон позвонить надо. Они собрались на кухне, вот Женя в комнате свет и выключил. Противные гудки непозволительной долго бьют по ушам. Не слышат? В ход идёт тяжёлая артиллерия — снежок в окно. Пальцам холод уже не страшен, их главное потом разогнуть. Кое-как собрав комок, Володя целиться прямо в окно — попал. Но никто не выходит, никакого движения внутри не заметно. Кричать бессмысленно, да и он не сможет. Последняя надежда. Володя оглядывается вокруг в поисках их серенькой «субару» с чёрными дисками. И вновь ничего. В голове пробегает мысль:«я же знал, на что вообще надеялся?», но все равно внутри разрастается всепоглощающая печаль. Никому он не нужен. Прямо как этот снег, летящий прямо ему в лицо, бьющий по щекам и лбу, падающий на асфальт в желании, чтобы его растоптали. И Вова хочет, чтобы его растоптали, чтобы ничего от него не оставили, чтобы мозг с этими идиотскими чувствами раздавили. Снежинки кружатся без цели, как им скажет ветер, Вова идёт без пути, куда забредёт, куда выведут следы других прохожих; на снег никто внимания не обращает, Вова никому не нужен, что умри он — ничего. Никакой романтики в снежном танце, никакой романтики в жизни. Что человек, что мельчайшая снежинка — никому дела нет, как они живут, куда они идут, что будет через секунду. Володя вновь сидит на качели, вновь смотрит на снег, на его безумно печальный танец под светом фонаря. Вновь пальцы коченеют, ресницы покрываются инеем, а нос прячется в мокром вороте куртки. Снежинки падают и растворяются, как и слезы, летящие на куртку, что только больше морозят щёки.