Страсть и кровь: Путь во тьму

Гостеприимно распахнутые створки высокого окна впускают в залу нежные порывы ветра, и завесь белоснежного шёлка подрагивает, словно только и ждёт возможности начать танец. Астарион ощущает нетерпеливое покалывание на кончиках пальцев, делает ещё один глоток воздуха, наполненного сладковатыми, даже смрадными, но такими живыми запахами города и, наконец, позволяет рукам заскользить по отполированным до прохладной гладкости клавишам. Лунный свет молоком льётся на рояль и стелется поверх бледных пальцев. Они ласкают инструмент, подчиняют своей воле и тянут из его недр нить звуков. Плотно сотканная мелодия заботливо обволакивает и остро пронзает, зарождает где-то глубоко под рёбрами приятную щекотку и тут же ускользает сквозь окно в ночь, на залитые синим мраком и трепещущие сотней огней улицы Врат Балдура. Стройную вязь нот прорезает скрип дверных петель, и в музыку вплетаются мягкие шаги босых ступней по лакированному полу. Заманчивые, они приближаются, дополняют мелодию, звучат её верхним аккордом и заставляют напрячься в предвкушении… Обжигающе горячие руки обвивают ему грудь. — Люблю слушать, как ты играешь, — шепчет Тиана, наверняка намеренно задевая губами кромку уха. Её запах — живой и дикий — дурманит, забивает ноздри и теплом течёт по горлу. Астарион с улыбкой следит за шероховатыми пальцами, хулигански скользящими по его прессу. Он ощущает, как нарастает биение сердца в прижатой к его спине груди, аппетитной пульсацией отдаваясь в сосудах тонких рук. Мелодия обиженно обрывается, а Тиана заливисто смеётся, оказавшись в его порывистых объятиях. Он вжимается губами в полыхающую жизнью кожу, смакует на языке её дразнящий вкус с нотками хвои. Тиана покорно отдаётся ласкам — льнёт к нему, щедро делясь своим огнём, и доверчиво подставляет хрупкое горло, на котором до сих пор кривым зигзагом алеет шрам от укуса. Астарион выцеловывает его, каждым касанием обещая, что больше не причинит ей боли. Больше никогда. Он сильнее сжимает объятия, и каждый выдавленный из её груди стон раздувает бушующую в нём страсть. — Милый, нам пора. Уже время ужина, — вдруг нежно зовёт её голос. — Я хочу только тебя, — выдыхает Астарион между хаотичными поцелуями. — Знаю, но не сейчас. Ты сам говорил, что хозяина нельзя заставлять ждать. Мерзкое слово обжигает слух калёным железом, заставляет Астариона замереть и с непониманием смотреть в по-прежнему тепло улыбающиеся ему зелёные глаза. Тиана трогательно, едва ощутимо касается его губ и легко выскальзывает из объятий. Астарион растерянно принимает протянутую руку и, следуя странной тяге, ведёт эльфийку к огромному столу в центре комнаты. Каждый шаг требует всё больше усилий — тело немеет от нарастающей тревоги. Едва Тиана касается массивной столешницы, как вдруг оказывается лежащей на тёмно-вишнёвой древесине, ярко подчеркивающей линии её обнажённого тела. Наполненный нежностью взгляд и жест, словно приглашающий к трапезе, заставляют Астариона отшатнуться от её неестественной покорности. Но прежде, чем он успевает озвучить хоть один из роящихся в голове вопросов, жёсткая хватка сдавливает ему нутро, натягивает все жилы и приказывает замереть на месте. Знакомое до скрежета в черепе, до пронзительной боли в каждом суставе чувство бессилия давит из груди жалкий стон страха. «Нет. Нет! Только не снова!» — Я вижу, в этот раз ты постарался на славу, мальчик мой. Ледяной голос пронзает плоть Астариона иглами, выламывает пальцы и нестерпимо жжёт в брюхе. Очертания выступающего из темноты высокого силуэта режут сухие глаза. До ужаса знакомые линии остро высеченного лица и улыбка, сочащаяся жестокостью. «Нет! Этого не может быть. Он больше не может…» — Прекрасный ужин, — сладко тянет Касадор, и кончики его пальцев касаются Тианы: следуют вверх от колена, через острую косточку бедра, по ложбинке между грудями, едва задерживаются на выпуклости клейма, а затем обвивают её тонкую шею. «Только не она! Только не так!» Вопли страха и хриплой ярости остаются заточёнными где-то внутри, в глубине онемевшего горла. — В благодарность, ты можешь остаться и посмотреть, — ласково улыбаются бескровные губы. — Ты всегда приводишь самое сладкое мясо. Касадор приподнимает затылок Тианы, продолжающей преданно смотреть на Астариона. «Не её! Нет! Нет! Только не её!» Распахнутые отчаянием глаза против воли продолжают смотреть, как острые клыки с упоением погружаются в податливую плоть, вырывая из горла Тианы пронзительный вопль… Астарион вскочил, хватая ртом бесполезный воздух, и вцепился в спутанные, припорошённые сухой пылью волосы, с облегчением ощущая в теле свободу движений. Окружающее плыло, всё ещё мешаясь с чудовищными образами кошмара. Тени продолжали складываться в ненавистное лицо, а в ушах звучали застывшие отголоски женского крика. Под рукой что-то шевельнулось. Астарион отпрянул, а затем с исступлением уставился на мирно свернувшуюся рядом на лежанке Тиану. Эльфийка сонно ворчала, потревоженная его движениями, и пыталась спрятать оголившееся плечо обратно под шерстяное одеяло. Рука было потянулась, ведомая желанием помочь, но так и не посмела её коснуться. Расслабленное лицо, прикрытое огненными прядями растрёпанных волос, казалось таким умиротворённым. Конечно, она спокойно спала, ведь и на долю не осознавала всю грозящую ей от их связи опасность. Тихо посапывала ночами ему в плечо, ведь никак не могла понять, насколько искорёженным и мерзким существованием была наполнена его прежняя «жизнь». Насколько грязными были его изначальные помыслы о ней. Если бы она только знала… Если бы Тиана знала, он бы никогда уже не поймал на себе тот её взгляд, от которого порой казалось, что его давно умершее сердце делает слабый удар. Астарион скривился, быстро поднялся и выскользнул наружу — последовавшая за ним из кошмара вонь отчаянья отравляла и без того затхлый воздух древней шаритской твердыни. Встав у края пропасти, он заскользил отстранённым взглядом по потокам лавы, огненным воском ниспадающим в бездну, по плачущим каменным крошевом исполинским изваяниям Шар, и легко отыскал искорку лагерного костра, у которого отдыхала остальная часть их отряда. Там спала бы сейчас и Тиана, не последуй она за ним, в который раз легко доверившись его обольщению. Такая привычная игра, глубоко въевшаяся ему в кости и всегда ведущая к кошмару. Сколько раз он это проделывал? Сколько улыбок, обещаний, поцелуев и признаний дарил своим любовникам, прежде чем обречь их на мучительную смерть? Воспоминания обожгли язык желчью, а ногти до боли проскребли по коже. С Тианой всё будет иначе. Всё должно быть иначе. Он просто не может потерять её. Потерять это странное, тихое и хрупкое — порой безумно пугающее, но чертовски приятное — чувство, возникающее рядом с ней. И он найдёт силы, чтобы не допустить этого.